Кавполк. Рассказы из дембельского альбома

Как меня назначали комиссаром эскадрона

1. Наказание честью

Месяца через два после начала службы в эскадроне вызывает меня замполит капитан Харакоз. Сам весь лощёный такой, с усиками, сапоги до блеска начищены, галифе задницу обтягивает. Ну чисто поручик царской армии.

Вежливо присесть приглашает. Сажусь. А сам думаю, как бы ему диван не испачкать. Меня ж прямо из столовой вызвали, с наряда по кухне. А в наряде по кухне, как известно, весь картофан молодые чистят, ибо старослужащим не положено по сроку службы. Так что сам я в дерьме, руки чёрные от картофана, да и сапоги не лучше. Сижу, ноги под диван засовываю, чтобы наряд вне очереди не схватить по случаю.

Замполит же тем временем чаёк из узорной чашечки попивает и дело моё личное листает. Вижу, настроение у него вроде ничего. Хорошее настроение. «Да, да…» – всё под усами приговаривает, а время от времени даже улыбается. Чего, думаю, ему там в моём деле так понравилось? Как бы в стройбат не отправили или ещё куда поинтереснее.

А замполит покивал-покивал, дело моё отложил и ласково так смотрит на меня с ленинским прищуром. Тут я вспомнил, что утром воротничок чистый не подшил, поскольку подшивал воротничок дедушке Советской армии рядовому Карачарову. Думаю – всё, три наряда вне очереди по конюшне обеспечены как пить дать. И голова моя сама втягивается в туловище, как у черепахи в минуту опасности.

Тут замполит мне говорит:

– Так вы, рядовой Смирнов, в университете до армии учились, не так ли?

А сам всё улыбается, скорпион.

– Так точно, товарищ капитан, – кричу, – учился, пока в армию не загребли!

Как будто в моём деле не написано, откуда меня призвали. Аттракцион. Феерия. Пир духа.

Но внешне ничего не показываю, в армии умных не привечают. Вид делаю этакий дурашливый и несколько залихватский, поскольку военное начальство это жуть как любит.

– Ну, зачем же так – «загребли», – искренне огорчается капитан.—Призвали, рядовой Смирнов, призвали. Отдать свой гражданский, так сказать, долг.

И это «призвали» в его устах звучит как статья Уголовного кодекса в устах следователя. Мол, всё, дружок, отпрыгался. Но мы тебе, мол, поможем встать на путь исправления, не волнуйся. Поможем вернуться, так сказать, на путь истинный.

– Так точно, долг! – кричу, а сам вспоминаю, что намедни у Волкова из третьего взвода ваксу занял, чтобы было чем дедушкам обувь чистить. Скоро срок отдавать, а мать приехать не может – приболела. Видимо, по сусалам получать придётся. Эх-х-х, долги наши тяжкие…

– Хорошо, – говорит замполит, – а как у тебя с комсомолом?

Вот, думаю, идиот, кто же меня в университет бы принял, если бы у меня с комсомолом были нелады? Да меня к университету на пушечный выстрел не подпустили бы. Спросить у него, что ли, в ответ, кто у нас министр обороны, чтобы он понял весь идиотизм своих вопросов?

– Отлично, – ору, – товарищ капитан! Полное понимание и взаимопроникновение!

Последнее слово я зря ввернул: замполит завис на некоторое время, и на его лице отразилась напряжённая работа мысли. Он даже улыбаться на время перестал.

Но ничего, справился с интеллектуальным пожаром. Не первый день в звёздочках. Следующий фортель выдаёт: вдруг поднимается из-за стола во весь рост, одергивает свой френчик, надевает фуражку. Я тоже, естественно, вскакиваю, как подорванный. Ну, думаю, сапоги заметил, сейчас три наряда вкатит, к бабке не ходи…

– Командованием нашей части вам оказана высокая честь, рядовой Смирнов. Хочу вам предложить стать комиссаром эскадрона.

И смотрит на мой реакцию, как змея, впрыснувшая яд в жертву. Ну вот, думаю, приехали. Комиссар – это такой солдат, который помогает запмолиту эскадрона выявлять нарушения дисциплины в подразделении. Короче, комсомольский актив во всей красе.

Ну, попал. Как кур в ощип. Москалей и так в Кабарде (так наш эскадрон называли) не любят, а комсомольского прихвостня и подавно зачморят не по-детски.

– Садитесь, рядовой, садитесь, – ласково так говорит капитан. А сам по кабинету маячить начинает.

– Боюсь, не справлюсь, товарищ капитан, – кричу. – Нет авторитета среди товарищей!

Но капитан свою линию гнёт, сволочь. Только ус подкручивает.

– С авторитетом мы тебе поможем, боец. В армии авторитет в звёздочках да в лычках измеряется. Вот ефрейтора тебе дадим – сразу авторитет и появится.

А сам улыбается иезуитски, гнида замполитская.

Да, думаю, спасибо тебе, господин капитан. Одна сопля на погоне – это мощный авторитет. Чудовищный, я бы сказал. Солдаты говорят: лучше иметь дочь-проститутку, чем сына-ефрейтора. Удружил, канцелярская гадина.

Ну, думаю, помирать – так с музыкой.

– Товарищ капитан, – ору, – ефрейтора – это хорошо, это правильно! Ефрейтор – он же отличный солдат! А отличный солдат – он простых солдат точно за собой вести сможет! Но вот как он сержантский состав эскадрона вести будет?! Сомнения некоторые имею на этот счёт!

– Во Москва, во даёт жару! – восхищается Харакоз. – Поэтому вы и доите всю Россию, как тёлку, что хитрожопые вы все, москали. Ладно, поговорю по поводу младшего сержанта с начальством. Но смотри, сукин сын, ежели что не так, лично будешь отвечать по всей строгости воинского Устава и комсомольской совести. Идите, рядовой Смирнов, и готовьтесь к новой жизни, прекрасной, как пик Коммунизма!

2. Рядовой Балаянов

Прошло несколько дней с того момента, как наш замполит сделал мне предложение стать комиссаром эскадрона.

Утро началось как самое обычное, и ничто не предвещало грозы. По команде сержанта Сидоренко я подорвался с койки и оделся за-тридцать-секунд-времени, после чего быстро застелил свою койку, а также койку дедушки Советской армии рядового Карачарова.

После этого я мухой метнулся в туалет умываться, пока старослужащие не закончили одеваться и не отправились туда же.

Умывшись, я сел подшивать воротничок сначала Карачарову, а потом себе (если успею). И тут меня позвал дедушка Советской армии рядовой Балаянов.

– Слышь, ты, кацапская морда, в начальники настроился? – Балаянов сдвинул сросшиеся брови, хотя и без этого вид у него был как у гоблина.

– Никак нет, дедушка Советской армии, никуда не настроился, – решил я сразу идти в несознанку, чтобы выиграть время и выработать тактику поведения.

– Ты чё, за дурака меня считаешь? – задал свой коронный вопрос рядовой Балаянов, хотя и ежу было понятно, что считать его за дурака мог только мазохист-самоубийца, решивший проститься с жизнью самым изощренным образом.

– Никак нет! И в мыслях не было! – на лице я попытался изобразить такой первобытный ужас, будто только что уронил в кальсоны гранату без чеки.

– Ты, может, мной командовать хочешь, душара? – рядовой Балаянов сам порадовался своей шутке, и его лицо исказила гримаса, которая у него означала улыбку.

Представить себя командиром Балаянова я бы не смог даже в самых страшных и безумных снах. Дрессировщиком с пистолетом и горящим факелом – ну это ещё туда-сюда. Но Балаянов при этом должен быть в клетке. И в наручниках.

– Никак нет, дедушка Советской армии, духам не положено командовать старослужащими солдатами по сроку службы, – решил я продемонстрировать знание армейских законов. Мне казалось, что так можно закончить этот ужасный разговор.

– А может, ты соплю на погоны решил заработать, кацапура?

Я представил, как капитан Харакоз перед строем пришивает мне лычки на погоны, и мне стало дурно. Строй безмолвствовал, а из заднего ряда злобно сверкали два мохнатых глаза Балаянова.

– Никак нет, дедушка Советской армии! – отрапортовал я.

Чем меньше говоришь, тем меньше шансов сказать что-нибудь не то.

– Ну смотри, дух бесплотный, если обманул – конец тебе. Урою падлу. Свободен.

Было видно, что Балаянов не врёт. Уроет. Впрочем, возможно, он вообще не умел врать, ибо враньё – функция интеллектуальная.

«Пронесло пока», – подумал я и бодро зашагал на построение. Впереди меня, видимо, ждали удивительные приключения.

3. Совещание в коровнике

День пролетел незаметно: чистка лошадей, конная подготовка, строевая, чистка лошадей, обед, политзанятия, чистка лошадей, ужин.

После ужина, проспав с открытыми глазами политинформацию, которую вёл капитан Харакоз, я решил с толком использовать свободное время, выделяющееся солдатам и сержантам до просмотра программы «Время».

Я отправился в коровник к своему другу Лёхе Яценко по кличке Яцик. Лёха занимал одно из самых блатных мест в полку: он был телятником. И это неудивительно, ведь его папа был ни много ни мало главным ветеринарным врачом Московского ипподрома.

Лёха был на призыв старше меня, но для москвичей это не имело, как правило, никакого значения. Кроме того, Лёха, как и я, призвался из универа и сразу почувствовал во мне родственную душу. Мне же такая дружба давала как интеллектуальную отдушину, так и вполне материальные выгоды. Лёха угощал меня парным молоком, что в армии являлось неслыханной роскошью.

Лёха был высок, худ, с большим римским носом. Свою нескладность он искупал вечно смущённой улыбкой. Ещё он картавил, но это придавало ему некоторый интеллигентский шарм. В Кабарде он бы не выжил.

Лёха как раз закончил вечернюю дойку, вытер большие жилистые руки о фартук и протянул мне кружку парного молока.

– Как дела, кацапушка?

В устах какого-нибудь Балаянова это звучало бы как оскорбление и обвинение в принадлежности к низшей касте москалей, Лёха же этим прозвищем ласково констатировал наше тайное сообщество москвичей.

Тут дверь открылась, и в коровник ввалился с мороза Сашка Жданов, наш дружок из второго эскадрона. Лёха и его одарил кружкой тёплого парного молока. Жданов был вечный самовольщик и залётчик. Мало кто мог в полку сравниться с ним по числу дней, проведённых на гауптвахте.

– Братцы, я попал, – сказал я и рассказал про предложение замполита и беседу со страшным Балаяновым.

– И что собираешься делать? – весело спросил Жданов.

– Ситуация макабрическая, – уныло откликнулся я.

– Да, брат, ещё не известно, что хуже, – сказал Лёха и закурил. – Поругаешься с замполитом – он исключение из комсомола может устроить. Не комсомольца хрен восстановят в универе после армии. А обманешь Балаянова – тут даже страшно подумать, что может с тобой произойти.

– Может, закосить в санчасть? – предложил Жданов. – А там, глядишь, кого-нибудь вместо тебя назначат.

– В нашу санчасть кладут только с кардинальными проблемами, а на членовредительство я не пойду, – сказал я.

– Может, в другой эскадрон перевестись?

– Харакоз не даст, он уже, сволочь, на меня ставку сделал.

Все задумались и накатили ещё по кружке парного молока.

– Я знаю, что делать! – вдруг вскочил Жданов и заходил по коровнику.

Мы с интересом на него посмотрели.

Наконец он остановился посреди коровника и выкинул вперёд руку с грязным пальцем. Палец, как пистолет, был направлен мне в грудь.

– Тебе надо устроить ЗАЛЁТ!!!

4. Уроки залётного мастерства

После своего ослепительного озарения Жданов взгромоздился на какой-то насест под потолком и менторским тоном начал излагать свою идею.

– Залётов бывает три типа: лёгкий, средней тяжести и тяжёлый. Ещё, правда, бывает особо тяжёлый залёт, но это в военное время. Поскольку войны на дворе нет, его мы рассматривать не будем.

Лёгкий залёт – это мелкий проступок. Нечищеная бляха, шерстяные носочки в тумбочке, сон в наряде. За лёгкий залёт много не дают. Три – пять нарядов вне очереди. В общем, ерунда на постном масле.

Средний по тяжести залёт – это уже интереснее. Тут надо серьезно отличиться. Например, сюда можно отнести самоволки различной степени длительности и географии, распитие спиртных напитков в расположении части и за её пределами, ненормативную лексику в адрес офицерского состава, ну и прочие удовольствия. Тут, товарищи, светит… – Жданов мечтательно задумался, – от трёх до пяти дней губы! А в случае особого цинизма или последствий – и до десяти, не поверите ли, доходит!

Что же касается тяжёлых залётов, это уже трибуналом пахнет. Фокусы с потерей боевого оружия. Неуставное применение этого самого оружия, повлёкшее серьёзные последствия. Неуставные взаимоотношения с применением физического воздействия. Шутки с боевым знаменем полка, которые заканчиваются при удачном исходе расформированием части. Всё это уже воинские преступления, и тут дисбата1, братцы, не избежать.

– Спасибо, друг, – сказал я, – особенно за последнюю часть – с дисбатом…

– Дисбат нам не подходит, – сказал Лёха.– Расформирование части, конечно, навсегда решит твою проблему, но способ решения неоптимальный. Мелкие проступки тоже не катят. Не помешают они Харакозу назначить тебя комиссаром. К бабке не ходи – отмажет. Остаются средние по тяжести безобразия с последующим отбытием на гауптвахту. Не припомню, чтобы кому-то прибывшему с губы присваивали следующие воинские звания и назначали на ответственные должности.

– Я на губу не хочу, – задумчиво сказал я.

– А придётся, – уверенно ответил Жданов. – Если ты, конечно, не наметил уже место для лычек на погонах.

– Не наметил, – грустно сказал я и вспомнил поросшее чёрным мхом лицо Балаянова.

– Теперь осталось выбрать залёт так, чтобы никого из дедушек не подставить. Иначе и до губы доехать не успеешь. А это не входит в наши планы.

Тут дверь коровника широко распахнулась, и в коровник ввалился прапорщик Беспалько, начальник ветеринарной службы полка. Он был толст, как все прапорщики Советской армии, жаден и имел смешную привычку ежесекундно теребить свои уши. За это он получил кличку Заяц.

– Та-а-ак, что здесь происходит? – тонким, писклявым голосом завизжал Заяц с порога.

От неожиданности Жданов сверзился со своего насеста и оказался верхом на корове, правда, задом наперёд. Мы с Яциком вытянулись во фронт.

– Я спрашиваю, почему посторонние в помещении? – орал Заяц, глядя прямо на Жданова.

Жданов неторопливо слез с коровы, застегнул воротничок и, спокойно глядя на прапорщика, сказал:

– Разрабатываем новые тактические приёмы конной подготовки, товарищ прапорщик!

Заяц от такой наглости покрылся пятнами, изо рта его пошла пена, и он зашипел:

– Вон отсюда!!!

Мы со Ждановым выскочили на улицу и помчались по своим эскадронам. А Яцик остался разбираться с пятнистым Зайцем.

5. Залёт

План, на котором мы остановились, был прост, как всё гениальное. Мы решили, что я поставлю в свою тумбочку спиртное. Утром командир взвода или ещё какой-нибудь офицер проверяет тумбочки, находит бухло, и я гарантированно отправляюсь на гауптвахту, отсиживаю свои суток пять, вопрос с моим комиссарством естественным образом снимается, все довольны – все смеются.

Проблема была только одна: в Кабарде молодым нельзя было ходить в самоволки. Не положено по сроку службы. В других эскадронах дедушки не наказывали за это, а в Кабарде за такое можно было огрести по полной.

Решили, что вместо меня пойдёт Жданов, как опытный самовольщик.

После ужина Жданов рванул в посёлок Калининец, расположенный неподалёку, а я в нервном ожидании сел за клубом: через забор сигали в дальнем углу части, подальше от офицерских глаз.

Жданова не было довольно долго, и я здорово замёрз. Наконец над забором показалась его голова, а потом и он сам.

– Держи, – хрипло сказал он и перевалил через забор пакет с чем-то довольно объёмным и тяжёлым.

Я принял пакет и опустил его на траву. В пакете было явно больше двух бутылок, о которых мы договаривались.

– Жданчик, ты чего, решил напоить весь эскадрон?! – изумился я.

– Ничего не было, кроме пива, – тяжело дыша, сказал Жданов.– Пришлось взять ящик. Для солидности.

В цветастом пакете нести пиво через часть было немыслимо, поэтому я сбегал в расположение и принёс вещмешок. Мы перегрузили пиво, и я без приключений доставил его к месту назначения.

Улучив момент, когда все стали спускаться на вечернюю поверку, я быстро поставил пиво в свою тумбочку и вышел на плац строиться.

После поверки все разбрелись по своим кроватям готовиться ко сну. Мне было как-то радостно и тревожно одновременно. В моей тумбочке тикала настоящая бомба!

– Эй, душара, у тебя ручка есть?

Я поднял глаза и увидел нависшего надо мной рядового Балаянова.

– Нет… – промямлил я и стал лихорадочно думать, зачем ему ручка. Неужели он умеет писать?

– Нет? – удивился гоблин, и кусты над его глазами начали сдвигаться. – Да ладно, ты ж у нас профессор?

И чудовище потянулось к моей тумбочке.

– Я могу за ручкой в Ленинскую комнату сбегать, – пролепетал я, загораживая тумбочку всем своим тщедушным телом.

– Сбегаешь, когда надо будет, – с угрозой сказал гоблин, отодвинул меня, как отодвигают коробку или этажерку, чтобы освободить путь, и открыл тумбочку.

Вы видели когда-нибудь реакцию девушки, которой ведущий сообщает, что она признана мисс Вселенной? Вот она ждёт, звук выплывает изо рта ведущего, плывёт по воздуху, останавливается в задумчивости перед рядом стройных девушек, пауза, затем звук, наконец, определяется, направляется к победительнице, подплывает к её уху и осторожно погружается внутрь чудесной головки.

Далее он нежно колеблет розовую барабанную перепонку и превращается в ещё более эфемерный сигнал нейронов, который с невероятной скоростью несётся в мозг, где уже всё готово, всё в напряжении, всё ждет его. И вот – он пришёл.

Сразу всё приходит в движение: руки, губы, ресницы. Взрыв эмоций, буря страстей, весь мир опрокинулся прямо в милое создание и наполнил его яркими красками…

…Весь мир опрокинулся в рядового Балаянова и наполнил его яркими красками. Огромные уши его порозовели, глаза округлились, как два блюдца, и он издал полузвериный вздох:

– Йэх-х-х…

Прокачав немного кислорода через лёгкие, Балаянов пришёл в себя и выдохнул:

– Ты чё, совсем оборзел, дух?

Я молчал. А что я мог сказать?

Балаянов ещё посопел, несильно толкнул меня в плечо (я отлетел в сторону и рухнул на койку), забрал, сколько смог, пива и паучьей походкой удалился в каптёрку. Остальное пиво забрал через минуту молодой солдат из первого взвода, примчавшийся по приказу Балаянова.

Потерев ушибленное плечо, я лёг на койку и стал смотреть на пружины кровати второго этажа. В голове моей было пусто и просторно. Ни одной мысли не наблюдалось на горизонте.

И тут раздался крик дневального:

– Смирно! Дежурный, на выход!

И скрипучий голос командира эскадрона капитана Сметанина:

– Вольно, занимайтесь.

Через пару минут я услышал какой-то шум со стороны каптёрки. Я выглянул из-за ряда коек. По проходу к кабинету Сметанина шёл рядовой Балаянов и нёс несколько бутылок пива, за ним вышагивал каптёр, тоже с батареей пива в руках. Завершал процессию довольный Сметанин, дающий время от времени пинка то Балаянову, то каптёру. Процессия продефилировала до канцелярии, где обычно обитал Сметанин, и скрылась за дверью.

Наутро рядовой Балаянов отбыл на губу на трое суток, а я стал думать, что делать дальше.

6. Приплыли

На следующий день, вызывает меня после завтрака к себе опять замполит. Довольный весь такой.

– Ну что, рядовой Смирнов, как служится?

А сам чай в кружечке помешивает. Сапоги начищены, сам подтянутый такой, ну прямо гусар на выданье.

– Нормально, – говорю, – служится, товарищ капитан.

А без твоих идей, идиот, ещё лучше бы служилось – думаю.

– А что в эскадроне происходит? – начинает раскручивать замполит.

О, думаю, дорогой товарищ, да ты стукачка из меня решил сделать, особист недоделанный…

– Только завтрак закончился, на занятия по химической защите побежали, – докладываю.

– Ну, ты это, дурочку-то не валяй. Какие настроения? Кто чего говорит?

– Осуждают поступок рядового Балаянова, – говорю.

Я давно заметил, что если с идиотами разговаривать на их родном идиотском языке, то они от этого приходят в хорошее настроение и перестают быть агрессивными.

– Это правильно, – задумчиво говорит Харакоз, а потом невинно так, как бы между делом, интересуется: – А не знаешь ли ты, дорогой товарищ, где он пиво-то взял?

Еще как знаю, придурок, – думаю. Тебе расскажи – ты чаем поперхнёшься.

– Не знаю, товарищ капитан, – говорю и делаю лицо египетской девственницы.

– Плохо, – огорчается капитан. – Ну ты поспрошай там народ, может, кто видел чего.

– Есть, товарищ капитан! – отдаю я честь. – Разрешите идти?

Жутко мне весь этот разговор не нравится. И замполит этот лощёный со своими подходами прямо тошноту вызывает. Смертельно хочется ему между глаз пепельницей заехать.

– Подожди, рядовой, – ворчливо замечает замполит, – военный билет давай сюда.

Вытаскиваю билет и отдаю в руки командования. Надо было потерять его к чертям собачьим, как я раньше не догадался…

– Идите, рядовой Смирнов, зайдёте ко мне после обеда!

– Есть, товарищ капитан…

Весь день не шёл у меня из головы этот военный билет. Зачем он ему понадобился? Еле дождался обеда. После обеда захожу к замполиту.

– Товарищ капитан, рядовой Смирнов по вашему приказанию явился!

– Является, рядовой Смирнов, Господь Бог, и то – избранным, а военнослужащие прибывают, – говорит Харакоз.

Поднимается из-за стола и надевает фуражку.

– Поздравляю, рядовой Смирнов, вам присвоено звание младшего сержанта.

– Служу Советскому Союзу, – отвечаю.

Та-а-ак, думаю, приплыли. То-то Балаянов обрадуется, когда с губы возвернётся…

7. Лычки

Прошло два дня.

В четверг я, как ни в чём не бывало, утром вышел вместе со всеми на утреннюю поверку. Обычно поверку проводит старшина эскадрона, но в этот раз заявился сам замполит. Неужели ради меня припёрся – думаю? После переклички он отодвинул старшину и скомандовал:

– Младший сержант Смирнов, выйти из строя.

Пришлось выходить. Я отпечатал три строевых шага.

– В казарму бегом марш, приведите погоны в соответствие с присвоенным званием и доложите мне лично.

– Есть, товарищ капитан!

Я побежал наверх, а эскадрон отправился на конюшню чистить лошадей.

Чёрт его знает, как пришивать эти лычки. Поразмыслив, я решил пришить посередине, по крайней мере, у других они вроде бы были пришиты так.

Закончив работу, я спустился вниз, в курилку. Она была заполнена моими сослуживцами, вернувшимися с чистки лошадей. Жёлтые лычки на моих погонах горели ослепительными солнцами. Мне казалось, что все смотрят только на них.

Это было совершенно особое чувство. Несмотря на халявный характер получения, лычки были зримым, фактическим отличием. Теперь меня нельзя было ставить дневальным в наряд, только дежурным, то есть старшим в наряде. Рядовые должны были первыми отдавать мне честь. В случае неуставных взаимоотношений про меня напишут, что был избит старший по званию, а это уже другая статья. Тут я вспомнил про Балаянова, сидящего на губе, и приуныл.

– Эй, военный, тебе за что лычки дали?! – дедушка Советской армии рядовой Карачаров с изумлением воззрился на меня.

– За подвиг, – внушительно сказал я.

– За какой подвиг, ду-ша-ра? – Карачаров делал ударение на каждом слоге, и речь его напоминала падение чугунных шаров.

– За героический подвиг. Замполита из огня спас.

– Из какого огня? – все интеллектуальные ресурсы Карачарова ушли на мимику, выражающую крайнюю степень удивления, поэтому его речь перестала нести умственную нагрузку.

– Из Вечного огня, – сказал я.

Тут, к счастью, дали команду строиться на завтрак, и вся мощь моего сарказма не успела дойти до небольшого мозга Карачарова.

После завтрака я сел в расположении пришивать оторвавшуюся пуговицу.

– Эва… – вдруг услышал я над собой и поднял голову.

Надо мной нависла косматая голова Балаянова.

8. Заключение

– Ты что, дух?! – Балаянов не находил нужных слов, которых у него и вообще-то было в лексиконе не очень много. На лице его одни эмоции поглощались другими, удивление мешалось с возмущением, гнев окрашивался ненавистью. Он стал похож на одержимого, внутри которого несколько демонов пытаются овладеть материальной оболочкой.