Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта

1.4. «Собирать сведения об империи»: информационные ресурсы британского посла

Я здесь при этом дворе для того чтобы собирать и передавать полнейшие сведения о современном состоянии и настроениях России и прочих важных вещах, которые обращают на себя мое внимание…

Еще в 1762 году австрийский посланник граф де Мерси-Аржанто заметил, что в России «гораздо труднее собрать нужные сведения, чем где бы то ни было, к тому же здесь надо приступать к делу крайне осторожно, ибо малейшее разведывание возбуждает здесь внимание и подозрения»1. Если бы Чарльз Каткарт знал об этих словах, думается, он бы с ними согласился в полной мере, а возможно, и не допустил бы просчетов и избежал бы неоправданных ожиданий.

Интерес к быстро набирающей вес Российской империи и желание заручиться ее поддержкой не только в торговых, но и в военно-политических вопросах побуждали Британию собирать информацию о стране, ее ресурсах, финансовых возможностях, о личности императрицы и о ее окружении. Такую информацию сообщали путешественники, все чаще включавшие Российскую империю в орбиту научного или образовательного интереса. В британской прессе второй половины XVIII века часто публиковались новости из России, и это были не только известия о придворных торжествах и вести с полей сражений, но и сообщения об образовательных проектах, о пожарах и эпидемиях, о научных экспедициях и прочем. Но дипломат оставался важным звеном в трансляции актуальной информации о стране, хотя эта информация имела свои особенности, влиявшие на ее достоверность, широту и глубину. Статус посла давал доступ ко двору и, как это было в случае с Чарльзом Каткартом, в ближний круг императрицы, но послу показывали лишь то, что хотели, чтобы он увидел и оценил, и, судя по перлюстрации его корреспонденции, зорко следили, какие оценки он мог дать увиденному.

Безусловно, опыт каждого посольства по сбору данных о текущем состоянии дел в стране пребывания имел свои особенности. На достоверность и объем получаемых сведений влияли длительность посольской миссии, ее задачи, умение дипломата наладить неформальные связи при дворе и в правительстве, доверительность в отношениях с коллегами-дипломатами, с главами внешнеполитических ведомств и правителями. Чтобы в деталях разобраться в специфике информационного обеспечения каждого дипломатического представителя и оценить значение зафиксированных в депешах и реляциях сведений, предстоит еще немалый труд и источниковедческий поиск. Но дипломатические документы даже за короткий период миссии Чарльза Каткарта позволяют оценить специфику источников информации о екатерининской России, которыми располагал дипломат и по которым о стране судили политики на западе Европы.

Сильной стороной миссии лорда Каткарта стало его умение расположить к себе собеседников; он был человеком Просвещения, покровителем искусств, поддерживал не только институциональные, но и семейные, дружеские и интеллектуальные контакты со своими корреспондентами в Европе, готов был делиться связями и познаниями1. Все это способствовало и решению задачи его посольства по сбору актуальных сведений о состоянии Российской империи. Порой эта задача даже отодвигала на второй план, казалось бы, первостепенную цель подготовки союзного договора. В 1771 году он написал в Лондон: «Я здесь <…> при этом дворе для того чтобы передавать <…> полнейшие сведения о современном состоянии и настроениях России и прочих важных вещах, которые обращают на себя мое внимание»2.

При этом важно учитывать, что посол не только был ограничен этикетными нормами, он был на виду, и то, что ему показывали (маневры гвардии, Шляхетский корпус и Смольный институт, заседание Уложенной комиссии), было, скорее, «фасадом» империи. Понять закулисье империи и даже узнать жизнь простонародья старались в его ближайшем окружении супруга3 и воспитатель Ричардсон, но судить обо всей России ни они, ни посол не имели возможности, поскольку выезжали из столицы только в пригородные императорские резиденции. Участие Каткарта в праздниках и церемониях двора, приемы в посольской резиденции, верховые прогулки с наследником и вельможами, застольные и салонные беседы с императрицей и многое иное, о чем он подробно сообщал в депешах, давали обширную пищу для выводов и размышлений и даже выходили за рамки рекомендаций его кабинета в самом начале его посольской миссии о том, что «никогда раньше от слуги Его величества за границей не требовалось по возможности больше слушать и меньше говорить»4.

Став частью высшего света Петербурга, Каткарты не только слушали и наблюдали, но многое делали, чтобы осмыслить опыт общения с теми, кто был в списке «важных» лиц Петербурга, составленном перед их отъездом из Англии.

6 (17) марта 1769 года, пробыв в Петербурге всего семь месяцев, Каткарт счел, что уже хорошо разобрался в положении и великого князя, и вельмож российского двора, и составил большую депешу, отправленную с возвращавшимся в Англию доктором Димсдейлом1. В этой депеше посол попробовал раскрыть российский двор изнутри (как лицо, сумевшее «заглянуть во внутренний быт двора») и дать характеристики императрице и отношениям вокруг нее, поскольку посол уже «имел столько случаев изучить характер Государыни, ея министра и любимцев», что может «справедливо» изобразить двор Екатерины II. Посол весьма комплиментарно пишет о деловых качествах и стиле управления, развлечениях императрицы, о положении Н. И. Панина, З. Г. Чернышева, Г. Г. Орлова, К. Сальдерна и великого князя2. Правда, через пару месяцев в депеше от 29 мая (9 июня) 1769 года Каткарт опять напишет о Чернышевых, А. П. Шувалове, Г. Г. Орлове и Н. И. Панине, но проявит бо́льшую подозрительность и осторожность в оценках. Что на это повлияло – личность курьера, передававшего послание в Лондон, или изменившиеся взгляды посла на политический расклад при петербургском дворе – судить затруднительно3. В конце 1769 года Каткарт вернулся к обсуждению ведущих персон двора, что свидетельствует о его последовательности в изучении окружения императрицы и особенностей характеров ее вельмож4. Наконец, спустя еще год, подводя итог своим наблюдениям за 1770 год, Каткарт значительно поменяет свои характеристики императрицы и ее окружения, в целом испытывая большое разочарование5.

Очевидно, что Каткарту было нелегко понять хитросплетения российской политики и особенности формирования «партий» и коалиций вокруг екатерининского трона. И дело было не только в незнании русского языка (те русские, с кем они общались, говорили по-французски, и только барон А. И. Черкасов объяснялся и по-английски1). Каткарта явно сбивала с толку российская особенность: яростные противники в больших вопросах политики могли вечером преспокойно сидеть за одним столом и «вести себя любезно и с такой непринужденностью», как не ведут себя в таких обстоятельствах люди в других странах2. В целом через год после приезда в Россию британский посол все еще весьма неуверенно мог полагаться на свои возможности оценивать текущую расстановку сил вокруг трона: «Я имею основания думать, что нет такого двора, где бы было так трудно раздобыть сведения и где бы было так мало людей, даже в кабинете, кто бы ими располагал»3. Этим в значительной степени объясняются ошибочные заключения посла по политическим перспективам, а также меняющиеся до противоположных характеристики лиц, с которыми Каткарты встречались.

Человеком, который действительно «располагал» информацией и который был в постоянном контакте с послом, был первоприсутствующий Коллегии иностранных дел граф Н. И. Панин1. Британский посол, кажется, поначалу верил, что успех его миссии можно гарантировать, если он сблизится Паниным, и он сам признавал, что «нашел здесь свой путь» и «осознал, что вести дела нужно строго конфиденциально с одним только г. Паниным»2.

Бо́льшую часть содержания депеш Каткарта составляли отчеты о беседах именно с Паниным. Их встречи проходили еженедельно во дворце, где Панин жил при наследнике Павле, в резиденции посла (куда еженедельно, а то и чаще Панин приезжал на обеды и ужины – порой один, иногда в сопровождении служащего под его началом Каспара Сальдерна или же в составе именитой компании), на верховых прогулках совместно с великим князем в окрестностях столицы, на церемониальных приемах, где посол и глава КИД улучали время для конфиденциальных разговоров, и в прочих местах. Их общение прерывалось только в периоды болезни наследника.

Каткарт и Панин, безусловно, за четыре года сумели хорошо узнать друг друга и оценить полезность своих долгих бесед. Очевидно, что оба никогда не забывали своего служебного долга, не были замечены в подкупе3, были весьма осторожны, но обоим нужна была информация, получаемая по секретным каналам, и сведения такого рода становились предметом их торга, обмена, подогревали взаимный интерес посла и главы КИД. Каткарт показывал или пересказывал Панину отрывки из корреспонденции британских дипломатов, понимая, что, к примеру, депеши Джона Марри, британского посла в Стамбуле в 1766–1775 годах, во время Русско-турецкой войны приобрели для России исключительное значение4. Ответные жесты делал и Панин5. Обмениваясь секретами, оба дипломата включались в тонкую и опасную игру, в особенности если учесть, что Каткарт подозревал, но доподлинно не знал, насколько тщательно перлюстрируется его переписка и что из его депеш уже попало на стол главе КИД и к императрице и могло даже быть расшифровано (см. об этом далее).

Характеристики, которые Каткарт давал Панину за время своей миссии, могли существенно меняться. Сразу по прибытии в Санкт-Петербург посол был воодушевлен Паниным и писал о возникшей между ними «дружбе»1, и позднее он неоднократно указывал на особую «доверительность» в отношениях с Паниным. Но Каткарт, явно уступавший главе коллегии Н. И. Панину в опыте дипломатической службы, мог и преувеличивать эту «доверительность» главы КИД. Так, летом 1769 года Каткарт писал, что Панин «единственный известный мне [Каткарту] человек, способный исполнять возложенную на него должность с надеждой на успех»2. В конце 1769 года посол восхищался патриотизмом, честностью, политическими способностями Панина, отмечая его «отеческую любовь» к наследнику и то, что при множестве дел в британских вопросах граф не проявляет медлительности3. Но еще через год Каткарт поменял свое отношение и, не добившись существенных результатов в переговорах, сообщал: «Граф Панин <…> от природы ленив, а в настоящую минуту раздражен и делает вид, будто относится ко всему равнодушно, и так как это обстоятельство совпадает с его природным расположением, усиленным привычками, ненавистью и, быть может, отчаянием вследствие невозможности вернуть прошлое, несмотря ни на какую деятельность, то все это вместе взятое производит полный застой в делах»4.

Страдая и ранее от «застоя в делах», и в продвижении переговоров о союзном соглашении, вероятно, к концу 1769 года, понадеявшись на свои возможности повлиять на российскую политическую ситуацию, Каткарт предпринял рискованные шаги, подталкивая «двух графов» – Н. И. Панина и Г. Г. Орлова1 – к коалиции для противодействия в военных и международных делах братьям Чернышевым и их «друзьям». Каткарт мыслил масштабно: «Если бы граф Панин и граф Орлов объединились, один – российский министр, другой – друг и конфидент императрицы, то эта империя могла бы надеяться на стабильность, иностранцы – на покровительство, многие бы обрели покой, а советы (counsils) и армия императрицы получили бы хорошие перспективы. <…> Никогда эта идея не была так близка к воплощению. Я получил заверения заинтересованных партий и не без надежды на успех прилагаю все усилия быть им полезным во благо их страны, пока эта держава противостоит Франции»2. Каткарт, действительно, способствовал сближению Панина и Орлова, беседуя с каждым в отдельности, приглашая обоих вместе к себе на обеды, ведя разговоры на конфиденциальные темы. В начале 1770 года посол сообщал с воодушевлением, что дело по сближению двух графов, Панина и Орлова, «очень успешно продвигается» (goes very prosperously on3), что графы стали говорить между собой «с величайшей приязнью», а это, в свою очередь, положительно повлияло на положение Каткарта, на внимание и расположение к нему императрицы4. Эти шаги британского посла свидетельствуют о том, насколько он, крайне осторожный в своих действиях при петербургском дворе, почувствовал уверенность, что может не только «слушать и узнавать», но влиять и действовать5.

Что же изменилось? Возможно, на это повлияло то, что у Каткарта появился свой «друг» и информатор в КИД. Им стал не просто близкий сотрудник Панина, но вхожий к императрице голштинский барон тайный советник Каспар Сальдерн1. Сальдерн и ранее в Петербурге небезвозмездно снабжал информацией Джорджа Макартни2. Его «дружба» с Каткартом развивалась на виду у всего Петербурга, и, вероятно, Сальдерн должен был сообщать и в Коллегии о своих беседах с послом3. Каткарт писал в Лондон, что даже Н. И. Панин «многим обязан способностям господина де Сальдерна, который так прочно привязан к нему, прозорлив и неутомим, информирует его, предостерегает, развлекает его и слишком честен, чтобы отказаться от своего мнения ради кого бы то ни было, мужчины или женщины. Господин Панин совершенно точно знает, что я беседую c г. Сальдерном совершенно откровенно, и по его прибытию [в Петербург] он привез его встретиться со мной, но мы никогда не упоминаем ни имени г. Сальдерна, ни его мнений в наших разговорах. Он, конечно, говорит г. Сальдерну многое из того, чего не говорит мне… но могу Вас уверить, что в разговорах со мной он порой уходит в более глубокие темы, чем с господином Сальдерном»4.

Каткарт доверял Сальдерну; получая от него документы и сведения, постоянно просил для Сальдерна наград: вначале «милости» короля, затем возможности перебраться в Британию и денежных выплат. Однако в Лондоне хотели добиться от Сальдерна содействия в подписании союзного договора и готовы были наградить голштинского барона только после заключения альянса. В связи с очередной просьбой Каткарта об оплате Сальдерну его «трудов» в Лондон была направлена депеша, отчасти раскрывающая весьма ограниченный информационный потенциал британской посольской миссии в начале 1770‑х годов. 26 марта (6 апреля) 1770 года в «частном и особо секретном» послании государственному секретарю лорду Рочфорду Каткарт писал, что он не расходует денег короля на секретных агентов (for secret service), не просит средств даже на посольского секретаря, а за год это приводит к экономии в 1200 фунтов, поэтому считает, что заплатить «этому человеку» (Сальдерну) – значит обрести самый дешевый способ получения сведений и помощи, «а если этого не предпринять, я [Каткарт] столкнусь с холодностью вместо теплоты и окажусь в потемках». Каткарт продолжал: «Относительно денежного вознаграждения я ничего не говорил этому человеку, который, открывшись мне, деликатно удалился». Между тем в этом послании впервые речь пошла об оплате услуг Сальдерна, хотя его имя в письме названо не было. Каткарт и затем продолжал доказывать Рочфорду, что участие Сальдерна в разработке договора может быть отмечено подарком короля, но лучше было бы назначить ему регулярные выплаты по 500 фунтов в год, о которых Панин не узнает, что Каткарт уже готов дать своему агенту 1000 фунтов за два года, ибо эта «персона» принесет еще много пользы и выгоды5. Однако граф Рочфорд, получивший послание в начале июня, сообщил, что пока не готов принять такое предложение.

Гонорар Сальдерну в сумме 1000 фунтов стерлингов Каткарт все-таки выплатил на свой страх и риск, когда Сальдерн в начале 1771 года готовился к отъезду российским послом в Варшаву1. Выплата post-factum была одобрена, Сальдерн на прощание показал Каткарту свои инструкции посла в Речи Посполитой2, и на этом их контакты прервались, вероятно, закончилась и «дружба». Британский посол до конца своей миссии больше агентов такого уровня не нашел. И хотя не ясно, как на политику Екатерины II могли повлиять тайные разговоры Сальдерна с Каткартом о международных делах, но после отъезда Сальдерна депеши Каткарта в Лондон стали менее информативны, и, кажется, его боязнь «оказаться в потемках» сбывалась.

Соотечественники-британцы как информаторы посла. В течение всего пребывания в России британский посол мог с бо́льшим или меньшим успехом использовать еще один канал информации – своих соотечественников из торговой колонии Петербурга и из приезжающих по найму специалистов.

Резиденция посла – дом генерала Глебова на Мойке/Большой Морской имел немалое преимущество для семьи Каткартов, так как находился по соседству с Галерной и Английской линией, где в домах соотечественников семья посла находила отдохновение от этикетных формальностей1. Однако по депешам трудно судить, насколько охотно поселившиеся в столице британцы делились с послом сведениями о России. Жившие в Петербурге представители британской колонии хорошо знали о шпионах и о слежке, и те, чей капитал зависел от российских властей, вероятно, не готовы были своим положением рисковать. Примечательно, что и сам Каткарт предупреждал впавшего в немилость контр-адмирала Джона Элфинстона об опасности вступать в доверительные беседы с соотечественниками: «[В доме Каткартов] мне [Элфинстону] посоветовали быть более осторожным в моих выражениях, особенно против Орловых; что иметь шпионов в каждом доме – обычное для правительства дело; что обо всем, происходящем в домах английской колонии, тотчас доносят императрице»2.

Известно, что посол встречался с британскими докторами, знавшими все о телесных недугах императрицы и наследника. Осенью 1768 года он познакомился с Томасом Димсдейлом, приглашенным императрицей через российского посланника в Лондоне для организации в России оспопрививания. После того как прививка императрице и наследнику прошла успешно и Димсдейл получил награды, он писал на родину жене о своих впечатлениях от этикета и обычаев двора и российской столицы, а затем уже в Англии составил и свой вполне комплиментарный для России мемуар1. Когда Димсдейл вернулся в Англию весной 1769 года, он привез с собой секретную депешу от Каткарта, в которой посол намекал, что Димсдейл может еще многое рассказать об императрице, о чем даже с Каткартом в Петербурге он, кажется, делиться не был готов. Каткарт просил в этом случае сообщить ему то, что расскажет Димсдейл, чтобы посол мог использовать эти сведения «по назначению»2. Но ничего нового, полученного из уст Димсдейла, послу так и не сообщили.

Работавший вместе с Димсдейлом и ставший личным врачом императрицы Джон Роджерсон3 пользовал в Петербурге и летом на Каменном острове все семейство Каткартов. Известно, что остававшийся при императрице до ее кончины, лечивший и Павла, и внуков Екатерины, Роджерсон был вхож во многие дома Петербурга, его ценили и как врача, и как собеседника. Много или мало государственных секретов знал Роджерсон и рассказывал послу в начале своей карьеры, судить трудно, но Каткарт уверял, что на сообщения Роджерсона о здоровье императрицы можно полагаться4.

Наконец, ценными информаторами Каткарта могли стать и соотечественники, приглашенные в российский флот на высокие должности и, безусловно, ставшие превосходными знатоками секретов о состоянии дел в Адмиралтействе, в Кронштадте, на кораблях, отправлявшихся в плавание.

Самуил Грейг, служивший в России с 1764 года и управлявший императорской яхтой, встречался с Каткартом в начале пребывания посла в Петербурге. Однако имя Грейга почти не появляется в бумагах посла: очевидно, Грейг сохранял дистанцию, верно служил императрице, а летом 1769 года вообще отбыл из России в Архипелаг с Первой эскадрой под командованием Г. А. Спиридова.