Сказки для взрослых. И не только…

Это банк – соблюдайте тишину!

Дмитрий, щеголевато одетый мужчина средних лет в бежевом пальто, синем шарфе и желтых ботинках, вылез из ярко-синего джипа, живо взбежал по ступеням и зашёл внутрь. Окинул взглядом толпу внутри и заметно погрустнел. В это субботнее утро народу в банке, казалось, было больше, чем в будни. Взял талончик – перед ним было десять человек. Вздохнул и сел на единственное свободное место, достал телефон, надел очки и углубился в чтение.

Оглядел ожидающих и вдруг вздрогнул, ощутив дежа вю: как будто он уже сидел так в банке, и тоже была куча народа, и тоже все сидели в телефонах… Стоп – не в телефонах: читали газеты и книги. Значит, это было давно. Когда же? И где?

И тут вспомнил. В конце девяностых поехал в банк – снять деньги для покупки квартиры. Недавно прошёл кризис, его банк, к счастью, устоял. Надо же, давно не вспоминал об этом…

* * *

Дверь открылась, и в проеме показалась чёрная борсетка. Её держала массивная рука с печаткой на пальце. Серый спортивный костюм и кроссовки гармонировали с массивной золотой цепью на шее у коротко стриженного вошедшего с незапоминающимся лицом, созданным, казалось, несколькими простыми штрихами. Он негромко спросил сиплым голосом:

– Кто крайний? – и пара золотых зубов сверкнули во рту.

Дмитрий поднял руку:

– Я.

Вошедший кивнул и плюхнулся на освободившееся место рядом. Покосился на его книгу:

– Что читаешь, братан?

– Мураками… Японец такой.

– Да вижу, что не Иванов. А я вот тоже люблю читать, – открыл молнию борсетки и вытащил потрёпанную книгу в мягкой обложке.

Дмитрий едва заметно поморщился. Сосед тронул его за рукав:

– А ты не морщись, братан. Каждому своё, правда? Если ты Чехова не любишь, это же не значит, что он плох. До чего же правдиво пишет, вот каждому слову веришь… – он раскрыл книгу и стал сосредоточенно читать.

Дмитрий от удивления поднял брови и какое-то время сидел, задумавшись.

Прошло минут сорок ожидания, наконец, подошла его очередь. Вскочил, выронив книгу на пол. Потянулся за ней, из другой руки заструился, как удав, на пол шарф.

– Да что такое, – проговорил с досадой. Сосед с готовностью отозвался:

– А ты не спеши, братан. Успеешь.

Дмитрий подошёл к окошку, протянул паспорт:

– Здравствуйте. Хочу снять деньги со вклада.

– Сколько хотите снять? – громко и строго спросила операционистка в очках и вязаной кофте неопределённого цвета.

Он покосился куда-то назад:

– Давайте я напишу… Вот, – и протянул листок.

– Сколько? – переспросили очки, – Миллион?

– Тише, вы чего кричите?

– Я не кричу, это у меня голос такой. Так миллион?

– Да, – вытер платком пот со лба.

– А вы заказывали?

– Нет… Как-то не подумал.

Кофта наклонилась в сторону соседнего отсека:

– Зин, у тебя миллион в кассе будет?

– Не заказывали? Сейчас, – отозвалась соседняя кофта, – Да, есть.

– О, Господи… Да зачем так кричать?

– Вот здесь подписывайте.

Не считая, запихал пачки в портфель и выскочил на улицу, подошёл к своим «жигулям». Крутя головой по сторонам, долго не мог попасть ключом в отверстие замка. Наконец, сел и захлопнул дверь. Подумал: надо было точно взять с собой кого-то из друзей, ну что за самонадеянность! Время-то какое… И сумма большая, а уж для того времени…

Стал заводить машину, но, кроме беспомощного тарахтения, которое становилось короче с каждой новой попыткой, ничего не происходило. «Неужели аккумулятор? Именно сейчас??? Да чтоб его!»…

Кто-то постучал в стекло. У машины стоял старый знакомый с золотым зубом, а за его спиной заметил чёрный «Мерседес» с открытой дверью.

– Что, братан, не заводится? За аккумулятором нужно следить… Ну, залезай.

– За… Зачем залезать?

– Да не переживай, залезай.

Хотелось закричать, побежать. Но ставшие как будто чужими ноги высадили его из своей машины и посадили в «Мерседес».

– Вот и молодец. Тебе для чего деньги-то?

– Ква… Квартиру покупаю.

– Ясно. А куда ехать?

– С… Садовое. На углу с Цветным бульваром.

– Поехали…

Плечи поникли, машина рванула. Ехали быстро; сначала в тишине, только рёв мотора и свист шин на поворотах. Пару раз заметил, что проехали на красный свет, но это казалось уже не важным: возникло такое ощущение, что это происходило с кем-то другим. Вдруг из динамиков зазвучал симфонический оркестр. Мужчина с цепью обернулся с переднего сидения:

– Братан, ты не против Чайковского? Зацени, красивое место, сейчас духовые вступят…

Дмитрий замотал головой, не в состоянии произнести ни звука.

Через некоторое время машина остановилась. Новый знакомый протянул гигантскую ладонь с набитыми костяшками и сказал:

– Ну, вот и приехали. Вон там твой банк. Но ты поосторожнее, что ли, братан. Мало ли какие люди встретятся. Ну, бывай.

Машина уехала, проехав перекрёсток на красный прямо перед стоящим гаишником; тот от удивления даже не засвистел. Дмитрий всё смотрел вслед машине, теребя платок и вытирая пот со лба.

* * *

Как сквозь сон, донеслось:

– У кого талон «А девяносто семь»? Ваша очередь.

Дмитрий посмотрел на свой талончик и пошёл к окошку.

Случай в Замоскворечье

Доколе же купечество московское дрыхнуть будет в лучшее время дня, вместо того чтобы употреблять его для занятий приятных и полезных, к примеру, читать или науки постигать? Сказал я об этом опять батюшке, и не услышал в ответ ничего. Разумного ничего, ибо нельзя принимать всерьёз слова его о том, что так де заведено, а у нас, купцов, и подавно, и что чтить традиции предков – наша наипервейшая обязанность и успеха залог. А я ещё, наивный, ему в пример записки графа Ф. приводил из его поездки по Гиспании: дескать, там этот сон послеобеденный, сиеста по-ихнему, не блажь, а жизненная необходимость есть, ибо жара днём такая, что не то что работать – из дому выйти возможности нет. А у нас? На дворе июнь, и то вовсе не так жарко, чтобы храпеть до ужина, тем более в нашем новом каменном доме, который батюшка в прошлом году только достроил. А большая часть года так и вовсе, считай, зима; день и так короток, так ещё и транжирить его на бесполезный сон, коего зимой и так с лишком.

Сегодня вот опять – пообедали, и спать. Батюшка даже попенять мне изволил, что не сплю – да не могу я больше, нет моих сил! Хорошо, он сам так крепко почивает, что могу почитать без помех и даже из дому отлучиться. Слуги бы не выдали, да вроде и сами тоже дрыхнут.

День-то какой! Раздвинул плотные шторы, и радостное солнце как будто в душу заглянуло. И как раз новый нумер «Русского вестника» вышел – спасибо Стёпке, сыну соседа-аптекаря, достаёт где-то для меня. Я уж на эти журналы почти все свои невеликие сбережения извёл – да что поделаешь, коли так интересно господин Достоевский излагает про этих братьев Карамазовых…

Пойду, пожалуй, пройдусь, и где-нибудь, да хоть и на бульваре, почитаю…

Приоткрыл дверь комнаты – слышен батюшкин храп из родительских покоев. Дверь скрипнула – надо будет Тришке велеть смазать петли… Мой уход никто не заметил – наверное, и слуги действительно тоже улеглись. Как же хорошо! Солнышко, небо ясное, птичье пение… Соседская собака только вот некстати появилась, надо обойти ворота – чтобы ещё и эти брюки не погрызла, вот же сволочь… Закрыл глаза, вдохнул воздух, свежий, почти сладкий, с запахом опилок из мастерской и конского навоза… И опять в эту лужу чуть не по колено вступил – да когда уже у нас тоже дороги начнут мостить, а? Ну да ладно, переживу. Невозможно такой мелочью испортить радость от прогулки и предвкушения удовольствия от чтения. Пошёл дальше, побрёл по переулкам наугад. Вид моего мокрого и грязного ботинка, о котором я давно забыл, заставлял проходящих мимо кого смеяться, как этих двух студентов, кого хихикать, как эту молоденькую гимназистку с няней. Ну и ладно, мне всё равно.

Проходя мимо богатого дома с обширным двором и львами на входе, я остановился. Надо же, из стоявшей рядом подводы мужики разгружали… картины, обёрнутые материей. Но я разглядел, с одной ткань упала, обнаружился какой-то… пейзаж, кажется, так это называется. Красота! Вот ведь дал Бог людям талант!

Из дома выглянул человек в форме, похожей на военную, крикнул мужикам:

– Эй, что там у вас? – я уловил акцент на согласных, как у немцев, с которыми как-то столкнулся в кабаке.

– Так это, Генрих Фёдорыч, картины.

– Опять? – тот выпучил глаза и скрылся.

Я постоял ещё, но другие картины были упакованы хорошо, и больше ничего не увидел. Я уже двинулся дальше, но вдруг будто обжёгся от взгляда недобрых узких глаз, еле видных между бородой и картузом, натянутым чуть не на нос. В это время мужики, таскавшие картины, ушли в дом, управляющий-немец разговорился с бородатым хозяином дома, одетым в щегольский тёмно-синий костюм, который так отличался от одежды здешних жителей. Я узнал его – это было господин Бокар, известный купец и при этом любитель искусства, как говорили, и владелец обширной коллекции русских и иностранных картин.

В это время обладатель колючих глаз, как я его нарёк мысленно, подошёл вразвалку к подводе, спокойно взял из неё широкую обёрнутую материей доску и как ни в чём ни бывало пошёл прочь. Я оглянулся, но никто, похоже, такой наглости не ожидал, а потому не заметил.

– Стой, – сказал я негромко. Вор покосился назад и ускорил шаг. – Стой, – уже крикнул я.

Кто-то подхватил и тоже закричал. Остроглазый почти бегом свернул в переулок, и сразу раздался свисток. Когда я завернул за угол, вора держал за воротник огромный городовой, говоря:

– Куда, спешим, Симеон? Говори, тать!

– Да какой тать, вашеблагородь, доски вот на базаре купил…

– Купил?! Не припомню, чтобы ты когда-то что-то покупал.

– Он вор, – закричал я, подбегая, – это картина, а он украл от дома господина Бокара.

– Вы чьи будете?

– Сын купца Завершинского, Савва Гордеич.

– Батюшку вашего знаю, поклон передавайте, – и, оборотясь к вору, – ну-ка, показывай свои доски.

– Да безделица, – юлил тот.

– Показывай, – повысил голос городовой так, что, казалось, и птицы замолчали.

Тот отогнул материю – на них, прямо по дереву, был нарисован пейзаж: синяя лунная ночь, холмы, поля, леса, и жёлтая луна освещает это всё тусклым светом.

Городовой присвистнул:

– Эк искусно сделано, а, Савва. Что, доски, говоришь? – обратился к вору. Тот вжал голову в плечи и молчал. – Пойдём-ка со мной, тут недалеко. Да ты знаешь. Савва, – повернулся ко мне, – не в службу, а в дружбу: отнеси картину хозяину, пока я с этим разбираюсь.

– Конечно, – я подхватил картину из рук вора; глаза его сделались ещё меньше, он прошептал:

– Пожалеешь, щенок.

– А ну цыц у меня, – городовой опустил свою руку на плечо вора; тот почему-то упал. – Вставай, соколик мой, прогуляемся.

Ещё не придя в себя от произошедшего, я зашёл во двор. Хозяин, в беспокойстве ходивший по двору и выговаривающий управляющему, который стоял по струнке и молчал, замер, увидев картину, и всплеснул руками:

– Нашлась, слава Богу! Благодарю вас, сударь! Но куда она исчезла и как оказалась у вас?

– Так, её же украли, я побежал за вором…

– А ты куда смотрел, а, Генрих Фёдорович?

– Так я не видел, что картину украли, только услышал, как этот юноша закричал «Стой!»

– И кто её украл?

– Какой-то вор с колючим взглядом, Симеон, что ли… Я не знаю его, – сказал я и заметил, как уголки глаз его улыбнулись, если можно так сказать.

– Колючим взглядом? Как вы образно выразились. Читаете много? Вижу, что читаете, – показал глазами на мой оттопыренный карман, из которого торчал свёрнутый в трубку журнал. – Что это? Кажется, «Русский вестник»?

– Да, он. Хотел присесть где-нибудь и прочитать продолжение «Братьев Карамазовых».

– Я так и думал. А я вот уже прочитал – как сел вечером за чаем, так и не смог оторваться, пока всё не осилил. Но каков же талантище! Какие вопросы ставит! – спохватился вдруг, замахал руками. – Молчу, молчу, не буду портить вам чтения. Да, простите, не представился сразу: купец первой гильдии Бокар Гаврила Александрович.

Он взял мою руку и крепко пожал:

– Я вам так благодарен! Это же изюминка этой экспедиции, ничего лучшего у меня в коллекции и нет!

– Я рад, что смог сослужить вам службу. Я Савва, сын купца второй гильдии Гордея Фомича Завершинского.

– Как же, слышал. Помнится, я у вашего батюшки уральский чугун покупал.

– Да, батюшка всё больше чугуном да сталью торгует, всё меньше зерном: говорит, за металлом будущее.

– Думаю, прав ваш батюшка. Отстаём мы от Европы, всё больше чужого металла завозим, не справляется уже старичок-Урал… Я вот подумал было, не построить ли завод собственный, чтобы не чужой металл, а свой, российский на железные дороги поставлять. На Урале или, скорее, в Юзово, там уголь ближе и лучшего качества.

Он вдруг встрепенулся:

– Что же мы здесь стоим? Не угодно ли зайти, чаю выпить?

– Благодарствую, – я обрадовался было, но вспомнил о батюшке и погрустнел. – Меня батюшка хватится, я же не говорил, куда ушёл.

– Не смею вас задерживать. Давайте я вас с батюшкой приглашу отобедать в воскресенье, что скажете?

– Благодарю. Позвольте откланяться.

– Рад знакомству. Так в воскресенье вас жду! Я пришлю приглашение.

Я летел домой, не чуя ног и не замечая луж, навоза и бордюрных камней. Ещё бы, свести такое знакомство! Про него говорили, объехал всю Европу, а учился – в Сорбонне! Как же он отличается от всех этих купчиков-соседей, что дальше своего носа не видят. Нет, кто-то, конечно, пытается идти в ногу со временем, но как-то не туда: Пронька вот Телятин пристрастился к курению и игре в вист до зари, глядя на своих знакомых дворян. Ну почему именно это перенимать, а не образованность и манеры? Кто-то сюртук парижский выписал – а толку-то? Внешне всё тот-то купец, что двух слов связать не может на темы, не связанные с торговлей.

Нет, я, конечно, несправедлив. Что касается купеческого дела, тут ими нельзя не восхищаться: хоть и спят после обеда, так встают до света, весь день в хлопотах. Там купить, тут продать, сюда хранить, там склад построить, а то и завод, тут разобраться с жалобой на недовес – да мало ли всего! Не понимаю, как батюшка может так носиться с утра до вечера: по мне, так это такая скука… Не сравнить с хорошей книгой. Прав он, конечно, что книгой на жизнь не заработаешь… Но я уже отравлен этим ядом, этим «интересом», и так, чтобы не интересно, уже не могу и не хочу. Хоть батюшка и говорит, что я самый толковый из братьев и я – его надежда, да что с того! Фух, вот и дом.

За ужином батюшка сказал матушке важно:

– В воскресенье мы с Саввой у Бокара обедаем, – матушка всплеснула руками, а он продолжал, обращаясь ко мне:

– Савва, а что за услугу ты оказал господину Бокару, а?

– Да так… Не дал вору его картину украсть из подводы.

– Ты?! – батюшка раскрыл рот, – да ты же у нас немощен, аки щенок.

Братья захихикали, а старший, Иван, на голову тронутый, так и вовсе залился, как лошадь.

– А ну цыц, полоумный, – батюшка проворно хлопнул ему по лбу деревянной ложкой. Ванька захныкал; я наклонился к нему и сказал шёпотом:

– Братишка, не плач, я тебе после ужина леденец дам.

Он сразу успокоился и улыбнулся. Лицо его, в веснушках и с крупными слезами, стало таким добрым, что я не удержался, вытер его слёзы и поцеловал его. Бедный мальчик – через час всё это уже забудет…

– А кто украл?

– Да какой-то Симеон, с колючими глазами…

– Поди-ка! В синем картузе и красных сапогах?

– Точно, батюшка.

– Ох, Савва… Кажись, столкнулся ты с известным хитровским вором… Хорошо, конечно, что ты помог господину Бокару картину вернуть, но будь осторожен, сын. Симеона пока задержат, да дружки его хитровские могут навредить в отместку. Так что один никуда не ходи покуда. Понял?

– Да, батюшка.

Подумалось мне, всё равно днём смогу уйти, и никто не узнает… А какие-то воры с Хитровки – глупости всё это, не в тёмные века живём.

Дождался, пока отец пойдёт сны досматривать, и выскочил на улицу. Как всегда, с журналом под мышкой. Любопытно: я так люблю эти выходы, потому что они не то чтобы запретны, но… тайные? Или хочется из-под власти батюшкиной освободиться хотя бы на время?

Свернул в пустынный переулок и не успел ответить на свой вопрос: навстречу двинулись две фигуры, какие-то потрёпанные босяки. Услышав звук шагов сзади, я оглянулся и сразу получил увесистый удар по голове. Сознание моё меня покинуло ещё до того, как тело коснулось земли.

Открываю глаза и тут же закрываю: очень ярко. Пахнет почему-то карболкой. Открываю опять, щурясь – всё по-прежнему. На этом белом появляется ещё более белое. Это же луна! Она приближается ко мне и становится всё больше. Почему-то у луны есть глаза, рот и нос, и уж совсем нелепо, что луна мне улыбается. Когда же она заговорила, я понял, что окончательно свихнулся.

– Наконец-то вы очнулись, – произнесла она мягким грудным голосом.

– Я очнулся? А я думал, это на меня упала луна…

– Луна? Интересно. Вы не помните? Вчера на вас напали, сильно побили, вы и потеряли память.

– Да? Не помню. Совсем ничего.

– Это бывает. Доктор говорит, скоро пройдёт.

– Доктор?

– Ну да, доктор Абрикосов. Вы же в больнице.

– А почему не дома?

– Доктор хотел понаблюдать за вами. Хоть батюшка ваш порывался вас забрать домой. Представляете, он говорит, это не случайное ограбление, а месть вам за спасение картины и помощь в задержании вора – это правда? Вы задержали вора?! Какой же вы герой!

Вдруг накатила тошнота, голос её стал глуше и совсем пропал. Я забылся.

Теперь, открывая глаза, я делал это с нетерпением, в надежде увидеть её, Софию. Её умные и добрые глаза, то ли голубые, то ли зеленоватые, смотрели спокойно и светло, что ли. Она вообще вся была светлой – не по цвету, волосы у неё были русые с рыжим оттенком – а, казалось, она с собой несла свет, особенно, когда улыбалась. Меня это словно завораживало… Иногда вместо её милого лица надо мной склонялась ведьмина физиономия бабки Анисьи, но тем радостнее было, когда рядом оказывалась Софья. Мы стали больше и больше разговаривать. Она, казалось, читала всё, что было напечатано по-русски и по-французски.

Я как-то спросил у неё, почему меня не отправляют домой. Оказалось, батюшка уехал по делам с Бокаром в Петербург, так что решил, что будет лучше, если, как он выразился, за ним будет ухаживать милая заботливая девица, а не этот бездельник Тришка.

– Батюшка так сказал? Чем-то вы его покорили…

– Не знаю… Просто успокаивала его, когда он рыдал тут, пока вы не пришли в себя.

– Батюшка? Рыдал?! А я-то думал иногда, что он и не заметил бы, если бы меня вдруг не стало.

Как-то солнечным утром меня разбудили голоса. Занавеска колыхалась на ветру, соловей пел неистово. Незнакомый голос спросил:

– Сестра Анисья, а где эта молодая сестра? Она когда будет? – я прислушался и, кажется, едва не перестал дышать.

– А тебе что?

– Она добрая… Не то, что ты.

– Я тебе! Ишь, нашёл добрую… Не по твою душу девица.

– Это ещё почему? Я купец знатный.

– Яшка, тихо, больных разбудишь. А не по твою, потому что Софьюшка дворянских кровей…

– Да ну? Что же она здесь делает?

Бабка Анисья понизила голос, я едва слышал:

– Говорят люди, батюшку её, директора публичной библиотеки, оклеветали и обвинили в растрате. Вот она и пошла в больницу работать, чтобы, чем может, помочь отцу.

– Ого… А он что, не крал, что ли?

– Да что ты! Никто в это не верит, честнейший человек. Но деньги из библиотеки, выделенные на закупку новых книг, исчезли, а ключ только у него был.

Первый обед после моего возвращения домой затянулся. Батюшка был так рад, что без устали говорил и выпивал, а под конец и всплакнул. Я был тронут его добрыми словами, которых раньше слышать мне приходилось совсем мало. Перед послеобеденным сном батюшка, как обычно, зашёл ко мне. Не хотелось его расстраивать, по крайней мере, в этом, поэтому я прилёг поверх покрывала. Батюшка опять не смог сдержать слёз:

– Сынок… Ты прости меня, что так суров был всегда с тобой… Я уже подумал, приберёт тебя Господь – так страшно стало. А больше всего страшно оттого, что кто же тогда дело моё продолжит? Иван полоумный, что ли? Или Фёдор немощный? Ты моя надёжа и опора. Ну, спи, спи…

Слёзы выступили не только на его лице, но и на моём. Жалко стало его, такого всегда сильного, большого. А уж как стыдно… Да делать нечего. Прости, батюшка!

Я подождал немного и пошёл, крадучись, в кабинет, сжимая в руке ключ, который перед этим извлёк из кармана батюшкиного сюртука. Открыл его шкатулку, взял несколько пачек с деньгами…

«Прости, Господи», – перекрестился и вышел.

Как уже стало привычным, встретились с Софьей и её тётушкой на бульваре, пошли. Софья была возбуждена:

– Представляете, Савва, долг моего батюшки выплатили!

– Да что вы! – приходится делать вид, что я удивлён. – Теперь вам не нужно работать в больнице?

– Я тоже сначала так думала, но как же я больных брошу? Нет, я решила остаться.

– Софья, милая, как же я восхищаюсь вами!

– А почему же вы не спрашиваете, кто выплатил батюшкин долг?

Я вздрогнул. Неужели догадалась?

– И кто же этот таинственный благодетель?

– Не знаю… Спать не могу, всё думаю, кто же это. Уж я бы ему в ноги кинулась и исполнила бы всё, что бы они ни пожелал…

Увы – всё, что я желаю, не исполнить теперь никому…

Перед ужином зашёл к отцу, опустился на колени:

– Прости, батюшка. Всё, что скажешь, сделаю, поеду, куда пошлёшь. Только прости.

Зол был батюшка, ох как зол. Но когда узнал, на что деньги пошли, вздохнул, задумался, а когда понял, что я вправду готов со всем рвением ему помочь, приободрился.

– У нас тут с господином Бокаром новый прожект образовался. Будем вместе чугунный завод ставить. Там мне надёжный человек нужен, который и в деле понимает, и интересы мои блюсти будет. Так что собирайся, на той неделе едешь.

– Я? А как же… – сказал и осёкся. Конечно, поеду. Я же обещал. Похоже, теперь я знал, каково это, когда рушатся мечты.

Лично Софье не было сил всё объяснять, написал записку: «Дорогая Софья. Простите меня. Дела зовут меня на Урал, и отказаться я не могу, слово дал. Буду всегда помнить Вас, а Вам лучше меня забыть, ибо не известно, когда Бог даст свидеться. Ваш навсегда, Савва».

Софья получила эту записку, уже когда я уехал.

Новое дело захватило меня, чего я совсем не ожидал и к чему не был готов. Я думал, скрепя сердце буду делать то, что требуется, делать хорошо, так, как нужно, чтобы не подвести батюшку. Но совершенно не надеялся, что смогу вовлечься так, как батюшка: неистово, не жалея сил.

Во-первых, оказалось, что едем мы не на Урал, а на юг, в Юзово. Господин Бокар сказал: «Ты не смотри, что сейчас это деревня деревней, Савва. Увидишь, быть этому месту центром российской промышленности. Назовётся это безымянное место каки-нибудь гордым словом… Какая там речка течёт? Донец, кажется? А будет это – Донецкий бассейн, или, положим, Донбасс, а? Звучит? Весь мир уже перешёл на новые технологии – горячее дутьё, выплавка на каменном угле, а не древесном. Да мы в России с этим древесным углём, который ещё при Петре использовали, половину лесов своих извели! Вы можете представить, под Липецком леса вырубили так, что целый завод пришлось закрыть! Рабочих перевели на новейшие производства сюда, под Александровку, в рабочий посёлок, который рабочие окрестили Юзово в честь основателя, ну дают! Нет, только обновление технологий позволит России когда-то перестать закупать металл».

Сначала мы с господином Бокаром и его инженером, господином Нойманом, побывали на заводе господина Джона Юза, англичанина, основателя завода. Он при нашей первой встрече замахал руками и обиженно сказал:

– Я не англичанин, я из Уэльса! – вот чудак.

И я вдруг проникся этой махиной, этой техникой, которая под властью человека делала немыслимые вещи – какие же огромные масштабы! И даже этот запах, запах прогресса, смесь угля и масла, жар печей и грохот механизмов – стало неожиданно своим. По ходу визита господин Бокар делал пометки в блокноте и изредка бросал вполголоса: «Савва, смотри, здесь по-другому сделаем», и шептался с инженером. Не знаю, зачем господину Бокару вообще был нужен инженер – он, кажется, разбирался в технике ничуть не меньше Ноймана.