Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта

Однако в церемониальной практике российского двора при Елизавете послы и редкие прибывавшие в Россию их супруги, когда их «милостиво жаловали к руке», продолжали целовать протянутую им руку императрицы.

Лишь в 1760 и 1761 годах из‑за того, что жены двух посланников бурбонских дворов, французского барона Луи Огюста де Бретейля и испанского Педро де Лухана маркиза д’Альмодовара3, отказались целовать руку у великой княгини Екатерины Алексеевны (руку императрицы Елизаветы они целовали), возник дипломатический скандал, и для его разрешения от Коллегии иностранных дел потребовали собрать сведения обо всех случаях, когда «посольши» целовали руку членам императорской фамилии4. Вероятно, с этим конфликтом было связано повеление только что вступившего на престол Петра III: «о нецеловании рук от чужестранных министров Ее величеству… для избежания всяческих споров»5. И, хотя повеление Петра Федоровича и не было соблюдено, после этих явно унижавших Екатерину жестов вопрос о целовании руки, по-видимому, приобрел для Екатерины принципиальное значение. И вот уже через четыре дня после переворота 2 июля 1762 года императрица жаловала к руке приехавших для поздравления представителей дипломатического корпуса, включая и консула Британии6. Через месяц возник вопрос посла Священной Римской империи графа Мерси о том, что, раз при венском дворе послы не целуют руку правительнице Австрийской монархии Марии Терезии, то послу его империи в Санкт-Петербурге тоже целовать руку императрице не следует. Но апробированный Екатериной II ответ канцлера Воронцова был однозначен: «При здешнем дворе сие обыкновение от древних времен всегда непременно наблюдалось, и в том никогда отмены сделано не будет»7.

Возможно, здесь и кроется объяснение тому, что в описанной выше ситуации 1768 года ни Н. И. Панин, ни императрица, весьма заинтересованные в укреплении сотрудничества с Британией, не пожелали пойти на уступки британской ambassadrice в части, касающейся целования руки, как и впредь требовали от всех прочих супруг дипломатов исполнения этой части церемониала («Чтобы соблюсти право на равенство настоящим обязуемся и заверяем, что ни ныне, ни впредь ни одна посольша ни одного суверенного двора не сможет и не будет по-иному представлена и принята императрицей»)1.

Итак, если в России на протяжении веков пожалование к руке рассматривалось как особая милость государя и государыни, а отказ от целования руки мог расцениваться как оскорбление, то опасное для судьбы их дипломатических миссий сопротивление Чарльза Уитворта в 1710 году и Чарльза Каткарта в 1768 году в вопросе о целовании руки говорит о принципиально ином понимании британскими дипломатами этого символического жеста. Очевидно, что в XVIII веке для британцев такая форма выражения приветствия и почтительности казалась неприемлемой или по меньшей мере неприятной по целому ряду причин.

Ближайшим аналогом церемониального «пожалования к руке» шотландским и английским протестантам века Просвещения могло казаться целование руки священнослужителя в католической и православной церковной традиции. В церковном ритуале и католиков, и православных целование руки священнослужителя имеет древнее происхождение и сходное символическое объяснение – почитание Всевышнего: священнослужитель рукой благословляет и именем Божьим дарует благодать, совершая таинства; прикасающийся губами к его руке мысленно целует невидимую руку Спасителя. Но дипломаты, принадлежавшие к англиканской церкви или другим протестантским конфессиям (в которых целование руки духовного пастыря не принято) в XVIII веке, скорее всего, разделяли антикатолические настроения, усилившиеся после восстания шотландских якобитов. Напоминало ли им целование руки правителя ритуалы католицизма или малопонятного греческого православия? – можно лишь догадываться. Но косвенно это подтверждает удивление, с которым посол Каткарт наблюдал за молебном при закладке Исаакиевского собора 8 (19) августа 1768 года. В своей депеше в Лондон он сообщал: «Я никогда не видел такого торжественного и великолепного зрелища, но не должен забыть упомянуть о весьма удивительном обстоятельстве: все духовенство по чинам подходило к императрице и целовало ей руку, а она в свою очередь в то же время целовала их руки»1.

Нежелание англичан участвовать в церемониале целования руки правителя могло быть связано и с архетипическим пониманием этого жеста как жеста преклонения и подчинения, что они как представители и подданные своего монарха не готовы были демонстрировать чужому правителю. Но в XVIII веке церемониальный жест мог вызывать отторжение и по иной причине, связанной со значительными различиями в культурах Британии и России в отношении к тактильным контактам, к нарушению границ «телесного суверенитета» индивида.

Знакомый с Каткартами контр-адмирал Российского флота шотландец Джон Элфинстон писал в это же время: «Обычай русских долго целоваться и обниматься, встречаясь после расставания, а также по самым пустым поводам, для англичанина выглядит отвратительным»1. Удивлялась такому обычаю и леди Каткарт, когда, освоившись в светском обществе Санкт-Петербурга, стала записывать впечатления о России. На страницах своих «Записок о Санкт-Петербурге» она несколько раз возвращается к теме поцелуев (см. приложение 1, с. 334, 337, 401). Несколько позднее о том, что вместо «наших [то есть английских] поклонов и реверансов» в России мужчина при встрече с дамой целует ей руку, а дама целует его в лоб, с удивлением писала и Марта Вильмот2.

Возможно, поражаясь и даже порицая обычаи русских светских дам и кавалеров целоваться не только во время приветствия, но и радуясь удачно сказанному слову, англичанки XVIII века позабыли, что и их нацию за два столетия до того тоже отличала любовь к поцелуйным церемониям. Так, Кристофер Нюроп приводит сообщения Эразма Роттердамского о том, что в начале XVI века в Англии «куда ни придешь, везде тебя целуют. Уезжаешь – также целуют… Целуют и при встрече, и при прощании. Везде и всюду целуют»1. Однако в следующие века пуритане значительно изменили манеры британцев, и в XVIII веке, как отмечает в новейшем исследовании Пенелопа Корфилд, даже целование руки стало казаться подозрительно «иностранным», нарушающим британский обычай сохранения another person’s body space2.

Между тем в рассмотренном случае с представлением четы британского посла Екатерине II Каткарты во имя интересов политики двух держав сумели отказаться от стереотипов, предрассудков и предпочтений своих соотечественников. И, хотя аудиенция леди Каткарт произошла только через месяц после принятия условий российского церемониала, ее отложили не из‑за упорства родовитой англичанки, а из‑за ее болезни: как многие иностранцы, она долго акклиматизировалась в Петербурге. Она страдала от недомогания и в своем интимном дневнике посвятила болезни и беспокойству о своей увядающей внешности (по ее мнению, не достойной супруги английского посла) много больше места, чем описанию пресловутой аудиенции при дворе.

Эта «частная аудиенция» состоялась, наконец, в понедельник 15 (26) сентября 1768 года после обеда перед куртагом. Представляла леди Каткарт обер-гофмейстерина Анна Карловна Воронцова в Тронном зале. После представления леди поцеловала руку Екатерины II, а императрица в ответ поцеловала ее в щеку. Лорд Каткарт в депеше сообщал об этом так: «Ее императорское величество приветствовала ее тотчас же, как она поцеловала ей руку, и с удовольствием сама представила ей великого князя, сказав: Madame, voici mon fils»1.

Сама леди Каткарт лишь скупо упомянула об аудиенции, хотя обычно в дневниковых записях не была скована в выражении своих чувств. Вероятно, она посчитала возможным встать над условностями, так вначале смущавшими ее супруга. В своем дневнике она сетовала лишь на то, что в последовавшем за аудиенцией круговороте светской жизни ей не хватало времени взяться за перо и уединиться в своем кабинете:

В этот промежуток времени я была представлена ко двору, встречалась с императрицей, бывала в высшем свете – на балах и собраниях, то принимала у себя, то сама выезжала в свет; иной вечер после бала присутствовала на ужине при дворе, а иной вечер в театре на комедии. Этому не было конца, а еще модные товары в торговом доме Пелетина [вероятно, Петелина], портнихи, парикмахер пожирали драгоценные мгновения (me devore mes precieux instents), и я пренебрегала тем, что гораздо важнее, увы! (23 сентября (4 октября) 1768 года).

Между тем после принятия церемониала представления супруг послов в дипломатической культуре России все чаще стали появляться «женские роли». Казус 1768 года с представлением британской посольской четы императрице Екатерине II оказался примечательным в истории российской дипломатической культуры. Он показал, что императрица была весьма настойчива в вопросе оказания иностранным послом и его супругой почести российской короне через целование руки правительницы, без этого церемониального жеста представление не могло состояться и впредь, что было зафиксировано в Декларации 1768 года. Представление леди Каткарт стало важным прецедентом, на который в дальнейшем ссылались и которому следовали иностранные дипломаты в России, прибывая ко двору со своими семействами, завязывая широкие связи, привнося в светскую жизнь Петербурга дополнительные черты космополитизма. Наконец, напряженное обсуждение церемониального жеста в 1768 году лишний раз показало, что любая деталь церемониала может считаться не только условностью, но и стать условием для реализации большой политической миссии.

Прошло менее двух лет после церемониала представления леди Каткарт императрице, и супруга британского посла уже не раз бывала в близком окружении Екатерины II, играла с императрицей в карты, беседовала и прогуливалась с ней в Летнем саду, Петергофе и Ораниенбауме. В то же время летом 1770 года еще один церемониальный жест стал важным в визуальной репрезентации сближения России и Британии. Чарльз Каткарт поспешил придать особый смысл, казалось бы, частному событию в семье посла – рождению седьмого ребенка. Посол заранее обратился к королю, королеве и российской императрице с просьбой стать восприемниками при крещении младенца, а когда малютка родилась, то испросил дозволения наречь дочь в честь королевы и императрицы двойным именем Катерина Шарлотта. Согласие с двух сторон было получено, но посол беспокоился, не зная, будут ли российские державные крестные лично принимать в обряде участие, он также хотел знать, кому во время крещения будет доверено представлять короля и королеву1. 15 июня в Лондоне был составлен ответ о согласии короля и королевы быть восприемниками, а представлять их на обряде крещения просили посла и его супругу, то есть родителей ребенка.

Такие просьбы не были неожиданными и исключительными ни в России, ни в Британии. В Петербурге императрица рано узнала о беременности леди Джин, и выразила ей свою поддержку, вплетая в женский разговор замечание о том, как ей приятно, что прибавление в семье Каткартов произойдет в пределах ее империи. В данном случае примечательно, как в реакции императрицы на известие о беременности супруги посла соединились женские интимные заботы и политический интерес.

19 января 1770 года Джин Каткарт записала в дневнике:

В воскресенье [17 января] императрица поведала мне, что в городе ходят слухи о моей беременности. Она спросила, правда ли это, и я ответила, что в этом убеждена. В ответ она обратилась ко мне ласково и с участием и оказала мне честь, от всей души пожелав, чтобы моя мечта сбылась и мое положение разрешилось самым благополучным и счастливым образом. Ее также радует то обстоятельство, что прибавление в нашем семействе случится в России. Я в свою очередь заверила ее, что в восторге от перспективы рождения ребенка под покровительством Ее величества, и сказала, что ребенок будет прекрасным напоминанием на протяжении всей моей жизни о моем пребывании в России. Императрица как можно более заботливо проводила меня в другие покои и усадила меня, обеспокоенная тем, что я устала от долгого стояния и наблюдения за балом, который продолжается и по сие время. Вот пример того, как коронованные особы, проявляя человечность и доброжелательность, искренностью и сочувствием способны привязать к себе любые сердца, даже сердца иностранцев. Вовек не забуду, как милостиво разговаривала со мной тогда эта государыня. Самодержавная императрица показалась мне в этот миг истинной подругой, избранной моим сердцем. Это громкие слова, но ни одно из них не кажется мне лишним.

Пока обговаривались церемониальные вопросы и происходил обмен письмами между Лондоном и Петербургом, ребенок появился на свет, но вскоре оказался «под угрозой». Тогда на Каменный остров был срочно вызван капеллан петербургского англиканского прихода, совершивший над 15-дневной девочкой скромный обряд крещения. Девочка выжила, и вопрос о торжественном обряде возник вновь. Тот же капеллан англиканского прихода Джон Теккерей1 вместе с именитыми гостями 22 июля 1770 года вновь прибыл в летнюю резиденцию на Каменный остров для совершения торжественного крещения2. Подробный отчет о церемонии составили не только Чарльз Каткарт, но и леди Джин, которая записала в дневнике:

Этот день был отмечен счастливым событием – крещением3 нашей дорогой русской малышки (Pettite Russienne). <…> Таким образом в этот день она была счастливым образом принята в лоно Англиканской церкви. <…> Мы с достоинством праздновали это крещение <…> наши дорогие король и королева милостиво согласились с тем, чтобы по нашей просьбе прославленная императрица всея Руси и господин великий князь оказали честь нашему ребенку, также став его крестными родителями. Их представляли гранд-дама графиня Воронцова4 и граф Панин, наставник великого князя и первый министр. С нашей стороны в качестве восприемников были посол короля и супруга посла. После обеда, данного на 30 персон (на нем присутствовали самые именитые русские и находящиеся здесь зарубежные дипломаты), английский пастор совершил обряд, и наша дорогая дочь стала христианкой, я надеюсь, истиной христианкой и получила имя Катерины Шарлотты. Сразу после этого при всех собравшихся мне были вручены две коробочки в качестве подарка ребенку от имени императрицы и великого князя. В них находились два эгрета5, один украшен богаче, чем другой, однако оба они прекрасны и достойны называться императорскими дарами. Стоимость их соответствует приданому. В случае нужды в будущем их можно продать6 и на вырученные средства обеспечить себе скромную жизнь, не зарабатывая на хлеб ремеслом или услужением (22 июля (2 августа) 1770 года).

Таким образом, согласием стать крестными новорожденной дочери посла и богатыми подарками монархи России и Британии на символическом уровне вновь подтвердили желание сохранять близкие дружественные отношения. Заслуги посла Чарльза Каткарта, выхлопотавшего это визуальное подтверждение дружбы, не стоит преуменьшать.

Примечательно, что императрица, лично не присутствовавшая на обряде крещения, все-таки увидела свою крестницу на балу в доме английского посла. Леди Джин записала в дневнике 2 декабря 1770 года, что полугодовалая Катерина Шарлотта была «представлена своей августейшей крестной матери», которая нашла, что девочка «замечательно выглядит для своего возраста».