Чтоб служба мёдом не казалась

– Ну, где ты сейчас, Сережа?

Я отвечаю, что на заводе работаю. Смотрит на меня классная, как на больного, и отвечает сочувственно:

– Ну, что, нашей стране рабочие тоже нужны!

Срок подошел в армии служить. И тут, как казалось, повезло. Пришел к нам в секцию начальник физподготовки зенитно-ракетного полка младший лейтенант Останин. Хитер был Останин: сообразил, что карьера его от успехов в спорте зависит, а потому не стал ждать, пока в полк великих спортсменов призовут. Зачем ждать, когда в полк местных ребят пристроить можно? Обещали нам сладкую жизнь: жить будем дома, тренироваться в местных спортклубах, а в часть только по субботам приходить будем – отмечаться. (В последствие так и было – местные ребята, пристроенные в полк, все спортивные призы в часть притащили, а младший лейтенант в майоры выбился). Двое моих знакомых, мастеров спорта по акробатике, так и отслужили. Один, проходя службу, два курса института закончил, женился, другой во время службы тренером работал. О службе, конечно, ребята понятия не имели. Выдали им в части «хэбэшки», шинели, сапоги и сказали, чтоб дома обмундирование «оборудовали» (пришили погоны, петлицы, пуговицы, шевроны и т.д.). Принес один товарищ домой шинель, смотрит, а на шинели прорезей для пуговиц нет – не знал воин, что солдатская шинель на крючки застегивается, а пуговицы для красоты только для красоты нашивают. Прорезал он дырки бритвой, обметал ниткой, пуговицы пришил, застегнулся и – в часть. Комендант гарнизона, майор Морозов, служака ярый, чуть в обморок не упал (а воин ему еще левой рукой честь отдал – думал, раз офицер с левой стороны идет, значит, левую руку к башке прикладывать надо, и наоборот).

– Ты кто? – спросил майор.

Солдат-акробат от страха чуть не описался, и чуть слышно пролепетал: – Спортсмен…

Плюнул майор, выругался, и сказал:

– Понятно… на глаза мне больше не попадайся!

Не повезло нам. Останин, видимо, опыта еще не имел, что-то не срослось – не смог сразу десять человек в части пристроить. Оставили служить в городе только троих – чемпиона Европы по дзюдо, победителя сочинской международной велогонки, и еще кого-то. А нас определили в другие части. Валеру Розенцвейга, кандидата в мастера по акробатике, Сашку Чуркина, борца из нашей секции, да меня распределили в Троицкий полк. Что за полк, мы не знали. Сказали нам только номер части и отправили в армию без провожатых.

Дневальный забыл слово «подъем!» и заорал: «Рота, кончай ночевать!»

Да, чуть не забыл – до этого отправляли меня в армию раза четыре. Летом я окончил курсы механиков бензоэлектрических агрегатов для питания радиолокационных станций. Ходил несколько месяцев заниматься в подвальчик ДОСААФ (Добровольного общества содействия армии, авиации, флоту). Перед экзаменами преподаватель собрал с нас по пять рублей: «Вы, мужики, ни хрена не знаете – надо комиссию смазать!» Мы точно не знали ни хрена: преподаватель, старый алкаш, через два раза на третий объявлял культпоход в кино, маршрут которого неизменно проходил через овощной магазин, где курсанты заправлялись красненьким. Бензиновые двигатели мы прошли, а вот до дизелей не добрались, но комиссия про них и не спрашивала, так что мы без особого напряга получили корочки механиков, солидные, как университетские дипломы. Получил их даже дурачок, плотник второго разряда, который ответил на два вопроса:

– Что течет в проводах?

– Ток.

– А зачем нужен бензоэлектрический агрегат?

– А что б бриться! (На панели агрегата, действительно, была для электробритвы).

Механиков, однако, в таком количестве армии не требовалось, тем более, как позже выяснилось, радиолокационные станции работали на энергии агрегатов только в аварийном состоянии. Соберут команду для отправки, потолкаемся на площади часа два: «Отбой!» И снова устраиваюсь на завод. А потом снова взывают в военкомат. Мать замучилась гостей принимать – соберется кампания провожать, пьет винишко и песни распевает: “ Мало водки, мало водки, мало, и закуски к водке тоже мало!» Сижу однажды дома, звонок в дверь. Посыльный из военкомата: «Собирайся!» Оставил записку матери, прыгнул в грузовик. Военком, слава Богу, полистал дело:

– Кого привезли? У него же зрение хреновое! Как я его на Крайний Север отправлю?

Чуть не загремел куда-то на Землю Франца-Иосифа, или еще куда подальше…

И вот, наконец, свершилось, Встретились мы у поезда. Сашку Чуркина блондинка провожала, Валеру Розенцвейга – жена. Меня – никто. Плохо, когда вас девушка не провожает. Будет ждать, или нет – другой вопрос. Первое время моральная поддержка ох как нужна…

Через несколько часов оказались в Троицке. Мороз уши не просто щипал – выкручивал, подлец этакий. Подошли мы к воротам части, смотрим на эмблему: что за войска такие? (О том, что нас в радиотехнический полк направили, мы еще не знали). На эмблеме крылышки, как в авиации, а снизу две молнии перекрещиваются. На контрольно-пропускном пункте солдат сидит, кочережкой в печке ковыряется.

– Что за часть? Кем служишь?

– Планшетистом…

– Парашютистом?

– Ага. Попрыгаете вы здесь. За планшетами…

Познакомились – Леха Симоненко, мастер спорта по лыжам, попал в армию после физкультурного института, служит месяц в планшетном взводе. Рассказал вкратце, что за служба, тут мы и приуныли: это ж надо, нам, спортсменам, карандашами придется воевать! На огонек заглянул сержант, что утром из самохода возвращался. На мою куртку сразу глаз положил:

– Зачем она тебе? А мне в самоход – самый раз. Снимай, до штаба и так дойдешь, не околеешь…

Слыхал я кое-что о стариках… Думаю: раз так положено… снял.

Часов до семи утра сидели мы на КПП, потом Леха до штаба нас проводил. В холле вьется солдатик, весь начищенный, выглаженный, прямо с плаката “ Служба в Советской Армии – почетная обязанность гражданина СССР!» Подбежит к застекленной двери, подышит на стекло, смотрит: кто идет? Заходят офицеры, а он уже на ступеньку прыгнул, оловянным солдатиком застыл и не дышит. Рука к шапке взлетает четко, хоть угольником проверяй. Офицеры козырнут и руку ему жмут – не иначе, как хлыщ штабной, из блатных.

Приехал в полк командир. Сразу ко мне:

– Кто раздел?

Я, конечно, молчу. Отвели нас в казарму. Сидим. Прибегает солдатик из штаба:

– Если построят роту на опознание, вы никого не узнаете? Поняли?

И там, и там угодить хочет, сукин сын, тем более, как потом оказалось, с нашего он призыва, стариков опасается.

Никакого опознания проводить не стали, Батя, видимо, этот случай сразу забыл. Повели нас втроем в городскую баню. Там старушка-банщица сразу подсуетилась:

– Вам, сынки, одежка-то все равно не потребуется…

Отдали. Вымылись наскоро, прапорщик нам обмундирование выдал. Пока шли до части, ноги портянками натерли. Привели нас в учебный взвод, к радистам, а там уже ребята машинками для стрижки волос пощелкивают:

– Поставляй башку!

Вот и забрили нас в солдаты…

Первая ночь. Лежим, молчим, вздыхаем. Перевариваем впечатления. Страшновато. Одеяльца тоненькие, вытертые, не греют. Завтрашнего подъема боимся: вдруг не успеем? А первый наряд вне очереди получить страшно.

– Рота, подъем!

Проклятая команда! После нее начинается суета, как в аду, и так – целый день. Поэтому просыпаешься до подъема минут за десять и ждешь, пока не заорет дневальный. А он орет, словно война началась. Один дневальный- узбек как-то забыл слово «подъем», и спросить не у кого – все спят. Стоит дневальный, вспоминает, а время идет. Думал, думал и додумался:

– Рота, кончай ночевать!

Итак, подъем. Через сорок пять секунд взвод не дышит. Кое-кто схитрил, портянки не завернул, под одеяло бросил. Но сержанты тоже молодыми были, знают эти уловки. Выгоняют взвод на стадион, гоняют по кругу. Беспортяночники сразу начинают отставать, ноги – в кровь. Сержанты строят хитрецов отдельно:

– Так, так… Вечером чтоб очки в сортире блестели!

В учебном взводе лафа. Нас не трогают, на занятия не ходим – призвались мы попозже других, будущие радисты уже кое-чему научились, мы не догоним. Больше всего боимся, что распределят нас в роту управления полком, сержанты там – звери! Наконец, вызвали в штаб. Начальник штаба майор Шаргородский распорядился принести карабин. Подержались мы за него по очереди, прочитали текст присяги. Все, теперь можно нас по нарядам гонять (а до присяги воин ходить в наряд не обязан!).

– Как со зрением? – спрашивает меня майор.

– Плоховато…

– Проверить!

Эх, знал бы, как все обернется, соврал бы. И попал бы, как Валерка Розенцвейг, оператором РЛС (радиолокационная станция) в батальон. Батальон у нас в степи за речкой стоял, личный состав – около сорока человек, начальства – минимум, подсобное хозяйство – лошадки, коровки, свинюшки, жизнь тихая. Увы, распределили нас с Чуркиным в планшетный взвод, а это взвод в роту управления и входил.

Представили нас ротному. Маленький, лысый. Лысина блестит, сапоги сверкают, несет от ротного перегаром. Я потом, на гражданке, заметил: если человек с похмелья, и особенно, если натворил чего-то (а чего натворил, не помнит), и чувство вины его гложет – одевает он костюм, цепляет галстук – так, вроде бы, меньше видно, что рожа мятая. На капитане Антропове мундир выглажен в стрелку, а уж сапоги… Бархоткой он их шлифовал, золотистой такой бархоткой –в военторге продавались. Очень он это дело любил, так как больше ротному заняться было нечем – все валил на сержантов.

– Что, спортсмены, пловцы? Поплаваете вы тут у меня… с тряпкой. А, борцы? Так вот, чтоб на уши у меня в роте никого не ставили, а то я вас сам поставлю…

И далее обещал нам капитан в случае чего анальный секс в различных позах, а мы угодливо ржали – остряк командир! В дальнейшем слышали мы это от сержантов, стариков, черпаков и даже от командира полка. Как будто бы не в ПВО, а в «голубые» войска попали. Впрочем, все здесь через задницу и делалось…

Как прекрасен этот мир, мы убеждались каждую субботу

Армия. «Дух» косит траву. Рядом на заборе сидят четыре «деда» и думают, как бы получить увольнительную. Первый говорит:

– Я знаю. Пойду к прапору, внесу рацпредложение, и за это он меня отпустит.

Приходит к прапору и говорит:

– Там «дух» траву косит. Так вот, если к косе три лезвия прицепить, то он будет работать эффективнее.

Отпустил его прапор.

Приходит второй дед» и говорит:

– «Дух» работает неэффективно. 1-е движение – косит, 2-е – вхолостую (замахивает косу). Вот если сзади к нему косу прицепить, то оба движения будут рабочими.

Прапор отпустил и его.

Приходит третий и говорит:

– Надо к «духу» прицепить телегу, тогда он будет косить и траву в телегу складывать.

Отпустили и его.

Четвертый ходит вокруг «духа», вооруженного двумя косами с тройным лезвием и телегой за спиной, думает. «Дух» прекращает работу. Смотрит на «деда» и, чуть не плача, выдает:

– Что смотришь? Фонарь мне на лоб, чтобы ночью работал?

(Армейский анекдот)

Прав был артист Папанов: если человек дурак, то это надолго. И зачем Наташке было ко мне приезжать, что, в институте парней нет? Ну, было школьное увлечение, так это еще не повод… Выяснил я, что, действительно, девушка к Смирнову приезжала, да не ко мне, а однофамильцу из соседней роты. А уж бежал, уж бежал я, путаясь в полах шинели! Зато назад плелся, как кобель побитый. Эх, романтик несчастный…

В роте своя романтика – Устав изучаем. Я его сразу вызубрил, а что толку? И на первом, и на втором году этот Устав изучали, как цитатник Мао-Цзэдуна. Чем воинов еще занять, как не зубрежкой? (Справедливости ради, скажу, что третья часть наших воинов до конца службы этой премудрости так и постигла). Загонят взвод в класс, сержант поставит задачу, и смоется. После бессонной ночи склеиваются глаза. Ротный командир тихонько зайдет, и заговорщические пасы делает, чтобы команду не подавали. Посмотрит на воинов, и тихонько-тихонько, как Братец-Лис:

– Внимание, все, кто спит…

И как рявкнет:

– Встать!

Те, кто спал, вскакивают. И тут же выходят строиться. Дорога знакомая – очко чистить. Впрочем, трудотерапия для дурака – дело безнадежное. Очки блестят, а знаниями дураки блистать так и не будут. Вон Серенька Хрунов, жил на хуторе в Вятском краю, сено косил, за лошадями ходил, самогонку ложкой хлебал (хлеб в нее крошили, извращенцы), ему ли постичь науку политическую? Брежнев – тот самый главный. Генеральный секретарь всей нашей партии коммунистической. По аналогии со словом «генерал» – запомнить можно. А уж кто такой Косыгин (председатель Совета Министров) или Подгорный (Председатель Верховного Совета СССР), разобраться Сережка никак не может.

– Назови республики СССР! – командует замполит.

Сережка долго молчит, тужиться, то и гляди, пукнет, а потом как брякнет:

– Волгоградская народная республика, столица – город Украина!

Хоть бы прикидывался, да нет – дурак натуральный. В истопники его, на дальнюю «точку», в Казахстан!

Наш ротный, капитан Антропов, лекции читал мастерски. Любо-дорого послушать. Вот, например, вступление:

– Кто вы есть? Вы есть черви в говне! Кто есть я? Я есть красная лампочка, излучающая свет знаний! И вы, б…, тянитесь к свету, внимайте!

А далее делал удивленное лицо и спрашивал:

– А х… вы не конспектируете?

Ротный на службе редко появлялся – то по бабам, то в запое. Зато старшина Смолин отирался в казарме круглые сутки. Неплохой он, в принципе, был мужик. Но, видимо, все старшины одинаковы, им бы ротой полотеров командовать, а не боевой единицей. (Тут я внесу ясность: в роте были как бы два старшины – официальный, прапорщик, и старший сержант, из срочников, он обязанности в отсутствии прапорщика выполнял. О сержанте – старшине я вначале и упоминал).

Забросить бы Смолина в страну загнивающего капитализма, он бы с безработицей враз покончил. Встанет посреди казармы, вертит, как ворон, головой, жертвы ищет. Кто от занятий сачканул, мимо Смолина не прошмыгнет. Мы воздушную границу Родины стережем, старшина – нас:

– Поди-ка сюда, голубчик, возьми-ка тряпочку!

Суббота для прапорщика – самый главный праздник, парко-хозяйственный день, генеральная уборка. Наша казарма еще при царе построена. Стены – в метр толщиной, полы толстыми плахами выстелены, а то бы воины их давно до дыр протерли. И натяжки тут нет никакой.

Каждую субботу брали мы кордоленту – войлочную полосу, утыканную, как щетка, железными шипами, и скоблили ей пол добела. Выскоблим, сметем опилки, вымоем пол с мылом (если мыло есть), покрасим красителем, который на воде разводился. За полчаса пол высохнет, давай его мастикой натирать. Катаем по казарме обитую шинельным сукном железнодорожную шпалу (эту шпалу почему-то называли «Понедельник», впрочем, в каждой роте это орудие наведения лоска имело свое имя), а по радио музыка звучит, группа Стаса Намина сладенько так напевает:

– Как прекрасен этот мир, посмо-три-иииии!

Как я тогда эту песню ненавидел!

Пол, как в Кремле блестит, радует глаз. Наш глаз, но не старшинский.

– А ну-ка, отодрать все заново!

– Почему, товарищ старшина?

– А мне колер не нравиться!

– Доколе ж перекрашивать будем?

– А покуда мне колер не понравиться!

Выбор пластинок в радиоузле небогат. И вновь плывет по казарме нехитрая песенка о том, как прекрасен этот мир. Мать его так!

Мы-то думали, что дадут нам в части возможность тренироваться. Выиграем первенство Уральского округа, поедем на первенство Вооруженных Сил, мастерами станем. Хрен там – загнали нас под землю, на командный пункт полка специальность планшетиста осваивать. Зачем мне это на гражданке? Пол службы – на дежурстве, пол службы – в казарме, на «половой» работе. Месяца три так раком и простоял.

«Цыплята» ПВО «летали» от заполярного Салехарда до южного Каспия

Когда молодой воин жаловался зам. комвзвода Кулику, что никогда, никогда (память слабая, руки трясутся и прочее) не сможет освоить военную специальность, тот говорил:

– Ничего, в цирке вон медведя учат кверху жопой ходить!

И объявлял два наряда.

После армии я лет десять исправно ходил на пресс-конференции, которые проводились в цирке. И журналисты задавали вопросы дрессировщикам:

– Как это вы зверей учите такие вещи делать? Ну, прям, как люди…

Мастера хлыста застенчиво отвечали:

– Лаской, конечно же, лаской!

Честно говоря, трудно представить себе человека, отыскивающего у мишки эрогенные зоны. Зверюга и есть зверюга: сколько его ни корми, нет гарантий, что однажды на ужин он не схавает своего хозяина. Сибирский медведь Сережа (я сначала подумал, что это гризли) кушал дрессировщика дядю Ваню Рубана семь раз. После восьмой попытки Сережу пришлось застрелить.

Дрессировка – жестокая штука. Чтобы конь освоил испанский шаг, его по бабкам хлыстом хлещут. А знаете, как косолапого учат вприсядку плясать? Берут лыжную палку, и острым концом в лапы тычут. Так заколют животное, что стоит только палку показать, даже коротенькую, с тупым концом, как ООН начинает рефлекторно лапы поджимать. Чтобы мишка рефлекс не забыл, перед выходом на манеж дрессировщик постукивает его по лапам. Так и нас в армии советской обучали.

Леха Симоненко, первый встретившийся нам воин, недаром обещал нам прыжки за планшетом. Лазили мы, действительно, не хуже мартышек, или, по крайней мере, орангутангов. (За последних, правда, не ручаюсь!). Планшет делают из прозрачного оргстекла зеленоватого цвета. Он разбит на зоны, зоны – на большие квадраты, большие квадраты – на девять квадратов поменьше, а те – еще на такое же количество. Нумерация зон каждую неделю менялась, чтобы проклятые империалисты нас не рассекретили. Обнаруживает, допустим, радиолокационная рота воздушную цель, и сообщает нам по радиостанции ее координаты. Цифры выглядят так: зона, квадрат, квадрат, квадрат, высота, время, номер цели. Планшетист желтым карандашом-стеклографом прокладывает маршрут. Первоклассный планшетист мог вести до двенадцати самолетов. Так как траектории на планшете пересекались, «хвосты» приходилось подтирать тряпкой, которую держали в левой руке. (В 60-е годы планшетисты делали проводку целей не стеклографом, а тушью!). Радист считывал данные в наушники планшетиста со скоростью пулемета Максим. Наносит воин одну цель, а в это время координаты двух других в уме держит – цирковым такое и не снилось!

Помню, в юности меня всегда удивляли примеры из военной литературы: снарядов у нашей армии всегда не хватало, но мы побеждали. Не только в военное, но и в мирное время у нас в чем-то, но был дефицит. Когда расчет был не полный, приходилось нашим ребятам брать на брата сразу две роты сразу: одни наушники на голове, другие – на груди. Слышимость – почти нулевая, но уши становились чуткими, как у борзой собаки. Наносит воин на планшет траектории движения самолетов, да еще успевает по телефону с радистами переругиваться:

– Четче говори, падла!

Каждый радист тоже работал за двоих. Полагалось так: радист принимает данные, а рядом сидит второй номер расчета и передает их по телефону планшетисту. Такую роскошь в нашем полку не могли себе позволить. Радист одновременно (!) принимал данные и считывал их по телефону, причем, записывал быстрее, чем читал. Представьте себе: рука строчит цифры в конце листа, а глаза бегают где-то в середине текста. Покажите мне экстрасенса, который заменит воина ПВО!

Нормативы у радиотелеграфистов я помню плохо, не обессудьте, могу соврать. Но, кажется, что на третий класс нужно было принимать 14 групп знаков. В нашей роте классность присваивали только тем, кто успевал принимать 18, иначе невозможно было «отбить» даже самую спокойную роту, расположенную на «точке» где-нибудь в степях Казахстана. Мы от службы стонали, а радисты…

– Товарищ сержант, разрешите в туалет?

– Четыре минуты, время пошло!

Посидеть на очке с сигаретой, почитывая газетку, этот кайф молодежь могла позволить лишь на гражданке. За четыре минуты нужно было сбегать в сортир на улице, оправиться и доложить – доклад в этот отрезок тоже входил. Уложиться в норматив не смог бы даже олимпийский чемпион по стипль-чезу. Каждый забег заканчивался тем, что в счет времени, отведенного на сон, нужно было вычистить сортир.

Обучение планшетиста начиналось с каллиграфии. Цифры планшетист учился писать задом наперед. Это требовалось для того, что солдат стоит по одну сторону планшета, а офицер – по другую. Писать цифирь нужно было быстро и красиво. Отводили каждому салаге, к примеру, два квадратных метра на планшете:

– Пока не заполнишь, баиньки не пойдешь!

Желтая пыль от стеклографов оседала на руках и лице, оттого нас радисты дразнили цыплятами. После плотницкого топора иному воину держать в руках карандаш – мука несусветная, на гражданке по чистописанию твердый кол имел, а здесь требуют китайской каллиграфии! Скрипит карандаш по планшету, скрипит душа…

Чуть воины писать научились, начинаются тренинг-прыжки за планшетом. Диктор (ничего общего с диктором телевидения эта специальность общего не имела, разве что языком бойко и внятно шевелить нужно), начинает тарабанить:

– Два ноля ноль девяносто первая, восемьсот двадцать три, сорок два, в сорок втором, полста один, полста, за полста два! Два ноля ноль девяносто вторая…

Вертит воин головой: где ж эта восемьсот двадцать третья зона? Ешкин кот, возле Салехарда! Полез вверх по перекладинам, не воин, а мартышка из зоопарка. В это время диктор следующую порцию цифр выдает. Черт возьми, да это же около Каспийского моря. Причем, в самом низу планшета, нанести цель можно только лежа! Вот так приходилось летать за планшетом «цыплятам» ПВО. Во время боевой работы, конечно, такого разброса целей не было, каждый номер расчета имел свою зону. А тренировали нас так, чтобы шустрее были. Особенно Рустам Ниёзов, сонный таджик, который по молодости из нарядов не вылезал, любил молодым такие поскакушки устраивать. Летаешь туда-сюда, а он посмеивается!

Чуть позже придумали для планшетистов еще одну заморочку. Решили, что номер цели нужно писать красиво, и для этого дали в левую руку воина (в ней уже была тряпка!) еще и трафарет. Номер цели получался фигуристым! А то, что в скорости планшетист терял, это уже никого не волновало. Скорость нужно было увеличивать за счет внутренних резервов!

Некоторые бойцы мечтали о работе свинаря или кочегара

В армии не так уж мало не пыльной работенки. Почтальон, например. Ефрейтор Муродов слиняет из части после завтрака и до обеда где-то по городу шастает. (В армейской газете «На страже» о нем как-то заметка была, передает опыт молодым, классный специалист… сачок он был классный, это точно). Но для этого надо было быть очень хитрым или полным идиотом. Иной прикинется дурачком: бьют его, по нарядам гоняют, а он прикидывается, что простейшую воинскую специальность освоить не может. Полгода потерпит, а потом его, как дурака, на дурацкую работу и поставят. Типа кочегара или свинаря. Тут тоже надо не промахнуться, зреть в будущее.

Хлеборез. Казалось бы, мечта, а не должность. При хлебе, масле и сахаре. Но вся служба в комнатенке при кухне и проходит. В самоволку не сходить – подменить некому, за пайки головой отвечаешь. Так до дембеля в столовой и сидишь. В нашем взводе планшетисты мечтали о работе кодировщика (чтобы было понятнее – что-то вроде шифровальщика). Комнатенка у него крошечная, метр на метр, застекленная, как телефонная будка. Два маленьких окошка – одно с телеграфа, другое – от радистов. Спать, конечно, можно, но сидя. Протянут в окошко листок бумаги:

– Сигнал!

Сигнал – это команда к каким-то действиям, ну, например, включение какой-то роты и начало боевой работы. На расшифровку – минута. Доложил, и снова кемарь. Никто тебя не кантует. Хорошо, пока молодой. А как состаришься? Ребята с твоего призыва на боевое дежурство уже не ездят, дембельским аккордом заняты или еще чем-то, а ты сиди в «стакане» – ученика только за пару месяцев до дембеля дадут, не раньше (а ученика еще научить надо!).

И все равно хотелось из планшетистов уйти, хоть на время, чтоб полегчало. Первым в кодировщики сорвался Чижиков. Призвали его в армию с незалеченной болезнью (очень он девушек любил). Мы ему завидовали – он в городскую больницу ходил. Чижик после физкультурного техникума в армию попал, играл в баскетбол по первому разряду. И сачок был еще тот: натрет глаза кулаком, обернутым суконкой, и в санчасть:

– Глаза слезятся, не могу стоять за планшетом!

Посадили его в «стакан» – счастлив!

Сашка Чуркин первым стал выделяться. Потихоньку начали ставить его «отбивать» роты, где целей мало. На очко стал ходить реже. Чувствую – будет через несколько месяцев у Сашки первая лычка. А пока обоим тоскливо. Как-то черпаки уснули, звонил мы на КП батальона: как там землячок Розенцвейг? А он отвечает, что газетки почитывает! Газетки? Нам даже письма домой на дежурстве писать не разрешали.