Поговорим без слайдов. Художественная проза о бизнесе и людях

Глава 3. Как мне ваш город

А вот как мне ваш город. В первый же день питерского проекта я познакомился с Залманом Шиманским – хозяином холдинга, купившего у нас компьютерную систему за несметную кучу лимонов. Первым делом, Залман притащил меня не на производство, а в музей одного экспоната. Красный «Запорожец».

– Ещё два года назад я ездил на нём. – играл в экскурсовода Залман, – А сегодня мы номер один в отрасли, и я даже могу себе позволить твою систему. Что будет завтра – неизвестно. Пусть эта вещь стоит здесь, как символ истока, с которого всё начиналось.

– Ой, а можно я сюда свою «Оку» пригоню? Я на ней из Тольятти в Москву примчался консалтинговый мир покорять.

Залман хохотнул и продолжил экскурсию. Надо будет спросить у его финансового – что значит это «Ха-ха». Типа «отличная идея?!» Или «Москвичи все ебанутые»?

– Ты действительно впервые в Питере и этот день – сегодня? – спросил Залман уже в своём кабинете.

На моё «Ну, да» еврейские глубоко посаженные глаза загорелись таким огоньком, что я подумал: «То-о-о-о-о-олько не стриптиз!». «Почти!» – сказали глаза. Через пять минут экзекьютив смолтолка в кабинет зашла Антонина. С первого брошенного на неё взгляда было видно, что клетки предков этой девушки во время зачатия боролись, вопреки традициям, не на жизнь. Сперматозоиды хотели только мальчика. А мамины: «только фотомодель, как я, и точка!» В результате родился и вырос великолепный компромисс: правильные женственные линии через пару-тройку лет готовы стремительно расплыться. Высокий лоб уже сейчас просит обратить внимание на ум. Походка и басистый голосок – как пятая колонна маскулинности засевшая в довольно-таки сексуальной личности.

Залман сказал, подписывая какую-то бумажку размером с почтовую марку:

– Дима, кроме Тони, тебе никто и никогда не покажет Питер с правильной стороны.

Правильная сторона начиналась с поездки на катере по Неве. В принципе, путешествовать в компании с девушкой, на которую все оглядываются, приятно было бы даже в Тынде. Но когда вокруг нашего катера стал сужать круги другой, это напрягло. В конце-концов оба судна оказались пришвартованы друг к другу волосатыми ручищами преследователей. На каждой красовались татухи с именами. Что было весьма удобно – сокращалось время на церемонию знакомства хотя бы с их стороны.

– Я прошу прощения, – начал диалог самый круглый из мужчин, внешность которых я неожиданно для себя самого охарактеризовал словом «нефтяники», – просто хотелось засвидетельствовать своё почтение Тонечке. Тонечка, здравтсвуй! Да выключи ты эту дырмоту, – крикнул он уже рулевому.

– Здравтсвуйте, Евгений, – ответила Тонечка в образовавшейся тишине.

По не совсем трезвому лицу Жени было видно, что на него нахлынули воспоминания. В основном негативные. Вдруг он обернулся ко мне и начал назидательную цепочку невнятностей:

– Извините, что прервал ваш отдых. Я только хочу предостеречь вас: Тоня – очень хорошая девушка. И вы влюбитесь в неё так же, как и я год назад. Но секса не будет! И поцелуев не будет. Её даже за ручку нельзя будет взять, понимаете?! Работа такая – эскортница! Я бы всех тварей, которые эскортом занимаются… я бы знаете, что с ними сделал… Вы понимаете, это не честно. Вы заплатили огромные деньги. За то, чтобы в аэропорту вас встретила вот такая красавица. И что толку?! Ты приходишь в отель и там дрочишь, как и каждый вечер до этого. Но только теперь у тебя в башке этот смех, бля, искусственный. Эти волосы, сука, настоящие. Понимаете… Она вся – настоящая. А внутри – искусственная. Любая проститутка – честнее и важнее, чем ты, – зарычал Женя уже в сторону Тони.

Один из нефтяников проговорил что-то вроде: «Ну всё, Женьк, ну высказался, ну и не мешай теперь людям».

Татуированные руки отпустили нас. Катер преследователей начал быстро удаляться течением. Пока они с четвёртой попытки не завели мотор, мы слышали отрывки:

«Жека, все бабы – сучки», «Некоторые – сучее остальных…» Реплик Жеки было не разобрать. Кажется, их сдавливал микс рыданий и рычаний.

Когда мы оказались на твёрдом берегу, я спросил Тоню:

– Приятно, наверное, такие отзывы о своей работе перечитывать?

В ответ я получил предсказуемо-красивый глазной закат. Тоня объявила:

– Дальше по программе у нас ресторан «Икра». Корпоративная карта – Залман угощает.

– Тоня, спасибо, конечно, но с городом я предпочитаю знакомиться с низов.

– С каких низов?

– С таких, где карты не принимают. Так что, спасибо за едва вспыхнувшую нотку свидания. В офисе увидимся как-нибудь. Ты же не эскортница уже. Или… корпоративная, на повышение пошла?

– Вообще-то, я финансистка по образованию, – крикнула Тоня мне вслед.

Я остановился, отмахнулся от десятка комариков жужжащих «Прогулки на катере. Каналы. Выход в Неву. Недорого!» и спросил Антонину:

– В каких стандартах амортизацию пересчитывают, если меняется ликвидационная стоимость?

Ответ был молниеносным:

– В российских – никогда. В международных – всегда.

Даже на расстоянии «уходящего мужика» я прочитал в Тониных глазах решимость доводить любое, даже самое бессмысленное, дело до логического кончика. Гость же не выгулян!

В общем, я взял Тоню на первый в её холёной жизни псевдоподпольный концерт. Чтобы попасть туда, мы вошли в (о боже!) двор-колодец. Я понял, что эти вот по периметру закрытые дворы – они и есть Питер. В них подполье. В них драки. В них съемки фильмов про драки и подполье. В них очереди на подпольный просмотр фильмов про драки и подполье…

И вот мы внутри. Лучше всех наше сборище описал бы Горький, если бы оставался вечно пьяным. Тонино голубое платье, запятнанное алыми маками, привлекало публику так, что Лёня Фёдоров, если бы выглянул сейчас из-за кулиски, обиделся бы и уехал. Но он вышел. В зелёной алкоголичке. Кучерявый разбойник с гитарой. Все взоры на него:

«Я сам себе и небо, и луна,

Голая довольная луна,

Долгая дорога, да и то

Не моя…»

Я посмотрел на Тоню. Она была в оцепенении. Словно увидела машину маньяка, мчащуюся прямо на неё в ночи. Ещё чуть-чуть, и она побежит от неё, как и полагается, прямо по дороге. Прыгнуть в кусты, убежать по газону – это для слабаков, конечно.

«Там меня любили, только это

Не я».

Тоня заплакала. Видимо, этот концерт – сильнее «Икры».

Когда мы выходили по «дну колодца», Тоня звезданула осклабившегося на неё пьяненького. Сделала она это не вполне гуманно. В явной диспропорции его невинному «О какая!».

Уже на нормальной туристической улице она стрельнула сигаретку у довольного прохожего. Затянулась и сказала мне заикаясь:

– Я всегда думала, что АукцЫон – это какой-то балаганный супрематизм под гармошку. Фёдорову не нужно петь с этими паяцами. Пусть поёт именно так. Именно здесь… Именно про меня.

Я молчу. В общении с женским полом этот навык, пожалуй, определяющий.

Докурив, Тоня произнесла сакраменталочку: «Ой, извините, кажется, я случайно заговорила на питерском. Давайте, что ли, текилки ебанём?!»

Белая ночь уносила такси, внутри которого болталась непристёгнутая Антонина, внутри которой плескалась не закушенная текила.

Им вслед смотрела рюмочная, внутри которой сидел наконец-то снова ставший незаметным ваш непокорный слуга, внутри которого бурлил коктейль из самых иррациональных и экстремально-взбалмошных мыслей.

На следующий день я позвонил Залману и сказал, что забираю у него Тоню. Я готов был послушать, как он орёт. Вместо этого едва различил в трубке довольный кхек:

– Дима, я согласен. Но помни: такую девушку поближе положишь – подальше возьмёшь.

– Так ты специально её со мной познакомил, чтобы переложить подальше?

– Да нет, просто чего такой умнице бумажки у нас тасовать. Работа у вас – это окно в мир, если я не ошибаюсь.

А нужно было ещё добрать человек девятнадцать. Оказалось, что питерцам можно легко назначать встречу на 23:00. Тяжёлая и интересная первая неделя. Утром субботний самолёт. Мирно плещется фонтанчик. Вижу из своего эркерного окна, как несётся пустой троллейбус. Я на втором этаже. Так что, усы этого тралика пролетают прямо на уровне глаз. Пролетают, выбивая огромный сноп искр. Как старинная магниевая фотовспышка.

Всё, Москва, я возвращаюсь. Ненадолго.

Рейс Пулково – Шереметьево

Большинство считает, что бизнес-классом летают снежные королевы с ручными собачками и снобы в «Пол-шарках». Но со мной там всегда сидят какие-нибудь чудики. Вот и в этот раз «повезло». Сижу у окна. Никого не трогаю. Закрылся от мира книгой. Боковое зрение докладывает: чел с диагонального сиденья встал, потянулся в проходе и уставился на то место, где должно быть моё лицо. Господи, он начал приближаться. Ну не-е-е-ет. Сейчас он спросит: «А о чём эта книга, брат?». Лучше бы я уснул!

На расстоянии пятидесяти сантиметров от твёрдого переплёта назойливый пассажир проговорил робко:

– Мне это очень приятно!

– Что именно? – спросил я, со вздохом выглядывая на пришельца.

– Вы – первый читатель моей книги, которого я вижу живьём.

Передо мной стоял знаменитый «писатель-актёр» во плоти. В те годы гастрольные театры его только начинали ненавидеть. «Приедет только он и шарфик» – говорили они.

Он сел рядом, перенаправил логистику кормления и наливания в новую точку. Мы составили субъективно-лженаучный рейтинг российских городов по уровню концентрации красивых жительниц на квадратный (или овальный – не помню точно) километр. Тюмень – его кандидат – заняла первое место. Моя протеже Самара довольствовалась почётным вторым.

Вместо автографа в телефоне моём до сих пор значится скромное «Женя».

Глава 4. Фен

Ангел посмотрела на меня впервые за ту ночь с интересом. Смахнула светящуюся чёлку с испорченного наглым угрём лба и сказала:

– Вы сейчас вот прямо об этом городе рассказываете? На Неве который? Как же скучно я тут живу! Ну так что там с Тоней? Не томите!

В компании, которую я приехал создавать, Антонина стала второй сотрудницей. Быстро появилась и третья, и четвёртый… Очень разные люди с одинаковым подходом к делу: сначала научите меня. Потом я, может быть, поработаю. Или свалю. Если коротко, разница между питерскими сотрудниками и московскими равна примерно полторы пропасти. Ум, честь и совесть – есть. Огонька и «а может, о как сделаем?!» – нету.

Вот пример. Рыжая девушка. Разбирается в логистическом учёте. Образование – конфетка. Работала там, откуда не уходят. Потому что платят. Тчк. Мне всё понравилось. Но моё «мы с вами свяжемся» она прервала вот так:

– Да ничего вы со мной не свяжетесь. Скажите сразу: что во мне не так?!

– Хребта на тебе нет, девочка, – прохрипел я ихтиандром. Испугалась и убежала, как от юродивого. Впрочем, почему «как»?

Учитывая всё выше и ниже сказанное, Тоня стала эдаким теневым лидером нашего коллектива. Не в том смысле, что её все слушаются, а в том, что все её жалеют. Пиздастрадальческий образ в той или иной степени присущ каждому питерцу в принципе. Того, кто умеет ныть жальче всех, ждёт почёт и уважение.

Вместо эмпатии у них беседы.

Вместо «доложить» – «замолвить словечко».

Вместо бюллетеня – необъяснимое суточное недомогание.

Вместо задиристой любви – длинная гранитная тоска.

Смеха от Тони никто не слышал. Только на лестничной клетке-курилке можно было периодически видеть, как две-три дамы вокруг неё поплакивают во вселенский затяг.

Чтобы не свихнуться, я позвонил рыжухе и позвал её на свидание. Ожиданий было ноль, но она внезапно согласилась.

Мы сходили в «подпольный-а-какой-же-ещё» джаз с пахнущими исподним потом танцовщицами. Накирялись там. Вышли и увидели на пересечении Лиговского с Захарьевской, прямо напротив военной прокуратуры, открытый блок регулировки светофоров. И начали… регулировать! Машины, недовольные новой системой управления движением, сигналили нам. Из одной даже выскочил кулачище с буквами «ЖЕНЯ». Я пригнулся и увидел рядом с ним на пассажирском сиденьи (гадом буду!) Тоню.

Подумать об этом не успел, так как следом за Жениной иномаркой к нам подъехала милиция на простом классическом ГАЗике. Мы хотели дать дёру. Но улицы были завалены слабопроходимыми сугробами.

Так что, милиция прямо из своего окошка сказала мне:

– слышь, парень, ты силы-то рассчитывай. Вы ж поди не ели ещё ничего?!

– никак нет… ещё…

– садитесь, до ресторана подбросим.

И они нас просто подвезли к рестику… Я вышел из «жёлтенькой кареты», галантно подал своей даме руку. Официанты сбежались на веранду… Говорю им: «Кухня ещё работает?!»

Жердь-мужик-хостес: «Базара нет, начальник! Накроем в лучшем виде!»

Итак, ужин. Ресторан пуст (не пятница) … После отлучки в туалет, я сел уже не на свой, а на её диванчик. Забив на десерт, мы целовались… Само собой предложил ей ночёвку в своём логове с фонтаном. Девушка согласилась, но «Только, если у тебя есть фен!»

А у меня не было фена. Поэтому мы несколько ночных часов искали круглосуточный магазин электроники в дождливом постперестроечном мегаполисе. Таксист офигевал от нашего загона. Счётчик тикал не только в салоне, но и в карете нашего либидо. В карете, которая с каждой секундой грозила превратиться в тыкву усталости и дружеских засыпашек в стиле «завтра же на работу». В конце концов, таксист продал нам фен своей спящей и ничего не подозревающей жены.

Он высадил нас не у парадной, и даже не у подъезда, а там, где есть выемка для остановки. Накануне снега выпало чуть больше, чем нужно коммунальщикам. Поэтому улицы в центре не только не освещались, но и не убирались. Словно инсталляция в память о блокадных днях. Добираться до дома пришлось по скользким натоптышам дневных непосед.

Помните сцену из «Трудностей перевода», где Мюррей берёт Йохансон за пятку и так они и дрыхнут? Мне в ту ночку даже пятка не досталась. Довольствовался её правой (это важно!) пятернёй. Утром просыпаюсь от гула реактивной фено-турбины в ванной. Моя неспокойная временная подруга стоит там согнувшись в три погибели, свесив рыжие пряди до пола. Короче, наводит марафет.

Крикнул:

– Доброе утро, плакучая ива!

В ответ получил визг:

– Ааа-ааа! Не смотри на меня, пока я не накрашусь! Ааа!

Чтобы принять человеческий облик, ей понадобилось всего-то 1 час и каких-то 40 минут. Ещё в юности я обнаружил, что женщины постоянно смотрят на других женщин. Взгляды – оценивающие, примиряющие на себя всё то, что надето, выросло, накручено на других.

После этого свидания стало ясно: многие из вас, милые вы наши, тратят 7% своей жизни на то, чтобы подготовиться к гипотетическому получению внутригендерного аппрува. Вопрос из переполненного озадаченными мужчинами зала: а зачем он вам вообще – этот одобрямс?

В то утро я и капуше этой сказал о том же:

– Слушай, ты красивее в тыщу раз, когда естесственно-растрепанная. Для кого ты мажешься? Для баб? Так у них с тобой детей-то общих не будет! За это время можно полкнижки прочитать…

Никогда не догадаетесь, что она ответила с каким-то первобытным гневом в лице и с огромным недоделанным морковным рогом на макушке:

– Ты со мной встретился из жалости!

– ???

– Из-за того, что у меня на правой руке четыре пальца!

Тут она выставила свою «четверню» прямо перед моим носом. Я удосужился пересчитать – времени было достаточно. Действительно – четыре! На ум полезла шутка про то, что Мики-Мауса сделали трёхпалым, чтобы сэкономить чёртову уйму денег…

– Ты… – закипала она всё больше – ты даже не заметил это?! Ты всю ночь держал эту руку и не заметил ТАКОЕ?! Хребта на мне нет?! Ну-ну!

«Дорогая Ива, – хотелось возразить, – я ведь как-то не на это обращал внимание, когда лежал с твоим телом в одной кровати…» Но не успел. Она покинула меня. Красивая, напомаженная, нетронутая, тронувшаяся, готовая утереть нос каждой встречной…

Как сказал вчера Залман, «Есть два вида ошибок: твои – и природы.

Так вот, природа свои никогда не признаёт».

Ни одно свидание в моей жизни не переплюнуло то самое, если честно.

Кажется, я подсел на троллейбусные вспышки. Не нейтрализатор из «Людей в чёрном», но эффект похожий – память остаётся, чувства обнуляются.

Снова в небе между Пулково и Шариком

Кресло бизнес-класса усыпляет. Но сосед рассказывает свою историю несмотря на мои не смотрящие никуда захлопнутые веки.

В каждом классе должен быть свой Вовочка. В нашем эту роль играл я. Выходим мы, значит, после последнего вечера встречи выпускников. А меня распирает прям, похвастаться хочу, говорю:

– Ребята, сбылась мечта детства. Я только что… с девушкой… в школе!

Все начали отворачиваться, цыкать на меня. Ну, как всегда, короче. И я, как всегда, не обращая внимания, всё равно рассказываю:

– Да не парьтесь! Всё в рамках закона! Выпускница – тётя взрослая! А знаете, как всё начиналось?! Снимаю я как-то в Самаре путану. Ну слово за слово, хером по столу. Оказалось, она закончила нашу же школу и… Вон как поднялась! Мы тогда с ней до утра сидели, под винишко вспоминали школьные годы чудесные. Я свои. Она свои. Общих преподов обсудили. И так хорошо с ней было, ребят. Вот никогда и ни с кем ещё так не было. Даже до секаса дело не дошло оплаченного. А Олька тогда и говорит: встречаемся в Октябрьске на вечере встречи и я те прям там должок отдам. У нас у обоих такой гештальт был, оказывается.

И тут самый умный из нас, Владик-ботаник, говорит:

– Вовик, мы тебя поздравляем, конечно. Но, мне кажется, или ты сейчас не знаешь, что делать дальше?!

– Знаю. Надо бухнуть, ребят!

– Неправильный ответ, Вова, как всегда. Тебе сейчас настоятельно рекомендуется проводить Олю из школы.

Бля, я так быстро развернулся и побежал обратно, в школу.

Владик ещё крикнул мне:

– Портфель помоги ей нести, не забудь!

Эй, парень, ты спишь, что ли? В общем, мы поженились. Прикинь?!

Глава 5. Проколы

Ангел смотрела сквозь меня усталым лицом, повешенным на два бледных кулачка. Казалось, она с большой задержкой переваривает мной рассказанное. Лично мне от собственной болтовни было тепло. Периодически я изображал маньяка в распахнутом плаще. В смысле, жестом предлагал её согреть посредством объятий. Гордая Ангел трясла головкой-светильником и просила продолжать мои истории.

Я встретил свою первую питерскую весну в режиме противостояния собственному коллективу. Средь нас созрели три брильянтика: два мальчика и одна умнейшая баба. Утята выросли, надели синие пиджаки, взлетели из нашего болотца и взяли курс на Москву.

Из таких потом вырастают трудоголичные аудиторы, способные съедать на завтрак нервы любого топ-менеджера страны. Таких людей мало. Настолько мало, что иногда проще взять их на работу, сразу выдав им золотой парашют, чем долго и больно объяснять, почему у нас кривой учёт.

Когда ты собеседуешь таких людей, сознание рисует картину того, как ты сам, спустя несколько лет, отправляешь им своё резюме. Се ля ви, ёпта!

Вы спросите: а в чём противостояние? В том, что питерцы не понимают, чем эти синие пиджаки лучше них. «Мы вместе толкались в переходе с Маяковки на Восстание, а теперь… у каждого из них водитель, а мне снова проходку покупать?!»

Я вышел из офиса в 23 с чем-то. В башке гудел нудёж… или нудел гундёж? Неважно! Резко захотелось, знаете, вот прямо дна-дна. Флёр западности этому городу отчасти придавали пританцовывающие у булошных Суворовского проспекта девушки-прости-господи-нас-всех.

Вжжжжух, и вот одна из них сидит на Ковенском. Пялится на мой фонтан. А вы ведь помните, что это не фигура речи и не мачизм, да? У меня дома настоящий фонтанчик с каменной жабой. Едем дальше.

Разглядываю девушку. Исколотое тело. Огромные зрачки. Ни о каком либидо с моей стороны, разумеется, речь не идёт. Она еле держалась на стуле и, наверное, впервые рассказывала кому-то свою 19-летнюю жизнь. Всю. Мне одному. А я записывал. В мозг. Зачем?

То была вполне себе российская история про то, как мать её не любит. Как отчим её насиловал. А мама приедет из Лысьвы через две недели, и нужно успеть сделать две вещи:

1. Просохнуть.

2. Придумать легенду о том, где доченька сейчас трудится.

В этом чек-листе не было ничего про «закрасить проколы».

Я слушал, слушал и впервые проклинал родителей за этот дар. Давно бы перебил и… где же троллейбусная вспышка, когда она так нужна?

Сбежал на кухню. Сделал несколько гигантских водочных глотков. Нужно было возвращаться туда, к фонтану, и… что-то решать.

– Дима, – взмолилась она, – мне нужна доза. Помоги мне её купить. Пожалуйста! Всего лишь 300 рублей. Просто иди рядом, чтобы я не упала.

На самом деле она сказала «314». Но мне до сих пор кажется, что я ослышался.

И мы пошли. Сначала было интересно. Староневский открылся с совершенно новой стороны. Столько притонной грязи и несуществующих в обычной жизни людей я, наверное, не видел с тех пор больше никогда. Серые лица. Никто даже не смотрел на меня. Я, в куртке аллигаторовых заплаток от Армани, не представлял для них никакого интереса. Только она – зрачки, как пропуск. Такой человек заплатит здесь и сейчас.

Запомнился один, ну совсем киношный, персонаж. Мы открыли дверь в очередной притон и прямо перед нами стоял огромный, под два метра, старик. В красном толстом халате и, как мне показалось, с посохом. Лицо его покрытое землянистыми пятнами, было бездвижно. Маленькие чёрные глазки способны были пригвоздить любого. Казалось, он тут всем управляет. Ещё казалось, блин ну что он сделает, если я что-то сделаю не так? И ещё казалось: да ну на хер проверять это.

Каким-то глючным образом, я сравнил в тот момент Старика с Залманом Шиманским. Мой клиент был коротышкой, но тащил этот город вверх. Здесь же пахло потом, старостью и улицами разбитых на хуй фонарей. У Шиманского пахло завтраками, духами финансисточек, исписанными вдоль и поперёк маркерными досками. Залман пошёл в бизнес прямо из аспирантуры, минуя ненужные этапы убийств и грабежей. Он тоже примораживал людей своим взглядом. Но размораживаться не хотелось. Любая встреча с ним, любые полторы минутки разговора по телефону обогащали тебя на целый мешок мудрости. Например, что бы он сказал, если бы увидел меня шляющимся по достоевским местам. Ну, во-первых, он бы не удивился. Сказал бы что-то вроде «Деньги – они как дети. Когда научатся тебя обманывать, значит выросли».