Архей

Табачный чад заполнил легкие. По телу начала пробегать легкая дрожь, а следом за ней наступил кашель. Человек отстранил от себя сигарету и сильно, вымученно закашлялся, временами выплевывая мокроту за окно.

«Сколько непонятной травы вместо табака в неё напихано, хотя откуда в нашем городе трава? Здесь вообще всё мертво, кроме понурых и злых людей…» — подумал человек, краем взгляда цепляясь за дыру. — «Ну и кроме тебя. И того чудака в зеркале. Остальные не выжили. Не смогли».

Взгляд его вернулся к пейзажу за окном и остановился на трупе. Мысли постепенно смолкали и вспыхивали вновь:

«Может, он старался перепрыгнуть через стену или взобраться на неё, и это оказалось для него непосильной задачей? С какой стороны он пришёл и куда направлялся? Хотел ли он примкнуть к власть имущим и пожить немного в удовольствии или устал от их показанной напыщенности и скрытой злобы и решил незаметно сбежать, чтобы почувствовать себя живым, хоть и ненастоящим? Обе эти цели несут только новую боль, не залечивая старых ран. Наверное, он просто умер. А я нафантазировал себе историю про изгнанного самим собой героя».

Мужчина хотел поглумиться над ним и выдать остроумную прибаутку, но понял, что над покойником шутить нельзя. Скоро он сам окажется таким же и не хотел, чтобы над ним шутил человек, кидающийся консервными банками и плюющий рядом с ним.

Вдалеке донесся скрежет включения громкоговорителя, предвещающий начало воспроизведения записи. Каждый день несколько раз в разное время, через городскую сеть вещания транслировалась запись разговоров главы города и женщины, скорее всего, интервьюера. Иначе зачем тратить время на бессмысленные разговоры? Но темы их бесед всегда были разнообразны и, скорее всего, будоражили умы горожан.

«Ну, сейчас начнется», — подумал человек и затянулся сигаретой, начиная вслушиваться в разговор.

— Господин Мэр, добрый день, — донесся женский голос из громкоговорителя.

— Добрый, добрый, — ответил мужской.

— Сегодня нашим слушателям хотелось бы услышать ваше мнение по поводу абортов. Как вы считаете, можно ли убить ребенка, который еще не появился на свет?

— Да, думаю, что да, ведь у ребенка еще не сформировано понимание того, как устроен наш мир. Видите ли, я считаю, что человек становится человеком только в тот самый момент, когда появляется на свет из лона матери. Только тогда, когда начинает осознавать себя как человека. А пока этого не случилось, это всего лишь… мясо.

— Какое грубое сравнение. То есть я правильно вас понимаю, что еще не родившийся человек не имеет права на жизнь?

— Нет, неправильно. Конечно, он может и имеет право на жизнь, но та самая жизнь зависит от решения его родителей. Я только говорю о том, что не родившийся ребенок — не значит, что это человек.

— Ясно, то есть его не жалко будет убить посредством аборта. Вы к этому ведете?

— Верно.

— А если смотреть дальше, если дать право ребенку на жизнь, позволить ему появиться на свет? Пусть он и незапланированный, но он же может кем-то стать. Хорошим, полезным членом нашего общества. Может, даже кем-то великим.

— Дети рождаются пустышками. Они не понимают этот мир. Не могут отличить добро от зла. Даже не могут сформулировать свою мысль, для этого нужна основа. И эту основу дает окружение, и посредством данного мировосприятия формируется мировоззрение. Допустим, ребенок рождается в семье, в которой он предоставлен сам себе. Отец, мать, родственники не следят за ним, проще говоря, всем в семье на него плевать. И тут ребенок встречает плохую компанию. Как думаете, чего он от них наберется? Он будет впитывать всё самое плохое, пока, переполнившись, не взорвется, орошая своими идеями других людей и задевая своими поступками окружающих. Получается, не такой уж и великий человек получился.

— Но не все же встречают плохую компанию.

— Не все. Дело даже не в плохой компании, а в негативных поступках, оказывающих на нас влияние. Ими полон мир.

— Так, а кто в первую очередь формирует мировосприятие?

— Конечно, родители.

— А если их нет?

— То там уже как получится. Кто первый попадется.

— Обобщим. То есть, по вашему мнению, не родившийся человек не является человеком, так как себя не осознает, а значит, может быть убит. Но всё это с небольшой поправкой на родителей, так как они и дают право на жизнь.

— Верно.

— Понятно. Тогда последний на сегодня вопрос. Если бы вы узнали, что у вашей супруги будет ребенок, ваш ребенок, но вы не сильно его хотели или просто не задумывались о нём, вы бы предложили ей сделать аборт?

Запись ещё несколько секунд продолжается, но диалога было не слышно. Мэр, видимо, решил не отвечать на этот вопрос. Вскоре донесся скрежет прекращения записи. Бумага сигареты истлела полностью, и на подоконнике горсткой лежал пепел. Мужчина посмотрел на оставшийся от неё фильтр в руке и выбросил его в окно. Встав и закрыв створки окна, мужчина прошел в коридор. Солнце, скрытое за тучами, освещало своим белым светом город, а значит, наступило время для работы. Надев ботинки и пальто, герой посмотрел в зеркало, висевшее рядом со шкафом в коридоре, улыбнулся своему отражению и неспешно направился на улицу.

Весь путь до рабочего места на фабрике, пролегал как в тумане. Сложив руки в карманы, опустив взгляд под ноги и не замечая прохожих, человек дошел до неё. Огромное здание с сотнями труб, одна из которых — самая высокая и массивная — уходила в небо. Человек смотрел на всё величие и громоздкость сооружения и вздыхал. Он не знал его сути, его смысла, но у него есть работа, и её нужно выполнить. С чувством невыполненного долга он зашел в его огромные ворота.

Ни с кем не здороваясь, едва замечая силуэты работающего персонала и слыша отчетливые звуки ударов молотков, лязг металлических деталей, шум работающих приборов и капание воды, спокойно и равномерно падающей и ударяющейся о водную поверхность, и выбивающееся из всего этого шума, герой прошел в небольшую неприметную каморку. Включив свет и повесив пальто на крючок рядом с дверью, он прошел в центр, где из-под земли выходила труба с вентилем для сброса давления.

Мужчина посмотрел на манометр рядом с вентилем. Стрелка судорожно колотилась на одном месте. Давление подходило к критической отметке.

— Вот это я вовремя пришел, — сказал мужчина и, крепко ухватившись руками за вентиль, с большим усилием стал его прокручивать.

Измотанная стрелка начала стремительно падать к нулю. Ни выброса пара, ни хотя бы легкого землетрясения — ничего, что говорило бы о том, что он выполнил свою работу, сделал её на отлично и, может, даже предотвратил страшную катастрофу. Ничего. Никто не узнает о том, что он сейчас сделал. В его каморку никто не заходил, да и сам работник в какой-то мере был рад этому.

«И так каждый день. Наверное, каждый. Интересно, бывало ли такое, что я прихожу, а давление ещё не на самой высокой отметке? Я не помню. Как будто кто-то специально ставит стрелку на максимум только для того, чтобы я работал. Или создавался вид, что работа идет», — подумал герой, садясь на табуретку у стены.

Достав из пачки и закурив очередную сигарету, герой протер лоб и, глядя на вентиль, вздохнул.

— Вот зачем ты здесь нужен? — с небольшой долей укора мужчина обратился к вентилю. — Может, у тебя есть какое-то особое назначение, о котором я не знаю? Да я даже не знаю о твоем базовом назначении. Крутить вентиль только ради того, чтобы упала стрелка. Моя работа больше походит на онанизм, чем… на какую-то другую работу. Важную работу. Может, ты ответишь мне и расскажешь?

Вентиль молчал.

— Ладно, я понимаю, что я с тобой никогда не общался и отношений между нами быть не может. Если только чисто рабочие моменты. Притом у тебя нет рта, ушей, и ты вообще не живой, так что можешь даже меня не понимать, — мужчина затянулся и улыбнулся. — Можешь? Я это произнес так, будто у тебя это всё может появиться. И ты каким-то чудом внезапно станешь разумным существом. Но знай: за все недостатки, которые у тебя есть, тебя никто не осудит. Особенно я.

Вентиль понимал.

— Каждый раз, находясь в этом помещении, мне кажется, что я схожу с ума, — сказал герой и положил ладони на голову. — Как далеко распространяется твоя власть? Тысячи труб, извиваясь, как змеи, пронизывают землю, или ты всего лишь муляж и под тобой ничего нет? Может, я сам должен понять, зачем ты нужен. Зачем тебе нужен я, — мужчина вздохнул. — Скорее всего, мы видимся в последний раз. После «пробуждения» никто не здоровался со мной, не спрашивал меня ни о чем, не окликал на улице. Видимо, семьи, друзей и знакомых у меня нет. А еще с каждым днем мне становится всё хуже и хуже. Сколько лет я начинаю свое утро с того, что бегу в туалет отрыгивать вчерашний день. Очень много. Всё чаще мне кажется, что если я усну, я больше не проснусь. И если мой последний день близок и я вскоре в последний раз проснусь в этом городе, тогда я собираюсь немного пожить для себя. Завтра я думаю прогулять свою смену и просто погулять по городу. И мне будет всё равно, что будет с давлением и взорвется ли город из-за меня. Ты ведь слушаешь меня?

Вентиль слушал.

— Столько лет я кручу тебя. Кто и зачем направил меня на эту работу? Только небольшая бумажка подтверждает, что я закреплен за этим рабочим местом. А по факту… Хотел ли бы я когда-нибудь быть здесь с тобой? Ладно.

Мужчина встал с табуретки, потушил сигарету, вплавляя её в стену, и продолжил:

— Думаю, пора нам с тобой прощаться. Наверное, больше мы с тобой не увидимся. Я глубоко уверен в этом. Так что если между нами были какие-то обиды и недопонимания, то прости меня. Руки не подаю, так что не хворай.

С последними словами мужчина надел пальто, выключил свет и вышел из своей каморки. Путь он держал обратно домой, а вентиль всё продолжал и продолжал стоять.

Придя домой в темноте, герой разделся и нажал на выключатель. Теплый свет озарил комнату. Это был единственный источник света, похожий на настоящее солнце, которого мужчина никогда не видел. Глядя на горящую на потолке лампу, он чувствовал, что ему становится немного легче, и вместе с этим к нему пришло одно желание.

Он вышел на середину комнаты. Шаг вперед, шаг назад, влево, вправо. В такт движениям ног прибавилось легкое покачивание головой. Его левая рука была вытянута в сторону с поднятой вверх ладонью, а правая, согнутая в локте, была перед ним, словно он воображал, что с кем-то танцует. Движения были осторожными и робкими, но только поначалу. Постепенно он начал сильнее раскачиваться, и его движения превратились в порыв. Мужчина кружился по комнате, в его голове звучала музыка, которую он никогда не слышал, а на его лице цвела широкая улыбка. Руки больше не были перед ним: он размахивал ими, притоптывал ногами и продолжал кружиться — да так кружился, что задел прикроватный столик, отчего тот с грохотом упал. Каждое его движение было свободным и живым.

Но всему прекрасному приходит конец. Герой остановился на том же месте, где и начал. Его глаза сузились, а вместо улыбки остался только жесткий сомкнутый рот. В нем боролись противоречивые чувства. Он одновременно хотел продолжать и осуждал себя. И ко всему вдобавок добавился глухой кашель, поставивший точку в этой дилемме.

Вдоволь закашлявшись, мужчина поднял опрокинутый столик и прошел на кухню. Взяв из холодильника очередную консерву, а из шкафа — очередную ложку, он подошел к кровати и сел ужинать. Утренний ритуал в обратном порядке шел по расписанию. Зачерпнув красный сгусток мяса и поднеся ложку ко рту, мужчина остановился и посмотрел наверх. С потолка доносился шум: топот, глухие разговоры и крики, звуки бьющейся посуды и падающей мебели.

«Видимо, соседи опять что-то не поделили. И как два человека могут уживаться вдвоем? Это же с ума можно сойти. Впрочем, у меня и в одиночку это неплохо выходит», — подумал мужчина и положил ложку в рот.

Вычерпав остатки и облизнув ложку, герой открыл окно и выбросил в него банку. Банка приземлилась аккуратно рядом со своим утренним собратом. За окном давно наступила ночь. Мужчина умылся, выключил свет и лег в кровать. Глядя в открытое окно, он чувствовал, как его глаза понемногу смыкаются. Завтра его ждет великий день, когда он сможет прогулять свою никчемную работу. С этой мыслью и легкой улыбкой он заснул. Но, подойдя в очередное утро к окну, герой сможет убедиться в одной очень простой истине — осень только начиналась.

***

Тяжелая металлическая дверь с громким скрипом медленно открылась. Характерный щелчок разнесся в темноте, лампочки на потолке одна за другой зажглись, и вся каменная угловая лестница озарилась светом. На лестнице послышался размеренный топот. Спускающийся человек отчеканивал каждый свой шаг, и это служило оповещением для жильца затхлой комнаты. В подвал спускался хозяин подземелья.

Нога ступила на каменный пол, и в полный рост показался он — взрослый мужчина, проживший на этом свете треть века: высокий, черноволосый, гладковыбритый, одетый в полностью черный костюм с фиолетовым галстуком. Всем своим видом он показывал, на какой недосягаемой ступени стоит в сравнении со своими горожанами. Отличительной чертой были шрамы, украшающие его лицо. Короткие и длинные порезы, напоминающие ему о прошлой жизни, о том, через что ему пришлось пройти, и служащие превентивной мерой устрашения, размещались по всему лицу. Холодные темно-серые глаза были устремлены вперед, на цель, а безразличный взгляд говорил о том, что его жертву не ждет ничего хорошего, как, впрочем, и других, на кого его взгляд падал. На равнодушном выражении лица растянулась широкая пластиковая улыбка: уголки губ приподнялись, а вокруг глаз появились легкие морщинки.

— Биииимкаааа! — радостно крикнул мужчина, упираясь руками в стены прохода. — Здравствуй, мой давний друг! Надеюсь, в такой славный и светлый день твое прозябание в этой сырой дыре не заставило сгнить твои платы? Это было бы очень прискорбно, ведь мы так с тобой редко общаемся. Бимка! Просыпайся, Бимка!

Напротив хозяина подвала, в нескольких метрах от него, находилась машина. Небольшой матовый черный куб, созданный из материала, непостижимого для рационального объяснения, стоял на горизонтальной витрине, как экспонат в музее. Из него в разные стороны разветвлялись провода, уходящие в глубину стен подвала, туда же, где были спрятаны трубы канализации, которые временами даже через толстые стены издавали едкий смрад. Усталый, хриплый звук, как у человека, которого силой оторвали ото сна, начал доноситься из куба. Жилец пробуждался.

— Это ты, безумный тиран? Конечно, это ты. Владыка горя и печали. Зачем ты решил ко мне спуститься? Поглумиться? Упиться моими страданиями? Нет, конечно, нет. Это тебя уже не веселит. Видимо, мне нужно исполнить очередную пакость для тебя.

— Как неучтиво, как грубо. Фу. Что за манеры, дружище? Неужели это я тебе привил свои манеры? Думаю, мне придется поработать над собой и над тобой тоже. Я всё-таки лицо этого города, и нужно подавать пример тем, кого мы приручили. Но хватит лирики: на самом деле нам предстоит всё та же скучная рутина, и мы должны её выполнять, иначе как мы сможем исполнить мой величайший шедевр?

Человек прошел в помещение и сел на стул рядом с витриной. Он закинул ногу на ногу и, сложив руки на груди, продолжил:

— Что нового? Что слышно на улицах? Как поживают мои любимые горожане? И самое главное — появился ли гость? Не хотелось бы пропустить такой поворотный момент в нашей истории.

Куб глубоко вздохнул и начал свой доклад:

— Обстановка в городе прежняя. «Дети» вас боятся и скрыто презирают, «Пожиратели» делают вид, что вас любят, но при этом также вас боятся. «Альты» несут свою службу. Была попытка проведения голосования о возможном втором митинге.

— Неужели! — хлопнув в ладоши, воскликнул человек. — Дети идут по стопам своих отцов. Это так мило. Не знаю, даже гордость берет за них. Так, не томи, продолжай.

— Проголосовала только треть «Детей». Результаты таковы: шестнадцать за проведение митинга, восемьдесят четыре против.

— Эх, — махнул рукой человек. — Ничего удивительного. Скучно!

— Однако во время вывешивания голосов на бумажных плакатах цифра шесть оказалась плохо закреплена, поэтому сорвалась и, перевернувшись, стала цифрой девять.

— Будет им знамением, что гвозди надо лучше делать. И да, передай, чтобы всех этих любителей проводить выборы отправили в избавительное учреждение. Там их выборы будут многое значить. — Хозяин на минуту замолчал, задумавшись и потирая подбородок. — Так, а что с гостем?

— Замечен не был.

«Ну ничего, я долго ждал, подожду ещё. Наступит день, когда мы встретимся вновь. И вот тогда…» — подумал хозяин.

— А скажи мне, скольких сегодня отправили на переработку?

Бим не нашел, что ответить на этот вопрос, и хозяин, твердо и четко проговаривая слова, повторил:

— Сколько человек сегодня ты казнил?

— Ни одного, — тихо и замешкавшись проговорила машина.

— А почему? У нас что, сегодня праздник или какой-то особенный день? Календарь я с утра проверил и ничего такого не заметил. Почему оборудование простаивает без дела? Ответь мне, запланирована ли у нас сегодня экзекуция?

Человек исподлобья смотрел на жильца, и потихоньку на его лице начала разрастаться довольно мерзкая ухмылка. Бим долго держал паузу, а хозяин позволял ему это, потому что понимал, что его воля в конечном счете будет исполнена, и видеть, как кому-то приходится мучиться при выборе, хотя результат был предрешен, было для него сродни веселью и азарту. Человек ждал, пока Бим, как нашкодивший ребенок, не решился ему ответить:

— Запланирована.

Хозяин радостно шлепнул себя по бедру.

— Так это же замечательно! Фух, — провел он по лбу, показывая, будто вытирает пот. — Я уже начал думать, что у меня признаки деменции. Спасибо тебе за твой честный и рассудительный ответ. Если ты не смог этого сделать, то давай сделаем это вместе. Я тебе помогу. Вспомню славные деньки.

Хозяин резко встал со стула и направился к противоположной стене подвала. К стене был прикручен рычаг, кабель от которого шел к кубу. Рядом с рычагом висел плакат, на котором была расчерчена таблица. В первой колонке шло допустимое напряжение, а во второй — максимальное. Мужчина внимательно рассматривал таблицу, потирая подбородок, словно выбирал блюдо из представленного меню. Бим, наблюдавший за ним и предчувствовавший последствия неисполнения своих обязанностей, быстро и истерично заговорил:

— Прошу вас, Господин Мэр, не нужно этого делать, я сделаю всё сам. Я искренне раскаиваюсь в том, что мои слова и моё поведение задели вас, что я не выполняю данную мне работу. Я исполню любое ваше пожелание, но только, пожалуйста, добрый господин, не тяните за рычаг.

Удивленный человек повернулся к кубу.

— Господин Мэр. Мм, это словосочетание — услада для моих ушей. А куда же подевался недавний тиран? — человек осмотрелся вокруг. — Ты его случайно не видел?

— Я, я… — голос запнулся у машины, — я прошу вас о прощении. Я молю вас о прощении! Я корю себя за свой грязный язык. Я ничтожная машина, и я сделаю всё, что скажете, но только умоляю, добрый господин, не делайте этого.

Мэр подошел к кубу и, нежно положив руку на гладкую поверхность, начал медленно его поглаживать. Из куба доносились едва слышимые, приглушенные всхлипы.

— Тшш, тихо, успокойся. Всё у нас будет хорошо. Не нужно никого бояться. Твои слова потрясли меня до глубины души. И я… верю в них. Я верю тебе. Так что давай вытри своей воображаемой ручкой воображаемые слезки, придумай себе платочек, высморкайся в него и с чистым лицом улыбнись…

Мэр с улыбкой посмотрел на Бима, как отец смотрит на сына, хотя история их взаимоотношений говорит о том, что всё должно было быть наоборот. Мужчина убрал руку с куба и вернулся к рубильнику.

— Улыбнись миру. Ведь представь: сейчас где-то в городе зародилась жизнь. Новый горожанин, появился на свет, и это начало его пути. И мы должны помочь ему в этом. Помочь ему, выполняя наши обязанности и делая этот мир, по-моему, лучше. Помочь нам всем, — тон Мэра с веселого и легкого сменился на обычный, равнодушный. — Впрочем, как и помочь покинуть этот мир заждавшемуся в избавительном учреждении нашему незнакомому другу.

С последним словом Мэр опустил рукоятку рубильника. Раскатистый вопль разнесся по подвалу. Мэр на мгновение останавливался, поднимая рукоятку, то заново опускал её. Минуту длилось исполнение приговора, и по помещению начал разноситься запах гари.

— Я сделал, я сделал! — закричала машина.

Мэр поднял рукоятку и с довольным лицом посмотрел на Бима.

— Ну вот, можешь, когда захочешь. Стоило ли доводить меня до этого? Совсем меня не жалеешь, — Мэр приблизился к Биму и прикрыл нос рукой. — Фу, что за вонь! Это твои сгоревшие платы так воняют или ты обдристался? Но ничего, со всеми бывает.

Погладив машину по грани, хозяин сел на свое излюбленное место и, достав сигарету, закурил.

— На днях я зайду с проверкой в избавительное учреждение. Посмотрим, как ты справляешься в моё отсутствие, а то в последнее время ты каким-то непослушным стал. Совсем от рук отбился. А теперь наша любимая часть представления. Скажи мне, кто ты?

Послушным, измотанным голосом в бесчисленный раз, как осужденный, выходящий перед строем в тюремном лагере и называющий свою статью, машина произнесла:

— Я всего лишь звук из машины, транслирующий вашу волю. Я преступник и террорист, запертый в трех измерениях куба, чтобы искупать свои преступления. Я пресмыкающееся, которому более не дозволено быть выше земли. Я тот, кто был всем и стал ничем. Я Б.И.М.

— Верно, Бимка. Ты распоряжаешься жизнями горожан, а я распоряжаюсь твоей — так и должна работать пищевая цепочка. Так и должна работать безвольная машина.

Мэр встал со стула и направился к выходу.

— Надо будет сказать, чтобы сюда прислали механиков, а то вонь ну просто ужас.

Хозяин громко засмеялся и, поднявшись по ступенькам, выключил свет. Тьма снова сковала подвал, и его жилец получил шанс на короткую передышку и зализывание ран.

***

Глубокий вдох, а затем выдох пронзили пространство. Грудная клетка расширилась, а затем сузилась. Капли воды падали с потолка на забинтованное лицо, а затем вместе с потом стекали на черную наволочку. Запах сырости и грибка распространялся по комнате. Человек пробудился ото сна.

Больные, красные глаза смотрели на потолок, наблюдая за падением капель, и зажмуривались каждый раз, когда они бились о лоб. Взгляд опустился к открытому окну. Сильный сплошной дождь вбрасывал свою армию на пол комнаты, где за время отсутствия человека образовалась небольшая лужа. Зябкий холод неспешно полз от окна и дотрагивался до ног засони. Осень только начиналась. Мужчина протер ладонью лицо, смахивая скопившуюся воду. Не отрывая взгляда от потолка, он сел на кровать.

«Неужели соседей затопило?» — подумал человек, переводя взгляд с потолка на лужу на полу. — «Впрочем, как и я. Вот тебе и социальные этажи. Нужно было запереть окно».

Он был готов начать очередной забег к туалету и, резко поднявшись, сразу же упал на пол, повторяя свою ошибку. Его ноги, как и всё тело, атрофировались. Озноб, не сильно чувствовавшийся под в какой-то мере теплым одеялом, пробил тело. Рвота, не дожидаясь, пока он дойдет или доползет до унитаза, без команды к выходу вырвалась на отсыревший паркет. Остатки пищи смешивались в луже перед ним, образуя подобие негустого супа. Вытерев рот и опершись на дрожащие руки, мужчина встал на свои исхудавшие, дрожащие ноги и медленными шагами, как младенец, учащийся ходить, побрел в ванную.

Разбитая плитка, свалившаяся со стен, лежала на полу и в ванне. В мутном, запыленном зеркале нельзя было разобрать свои черты, вообще ничего. Мужчина подошел к нему и провел ладонью, оставляя вместо грязи широкую линию пота и жира. Его зрачки расширились. Длинные седые лохмы доставали до плеч. Белки глаз стали полностью красными. Открыв рот, он обнаружил пустоты на месте некоторых боковых зубов.

«Неужто проглотил?» — подумал он, копошась пальцем во рту.

Герой немного оттянул бинт под глазом и увидел обвисшую кожу и глубокие морщины. Он приложил бинт на место, словно думая, что тот поможет подтянуть лицо, но из-под него, из того места, которое он успел разглядеть, понемногу начала капать кровь. Резко убрав руки от лица, человек с ужасом произнес:

— Как же я постарел, Боже мой, как же я постарел! Живой труп я вижу перед собой. Сколько времени прошло? — запнувшись на мгновение, человек схватился за голову. — Сколько же я спал? Смог ли я наконец-то пропустить работу? Я ничего не помню. Зеркало! Ответь мне, зеркало, что со мной произошло?!

Но ему никто не ответил, человек из Зазеркалья молчал. Мужчина вздохнул и повернул кран. Но вместо причитающейся ему воды тот издал змеиное шипение и выплюнул в раковину горсть пыли. Растрескавшаяся раковина, долгое время стоявшая без дела и не ожидавшая такого напора, рухнула на пол и разбилась. Герой, еле успев отскочить назад, потерял равновесие и упал, ушибив спину. Всё, что его окружало, всё, что он знал, сгнило. Внизу запах становился особенно невыносимым.