- -
- 100%
- +
Глаза боятся
Срочным письмом Иван Никитич был вызван в городок Черезболотинск, расположенный в полутора часах от Петербурга, если ехать по железной дороге.
– Странное письмо, – сказал он своей Лидушке, зайдя в гостиную и застав жену за повязыванием банта на головку их трехлетней Сонечке.
– Отчего же оно показалось тебе странным?
– Да вот, послушай, что тетушка пишет: «…желала бы обсудить с тобой, Иван, одно непростое дело, совета в котором от тебя не ожидаю, но желаю непременно и безотлагательно уведомить. В письме излагать суть я не возьмусь, поэтому нам надобно переговорить лично. Не откладывай визита и приезжай как можно скорее, потому как не знаю, что и думать теперь по поводу завещанного тебе наследства». И как это понимать? Как будто она желает изменить завещание? Уж не обидели ли мы ее чем-нибудь? Не похоже это на Елизавету Андревну.
– И то правда, совсем на неё не похоже, – согласилась Лида, терпеливо принимая из рук Сонечки сдернутую с головы ленту. – Мы ведь были у нее в гостях в начале лета, и все, кажется, было чудесно. И что же, ты поедешь?
– Cегодня же дневным поездом и отправлюсь, – решил Иван Никитич. – А если тетя желает моего общества, то, пожалуй, останусь там переночевать.
– Пливези мне зайчика! – решительно потребовала Сонечка.
Обещав кланяться тетушке, не тревожиться понапрасну, не простудиться в поезде, во всем разобраться и привезти зайчика, Иван Никитич отправился на вокзал. Поскольку тетушка была любимая, он по дороге заехал к «Жоржу Борману» и приобрел изящную жестяную коробочку со свежайшими бисквитами за 55 копеек, потом решил, что этого будет мало, и купил еще шоколадных конфет на пятьдесят копеек. Вооружившись сладостями, он двинулся в путь и к пяти часам вечера благополучно прибыл в Черезболотинск.
Сойдя с перрона, Иван Никитич решил не брать извозчика, так чудно хорошо было на улице после тряского и шумного вагона. Он, хоть и ехал вторым классом, но изрядно утомился от долгой дороги. Подхватив саквояж, Иван Никитич уверенно зашагал в направлении Рождественской улицы, где тетушка жила в собственном деревянном доме, окруженном небольшим садом. Стояли первые осенние дни, еще теплые, ласковые. В листве за заборами уже проглядывали кое-где желтые и красные язычки, яблоки тяжело висели на ветках и в воздухе витал легкий пряный запах, который всегда чувствуется в эту пору. Десять минут бодрой прогулки, и Иван Никитич был уже на месте. Он решительно толкнул калитку и, не пугаясь свирепого Полкана, сидевшего на цепи и встретившего гостя громким лаем, прошагал по дорожке к дому. Первым тут ему повстречался Трофим – высокий мужик с седеющей уже бородой и длинными ловкими руками, который выполнял для хозяйки все тяжелые работы, смотрел за садом и вообще за порядком.
– А, это никак вы, Иван Никитич. Барыня Лизавета Андревна сказала, что может племянник пожаловать. Доброго здравия! – почтительно приветствовал гостя Трофим.
– Здравствуй, Трофим! – Иван Никитич остановился и с удовольствием огляделся по сторонам. Как же хорошо здесь! Покойная тишина разлита вокруг дома, яблоня клонит ветки к земле под весом спелых плодов, тут же врыта скамеечка. Вдоль дома высажены живописными рядами пушистые астры, торчат стрелы гладиолусов. Дорожка чисто выметена, а деревянные наличники, видно, совсем недавно наново выкрашены белой краской.
– Экая тут у вас лепота! – от души похвалил Иван Никитич, а про себя подумал: «Жаль будет, если тетушка передумает и не оставит мне этого дома. Я всегда любил его!»
– Да вы проходите в дом, барин! – пригласил Трофим. – То-то Лизавета Андревна будут рады. А то все места себе не находят.
Елизавета Андреевна, и правда, как-то даже чрезвычайно обрадовалась Ивану Никитичу. Обиженной она вовсе не выглядела. Уж не больна ли? Но особых перемен во внешности тетушки Иван Никитич не обнаружил. Она была такой, как прежде: не слишком худа, но и дородной не назовешь. Двигалась бодро, не по возрасту порывисто. Платье носила удобное, простое и туфли на плоской подошве, на мужской манер. Седые волосы аккуратно убраны под чепец. Очки, сдвинутые на кончик носа, блестят с лукавым вызовом. Только вот что-то очень уж взволнована.
– Приехал, приехал-таки! – все повторяла она, сжимая руку племянника сухими ладонями. – Это сколько же мы не виделись? С июня, должно быть. Я и потом вас ждала, а вы так и не выбрались! Как Лида, как Сонечка?
– Все благополучны, слава Богу. А мы и собирались к вам, любезная Елизавета Андреевна, да все откладывали.
– Может, и к лучшему, что откладывали, – покачала головой тетушка. – Тут ведь у нас не все ладно стало.
– А что же неладно, Елизавета Андреевна? – удивился Иван Никитич, оглядывая знакомую обстановку гостиной. – Я смотрю, у вас все по-прежнему: спокойствие и уют!
– Все это, Ванечка, потом! – отмахнулась Елизавета Андреевна. – Обещай мне только, что непременно останешься ночевать. Мне с тобой переговорить необходимо.
– Что за тайны такие, любезная Елизавета Андревна? – Ивану Никитичу совсем не понравился тетушкин беспокойный взгляд и ее общая озабоченность.
– Потом, потом. Сейчас доктор приедет. Да и тебя с дороги надобно чаем напоить. А доктор, Ванечка, у нас новый теперь, молодой. Полгода только как приехал из Петербурга. Впрочем, я довольна, он толковый молодой человек.
В столовой все было без изменений: большой круглый стол, покрытый белой крахмальной скатертью, самовар, резной шкаф темного дерева. Иван Никитич вручил хозяйке коробочку с бисквитами и кулек конфет. Стоит отметить, что последний за время пути значительно потерял в весе.
К удивлению Ивана Никитича, в столовую явилась незнакомка. С первого взгляда и не поймешь: дама или прислуга. Лет сорока, одета и причесана по-простому.
– Хочу представить тебе, Ваня, Елену Павловну, – заулыбалась тетушка. – Аксинья-то, прежняя моя девушка, замуж вышла и уехала. Я, помнится, письмом тебе сообщала об этом. Теперь вот Елена Павловна со мной. Я в ней нашла не только помощницу по хозяйству, но и компаньонку.
– Как же, как же, припоминаю, вы мне писали, – кивнул Иван Никитич. Елена подошла к племяннику хозяйки как равная: не стала делать книксен, а решительно протянула руку.
– Добро пожаловать, Иван Никитич! Должно быть, Елизавета Андреевна сообщила вам, что раньше я была гувернанткой. Но с детьми бывает тяжело управляться. Я решила подыскать более спокойное место. И вот уже месяц, как я у вашей тетушки. Лучшего и пожелать было нельзя!
– И мне с Еленой Павловной повезло. Мы и книги вместе читаем, и давеча вот на постановку Чехова выезжали вдвоем. Хорошо у нас сложилось.
– Я рад, – поклонился Иван Никитич.
Стали садиться за стол, и как раз прибыл доктор. Ивану Никитичу представили и его. Лев Аркадьевич ему понравился: он был примерно тех же лет, что и Иван Никитич, с внимательным веселым взглядом, подвижный и наряженный в забавный зеленый в клетку пиджак, каких у провинциальных докторов не ожидаешь увидеть.
– Отрадно, что родственники не забывают Елизавету Андревну! – заговорил он, по-свойски подсаживаясь к столу и принимая из рук Елены чашку горячего чая. – А то тут у нас странные события происходят в последнее время. Правильно ли я говорю, Елизавета Андреевна?
Елизавета Андреевна посмотрела на доктора так, как будто его слова могли ее обидеть, молча поджала губы.
– Вы, Лев Аркадьевич, не так давно окончили медицинский курс, и все еще меряете жизнь по учебнику, – мягко сказала Елена Павловна. – Мужчинам вообще свойственно полагаться в большей степени на опыт практической деятельности. Женщины деликатнее устроены и глубже чувствуют. Оттого и склонны верить в необъяснимое.
– Уж не занялись ли вы, любезная Елизавета Андревна, модным нынче спиритизмом? – удивился Иван Никитич. Он рассчитывал, что тетушка хоть улыбнется, но она только серьезно посмотрела на него и пообещала:
– Я вечером с тобой, Ванечка, переговорю tête-à-tête.
За чаем с привезенными бисквитами и домашним яблочным пирогом, который оказался не в пример вкуснее покупных сладостей, говорили потом на темы, которые интересовали хозяйку: о последних театральных постановках, об урожае яблок и слив, о новом рецепте засолки огурцов, о поселившемся в огороде кроте, об окотившейся кошке в доме Льва Аркадьевича, о бывшем воспитаннике Елены Павловны, который всякий раз придумывал смешные отговорки лишь бы не заниматься латынью. Откланиваясь, доктор пригласил Ивана Никитича назавтра не обинуясь забежать на чай.
– Настоятельно приглашаю заглянуть! – Лев Аркадьевич с намеком блеснул стеклышками очков в сторону Елизаветы Андреевны, отвлеченной по счастью укрыванием пирога большим, нарядно расшитым полотенцем.
– А! Понимаю, – кивнул Иван Никитич. – Непременно завтра загляну к вам.
Проводив доктора, Елизавета Андреевна объявила Елене, что та может идти отдыхать, а Ивана Никитича по-родственному пригласила пройти в свою комнату. Они уселись в кресла, стоявшие одно напротив другого подле окна.
– А тут ничего не меняется, – Иван Никитич обвел взглядом ряд портретов на стене, бюро со стопкой писем, этажерку, покрытую кружевной салфеткой, полки с рядами книг. – Вы, тетушка, все романы читаете?
– Я, Ванюша, свою библиотеку регулярно пополняю новинками. Только о литературе, мы с тобой, голубчик, потом переговорим. Я ведь тебя не случайно так срочно вызвала к нам, в Черезболотинск.
– Да что же у вас такое стряслось, любезная Елизавета Андревна?
– Боюсь, что ты мне не поверишь. Как вот и Лев Аркадьевич не верит. Смеется надо мной, старухой. Одна Елена меня понимает. Но полагаю, что с тобой я должна непременно обо всем этом переговорить, ничего не утаивая. Ты ведь хорошо знаешь, Ванечка, что я хочу этот дом тебе отписать. Признаться, я очень люблю этот дом и сад. Как представлю себе, что чужой сюда въедет, все тут поменяет, яблони мои повырубит, так аж плакать хочется. Одна мысль меня утешает, что вы с Лидочкой и Сонечкой будете тут жить, и хоть в первое время продавать дом не станете. Я понимаю, что тут надобно будет произвести перестановку. У вас дочка, ей надобно комнату, кроватку, игрушки. А там, даст Бог, и еще дети будут. Пусть тут все поменяется – это не важно. Лишь бы в доме свои жили. И чтобы за садом хорошо смотрели.
Ивану Никитичу был тягостен этот разговор. Он давно знал о завещании тети, и ему приятно было, что дом она оставляет ему, но вместе с тем по-детски представлялось, что Елизавета Андреевна будет всегда. Иначе кто же станет присылать им в город банки варенья и соленых огурцов? Кто станет журить за непрочитанный роман? Кто будет ждать летом, сидя на веранде над томиком стихов?
– Загородная жизнь мне по душе, – заверил тетю Иван Никитич. – Впрочем, не хотелось бы торопить события! Не рано ли вам, дорогая Елизавета Андревна, задумываться о том, что, Бог даст, будет еще так не скоро?!
Елизавета Андреевна с благодарностью пожала племяннику руку, посмотрела на него полными слез глазами.
– Так вот о чем, Ванечка, в этой связи я хотела с тобой переговорить. Ты мне, надо думать, не поверишь, а вот Лидушку твою это может напугать. Но я вас, дорогие мои, обманывать не хочу. Скажу как есть. Дом мой стал нехорош.
– Это как же нехорош? – не понял Иван Никитич. – Крыша что ли протекает? Или жук какой завелся в стенах?
– Если бы жук, – вздохнула тетушка. Помолчала, еще раз вздохнула. – Ох, Ванечка, ты не смейся надо мной. Я тебе скажу. Привидение тут у нас стало являться.
– Привидение?! – Иван Никитич, который давал себе слово наперекор тетушке не засмеяться, громко фыркнул от неожиданности. – Это в каком же смысле привидение?
– Натуральный призрак. Бестелесный, – уточнила тетушка.
– Где же вы его видели?
– Вон там, за дверью. Уже дважды.
– И что же оно…? Как выглядит?
– Все, как описано в книгах, – вздохнула Елизавета Андреевна. – Не зря ведь писатели единодушно упоминают, что призрак является в белом саване до пят, лица не разобрать, черты его туманны, как и весь облик этой сущности. В руке оно держит свечу. Сначала раздается стук. Два или три раза. Тук, тук-тук. В воздухе веет холодом. А потом оно является.
– И что же оно делает?
– Стоит и смотрит.
– Молчит? Или знаки какие подает?
– Молчит. А что знаки? Оно и само знак. Знамо дело, Ванюша. Нехорошо стало в этом доме. И как теперь такое дурное наследство тебе оставить?
– Ну, тетушка, такого я уж никак не ожидал! Привидение! – Иван Никитич развел руками и даже не нашелся, что еще можно сказать по этакому странному поводу. Ни он сам, и никто из его родни или знакомых никогда о встрече с бестелесными призраками не рассказывали, и он решительно не знал, что нужно предпринять в такой ситуации.
На ночь Ивана Никитича уложили в гостиной на диване. Тут было вполне удобно, но он долго не мог заснуть. Сначала удивительной казалась тишина, стоявшая вокруг дома. У них в Петербурге никогда не было так тихо: там вечно кто-то ехал мимо, слышны были голоса, шаги, звон колоколов, перекличка сторожей, свистки городовых, скрип колес – да мало ли. А тут даже и собаки, кажется, легли спать до утра. Иван Никитич, наслушавшись тишины снаружи, принялся прислушиваться к звукам спящего деревянного дома. Тикали часы. Легко прошуршала у приоткрытого окна занавеска. Потом он услышал странный стук. Что-то трижды отчетливо ударило за дверью гостиной – как раз там, где была тетушкина комната.
«Уж не призрак ли бродит?» – усмехнулся про себя Иван Никитич и вдруг в тишине и темноте чужого дома ему стало по-настоящему страшно. Он съежился под одеялом, зажмурился, да так и заснул.
Утром, позавтракав с тетушкой и ее компаньонкой, Иван Никитич, сославшись на вчерашнее приглашение, отправился навестить доктора. С утра Лев Аркадьевич работал в местной лечебнице. Заболевших в этот погожий день было, видимо, не много. Иван Никитич застал доктора как раз за чаем, который тот распивал с сестрой милосердия. Лев Аркадьевич тут же отослал ее и достал из шкафчика, выкрашенного белой медицинской краской, чашку для гостя.
– Хорошо, что вы пришли, – говорил он, наливая в чашку кипяток. – Я хотел вас уведомить о состоянии Елизаветы Андревны. К сожалению, я в Черезболотинске всего полгода – срок невелик. Но я успел составить о вашей тетушке самое лестное впечатление. Я ее местным кумушкам бывает в пример ставлю. Она и в саду работает, и в Петербург выезжает, и мозг ежедневно тренирует чтением. Еще я отметил у нее одну прекрасную черту: она в каждом человеке непременно старается видеть хорошее. Одним словом, к своим семидесяти ваша тетушка приближалась в прекрасной форме. Но тут давеча произошло одно событие. Уж и не знаю, с какой стороны к нему подступиться.
– Мне тетя вчера уже сама рассказала, что узрела призрака, – вздохнул Иван Никитич и принял соответствующее выражение лица. Примерно так выглядит взрослый, рассказывающий о предосудительных, но не слишком злонамеренных проделках неразумного ребенка. Доктор, оценив настрой племянника, покачал головой:
– Не спешите с выводами, любезный Иван Никитич. В ту ночь в доме определенно что-то произошло. Это было, если не ошибаюсь, с неделю назад. Около полуночи ко мне домой прибежал ваш этот мужик, как бишь его…
– Трофим.
– Да, верно, Трофим. Сказал, мол барыне плохо: упала. Я, конечно, поспешил с ним на Рождественскую, благо, тут у нас все недалеко. Елизавета Андревна была уже уложена в постель. Ее компаньонка свидетельствовала, что услыхала, сидя у себя в спальне, громкий стук, какой мог бы произойти от падения чего-то тяжелого, и поспешила проверить, что случилось. Вашу тетушку она нашла в ее комнате, сидящей на полу. То ли та потеряла сознание и уже пришла в себя, то ли оступилась и упала – было не разобрать, а сама она не помнила.
– Ну а вы, Лев Аркадьевич, как доктор обнаружили следы каких-то телесных повреждений или признаки болезни? – с беспокойством уточнил Иван Никитич.
– Я осмотрел Елизавету Андревну и нашел ее в состоянии крайнего испуга. Сердцебиение, движение глаз, речь – все свидетельствовало о перенесенном потрясении. Поначалу она отказывалась говорить, что случилось, потом призналась, что видела кого-то за дверью. Трофим, взяв топор, отправился обыскать дом и сад, тогда-то ваша тетя и сказала, что ей явился призрак.
Лев Аркадьевич прервал рассказ и спрятал нос в чашке.
«Не хочет обижать меня насмешкой», – понял Иван Никитич и потянулся за кусочком сливовой пастилы.
– Угощайтесь, Иван Никитич! – поощрил его доктор. – Это жена одного болящего приносит. Отменная пастила!
– Благодарю, действительно отменная! Так а что же с этим привидением?
– Ну а что с ним? Я медик, я экзорцизму не обучен. И вообще придерживаюсь крайне скептического взгляда на мистические явления. Выписал успокоительных капель. Елена Павловна приглашала батюшку. Да вот только призрак явился повторно.
– И что же вы думаете, Лев Аркадьевич… – Иван Никитич понял уже, куда клонит доктор, но не знал, как можно тактично спросить об этом. – Вы полагаете, стало быть, что у Елизаветы Андревны с возрастом может явиться некий род душевного расстройства?
Лев Аркадьевич подпер щеку кулаком и погрузился в скептическое раздумье.
– Мне, как и вам, любезный Иван Никитич, сложно представить, что такая деятельная и трезвомыслящая, хорошо образованная дама, как ваша уважаемая тетя, вдруг, как говорят в народе «с глузду съедет». Простите великодушно, я, знаете ли, люблю и записываю этакие народные диагнозы. А разрешите, Иван Никитич, начистоту?
– Извольте!
Лев Аркадьевич придвинул стул поближе к гостю, нагнулся к нему и заговорил, заглядывая ему в лицо:
– Странная это какая-то история. Я грешным делом подумал даже, нет ли тут злого умысла. Не пугает ли кто вашу тетушку по ночам нарочно?
– Зачем бы это кому-то могло понадобиться? – не понял Иван Никитич. – Что за глупые шутки? К чему?
– Да известно к чему тетушек со свету сживают. Ради наследства.
Иван Никитич встал и взял свою шляпу.
– Уж не намекаете ли вы… Елизавета Андреевна, действительно, часто говорила о том, что хочет отписать дом на мое имя. Мне ее воля уже давно известна. Но я проживаю с женой и дочерью в Петербурге и не имею обыкновения являться тетушке по ночам ряженым привидением. Да неужели же я оправдываться должен?
– Не должны, не должны, – смешно замахал на него руками Лев Аркадьевич. – Я на вас и не подумал. Мне Елизавета Андревна тоже уже не раз говорила, что хочет вам дом отписать, да только опасается, как бы ваша жена не пожелала остаться в Петербурге. Я грешным делом стал думать на Елену Павловну. Она в доме вашей тетушки человек новый. Вам что-нибудь о ней известно?
– Едва ли. Но я заметил, что она держится не как прислуга, а ставит себя выше.
– Ваша правда. И своенравна. Давеча, когда Елизавета Андревна подхватила простуду, я выписал ей одно лекарство. Так Елена мне мой рецепт вернула и заявила, что сама ее вылечит малиной и зверобоем. Нет, я траволечение не отрицаю, но не слишком ли много воли она взяла над Елизаветой Андревной?
– Экий поворот, – растерялся Иван Никитич. –Тетушка в своей компаньонке души не чает. Не знаю, как и подступиться к такому деликатному вопросу.
– Что ж, давайте поступим так, – решил доктор, который, очевидно, много думал о появлении призрака в доме своей пациентки. – Я пойду сегодня в нашу читальню и попробую найти в газетах сведения о тех семьях, где раньше служила гувернанткой Елена Павловна. Если, не дай Бог, там что-то подозрительное приключалось в годы ее службы в доме, то не грех будет и в полицию заявить. Вы же идите и расспросите хорошенько тетушку, да осмотрите там все. Вы когда в обратно в Петербург собираетесь?
– Да теперь уж, пожалуй, еще на одну ночь задержусь, – решил Иван Никитич. – Чай при мне привидение не посмеет явиться.
– И то верно. Тогда приходите завтра снова, ну а если что срочное, не раздумывайте, посылайте за мной в любое время дня и ночи. Трофим адрес знает.
– Спасибо, доктор, – Иван Никитич с чувством потряс горячую ладонь Льва Аркадьевича. Тот улыбаясь, кивал в ответ, но вдруг сделался серьезен и удержал Ивана Никитича за руку:
– Скажите, голубчик, у вас ведь дочка есть? А не хотите для нее котеночка взять? У нас как раз два месяца назад кошка троих принесла. Хорошие: пушистые, чистенькие. И до сих пор ни одного у нас никто не забрал. А куда мне этакий выводок? При лечебнице уже и так четверо котов содержатся. А маленькие девочки очень любят котяток, вы не сомневайтесь.
Иван Никитич, озадаченный подозрениями доктора и сбитый с толку его предложением взять котенка, поскорее распрощался и направился сначала на базар за гостинцами для Лидушки и Сонечки, а затем к тетушке на Рождественскую. Дорогой Иван Никитич тщательно обдумал дело, и нашел доводы доктора разумными. Поэтому после обеда он прямо объявил, что желал бы прогуляться по саду вдвоем с тетей. Елена Павловна понимающе кивнула и принялась убирать со стола.
В саду, где и сегодня мягко светило солнце, тетя и племянник сели на скамейку под яблоней, и Иван Никитич изложил Елизавете Андреевне подозрения доктора.
– Ну что за ерунду вы придумали! – всплеснула руками тетушка.
– Скажите, вот давеча вы снова мне свои намерения по поводу наследства огласили, а ей, вашей Елене Павловне, вы тоже что-то оставите?
– Непременно оставлю, – подтвердила Елизавета Андреевна. – Денежную сумму, а кроме того ее любимые поэтические сборники, и кое-что из платья. Ты уж прости, твоя Лида такие старомодные носить не станет. А Елена, знаю, возьмет с благодарностью.
– И она знает, что упомянута в завещании?
– Знает, я ей говорила.
Елизавета Андреевна покачала головой и упрямо добавила:
– Да только зря вы со Львом Аркадьевичем на нее напраслину возводите. Если задумали в сыщиков играть, то рассмотрите уже всех. Может, это Трофим на меня какую обиду затаил? Или сам доктор? А что? Он тут тоже человек новый. Подозрительно, как он в этой истории виноватого ищет. Уж не отводит ли подозрения от себя самого?
– А вы и ему что-то отписать хотели?
– А как же! Доктору непременно нужно что-то по завещанию оставить. Достаточную сумму, чтобы он жалел ее потерять и хорошо лечил. Но не слишком щедрую, чтобы не уморил прежде времени. В этом деле самое главное – это, не называя точной суммы, доктора об этом последнем гонораре уведомить.
– Ах вот как… – озадачился Иван Никитич. – А ведь и правда, он меня сегодня зачем-то расспрашивал, когда я домой собираюсь. А потом сразу нарочно разговор на свою кошку перевел. Мне это еще тогда подозрительным показалось. Причем тут кошка?
– Какая кошка?
– Да его кошка котят принесла. Он мне одного отдать хотел. Для Сонечки.
Еще какое-то время Иван Никитич сидел на скамейке рядом с тетушкой, откусывал от сорванного с ветки яблока и задумчиво шаркал ногой по траве. Доев яблоко, он кинул огрызок через забор, хмыкнул и предложил:
– А не разыграть ли нам, любезная тетя, небольшой спектакль? Помните, как раньше мы бывало разыгрывали?
– Что за спектакль? – не поняла Елизавета Андреевна, но по веселому огоньку в ее глазах, Иван Никитич уже понял, что может рассчитывать на ее согласие.
В дом Елизавета Андреевна вернулась, тяжело опираясь на руку племянника. Усевшись в гостиной, она кликнула сначала Трофима и отослала его с запиской к доктору. В записке говорилось, что племянник ее отбывает с вечерним поездом в Петербург в надежде завтра утром привезти столичного доктора. В связи с этим Лев Аркадьевич зван к завтраку для знакомства и проведения консилиума. В то же время Елена была откомандирована в аптеку за новым флаконом чудесных успокоительных капель, потому как тетушка случайно уронила и разбила вдребезги купленную накануне склянку. Как только Трофим и Елена были отосланы из дома, Иван Никитич собрал все свои вещи и спрятал их под кроватью тетушки. Сам он планировал до ночи отсидеться в ее комнате с тем расчетом, чтобы все, включая доктора, поверили в его отъезд.
– А вы, дорогая Елизавета Андревна, вздыхайте и говорите, как вам нехорошо на душе и что вы прямо чувствуете, что призрак явится сегодня опять. Если ваша компаньонка или доктор замышляют что-то против вас, то не преминут воспользоваться случаем напугать вас совсем, особенно в виду приезда столичного врача. И можно бы еще им сказать, что я вас к себе в Петербург пригласил переехать, подальше от привидения.
Елизавета Андреевна затею племянника не одобрила, но решила все же подыграть.
– Как знать, – сказала она, грустно глядя в окно. – Чужая душа – потемки. Как бы я хотела, чтобы ты, голубчик, ошибся в своих подозрениях. Но я знаю за собой, что всегда думаю о людях хорошее, а дурного не замечаю. С горечью признаю, что мое доверие не раз бывало обмануто. Что ж, сделаем по-твоему.