Дитя войны

В память о моей бабушке Надежде Михайловне.

Этот роман вдохновлён её жизнью и воспоминаниями о ней. Некоторые имена, события и названия городов измены или обобщены для сохранения конфиденциальности.

Точные детали и хронология сцен переданы в мере возможности, опираясь на память и художественную интерпретацию.

Пролог.

Март, 1939 год. Весна едва тронула землю – снег ещё не сошёл, но небо уже светлело по-особому. В ту ночь, в старой избе, под свист ветра и потрескивание печки, появилась на свет девочка – Анастасия. Её мать – совсем юная, одинокая, заплаканная – держала ребёнка на руках и шептала: «Ты моя. Я никому тебя не отдам…»

Анастасия родилась на обломках чужой боли. В доме, где вместо колыбельной – разговоры о фронте, погибших родных, голоде. Она была плодом насилия, света и тьмы одновременно. Её появление стало не радостью, а потрясением. И всё же – она была желанна, потому что для матери стала смыслом. Смыслом выжить. Не сойти с ума. Держаться.

Она росла, цепляясь за жизнь, как одуванчик среди руин. Её детство – это не сказка о куклах и пирогах. Это – голодные глаза, ледяные углы, колкие слова. Её детство – это война, продолжавшаяся после войны.

Она звала себя «ребёнком войны» – не только потому, что она родилась под бомбёжками. Но и потому, что война оставила след в её крови, в её семье, в её будущем. Она несла на себе груз поколений, которым не дали быть счастливыми.

Эта история – не о подвиге. И не о боли. Она – о силе. О женщине, которая родилась не ко времени, но прожила свою жизнь назло обстоятельствам. О бабушке, которую звали Анастасия. И которую, возможно, никогда по-настоящему не услышали.

Теперь – время услышать.

Часть 1. Тёмная дорога

Май, 1938 год.

«Утро в городе начиналось с гулкого скрипа трамвая, который лениво тащился по рельсам, словно старик, ворчащий себе под нос. Каменные дома, ещё помнящие прошлое столетие, вытянулись вдоль набережной, где на волнах Чёрного моря впервые за день вспыхивали солнечные бликами. Где-то за горизонтом перекликались чайки, и в воздухе витал запах соли, рыбы и чего-то неопределённо-приморского.

По мостовой шли люди: кто с корзиной после базара, кто на работу – в порт или в воинскую часть. Время от времени над городской какофонией прорывался голос торговца, предлагавшего хлеб, дыню или «лучшие пирожки на южном берегу». Судя по интонации – он верил в это искренне.

Сегодня Елизавета была очень счастлива и взволнована – да и не просто так. Она только что окончила школу. Восемь классов, вроде бы мелочь, но для неё это был целый этап жизни, полный мелочей, дружбы и больших надежд. День был особенный: не просто последний звонок, а прощание с детством. Впереди – взрослая жизнь, пугающе широкая, как море за городским молом.

Вместе со школьными товарищами и подругами они решили отпраздновать это событие по-своему: погулять днём по городу, а вечером собраться у костра, попеть песни, как в прежние времена, когда казалось, что будущее не так уж и далеко. В их голосах звучала чистота юности, не затронутой серыми буднями, которыми уже наполнялась страна.

Елизавета была девицей приметной. Белокурая, с густыми волосами до пояса и глазами цвета грозового неба. Мальчишки оборачивались, взрослые засматривались украдкой. Особенно это касалось Павла, который мечтал о ней так, как мечтают только юные сердца.

Для него Лиза была не просто красавица, но и символом того мира, который оставался недосягаемым для его простого происхождения. Он – сын рабочего, она – из рода, который когда-то носил мундиры и жил в имении.

Отец Елизаветы знал о чувствах дочери и вовсе не возражал.

Ему нравился трудолюбивый, честный, не избалованный, надёжный, и с ясным взглядом на жизнь Павел.

Времена были такие, что надёжность ценилась больше происхождения.

Сам он, отец, был человеком основательным. Любил дочь безмерно, готов был исполнять любые её капризы, но при этом он не хотел, чтобы её жизнь была скована рамками только светской жизни, в которой они с супругой жили.

В их распоряжении оставалось небольшое имение, на побережье Черного моря. Обветшавшее, но всё ещё достойное.

Мать же говорила проще и сердечнее:

– Не тужься, Лизонька. Жизнь у тебя будет своя. Люби того, кого выберет сердце. Остальное приложится.

И в тот вечер, среди смеха, песен и искр костра, казалось, что всё впереди. Будущее, пусть и неясное, всё ещё выглядело как сказка.

Мечты были по-настоящему светлыми, но тень всё больше нависала над горизонтом. Время, которое так стремительно уносило людей в будущее, было не столь простым и безоблачным.

К вечеру, когда костёр уже весело потрескивал, освещая лица ребят тёплыми отблесками, к их кружку подтянулся Михаил. Он всегда появлялся вовремя – как часы, только без кукушки. На пять лет старше Елизаветы и по совместительству её сосед, он был тем человеком, который вроде бы "всегда рядом", но при этом – будто и не нужен.

Он помнил её ещё маленькой, с бантом, который был больше головы. Тогда это казалось милым. Теперь – мучительным. С каждым годом чувства к ней становились сильнее, как затянутая песня, которая никак не хочет заканчиваться. Только вот ответом было… молчание. Холодное, вежливое, как лёд в хрустальном бокале.

Михаил был красив – и знал об этом. Жгучий брюнет с тёмными глазами, в которых всегда жило что-то беспокойное: уверенность, азарт, лёгкий вызов. Черты – резкие, выразительные. В нём легко читалась порода: дворянская кровь, южный темперамент, хорошее воспитание – всё при нём. Умён, собран, обеспечен. Казалось бы – идеальный претендент. Но был один досадный нюанс: Елизавета.

Она почему-то смотрела не на него, а на Павла.

На Павла – светлого, простого, с тёплыми руками и честным взглядом, в котором не было ни игры, ни амбиций. Михаил не понимал. Внутри всё клокотало: «почему он? чем он лучше?»

– Может, ты просто не знаешь, чего хочешь, Лиза, – думал он, не сводя с неё глаз, пока она смеялась над очередной шуткой Павла. Смеялась так, будто это было смешнее, чем всё, что слышала за жизнь. – Или хочешь казаться простой. Но я знаю: однажды ты всё поймёшь.

Отец Лизы, со своей немодной благородной выдержкой, только усугублял ситуацию. Не был против Михаила – просто был «равнодушен». Смотрел, как на пустое место. Давал дочери свободу. А Михаил ненавидел эту свободу – потому что она уводила её от него.

Сегодня он пришёл не случайно. Хотел напомнить о себе. Хотел мелькнуть в поле её зрения. Заставить сердце дрогнуть. Хоть на секунду.

Но Лиза даже не заметила его.

Вся – в Павле. Плечи чуть поданы вперёд, голос мягкий, губы чуть влажные от волнения. Она смотрела на него, будто вокруг больше никого не было.

И Павел – взгляд мягкий, почти трепетный. Каждый жест – невинно небрежный, но на деле продуманный до мелочей. Привязанность была не просто заметна – она витала между ними, словно тонкий аромат жасмина в летний вечер.

«Это было больно». Он не показал виду. Просто сел рядом, наблюдая. Её лицо – розовеющее от смущения, живое, светящееся – било по нему сильнее любого удара. Он чувствовал, как внутри начинает тянуть что-то болезненное, тёплое, как будто кто-то резко выдернул кусок из груди.

Она не просто не любила его. Она будто стирала его присутствие из воздуха. Словно его никогда не было.

А ведь он помнил её с детства.

Помнил, как специально выходил к забору – якобы случайно. Как ждал, пока она пройдёт, как задерживал

дыхание, когда она бросала взгляд мимоходом. Тогда ему казалось: ещё немного – и она увидит в нём того самого. Героя. Единственного.

Но она росла. Менялась. Из упрямой девчонки становилась женщиной. В её взгляде появилась глубина, в походке – твёрдость, в улыбке – тонкость. Цветок, раскрывшийся не для него.

Он верил: с ним у неё была бы совсем другая жизнь. Спокойная. Прочная. Без срывающих дыхание волнений, но с надёжным берегом под ногами. Что ещё нужно?

Но она не смотрела на него. Ни разу.

Каждое её слово Павлу, каждый взгляд, каждое молчание – всё причиняло почти физическую боль. Михаил сжимал челюсть, опуская глаза. Мысли гудели, как пчёлы в улье: «Почему не я? Я же лучше. Я – правильный. Я буду рядом всегда».

А он? Он просто пришёл с улицы. Ни породы, ни воспитания, ни будущего.

Но именно его выбрало её сердце. И от этой безнадёжности внутри начинало кипеть что-то опасное.

И тут, как удар в солнечное сплетение:

– Лизонька, давай завтра же повенчаемся? – выдохнул Павел. Тихо, почти шёпотом, но его голос был полон света, как утренний луч в окно.

Михаил напрягся. Словно время замерло.

Елизавета залилась румянцем. Глаза округлились, на мгновение дыхание сбилось. В этот момент она была похожа на девочку, которую он помнил. Но ответила уже как женщина.

– Пашенька… надо сначала спросить у батюшки, – её голос был мягким, чуть дрогнувшим, с ноткой беспокойства. Но в нём звучала нежность: настоящая, неиграющая.

Павел, не замечая её смущения, наклонился ближе, и его голос стал чуть настойчивее, но не терял той чистоты, которая в нём всегда была.

– Я завтра спозаранку приду свататься. Вот честно. Не терпится.

– Давай, – улыбнулась Елизавета, и в этой улыбке было столько тепла, что, казалось, даже костёр вспыхнул сильнее.

Михаил сидел чуть в стороне, словно зритель спектакля, в котором он почему-то не получил роль. Его пальцы незаметно сжались в кулаки. Напряжение внутри стало почти физическим. Он видел, как она смотрит на Павла. Как её глаза сияют. Как сердце, словно предатель, отдаёт себя не ему, а… этому простому, светловолосому, «правильному» мальчику.

Он понимал: это не просто слова. Это не шутка у костра. Это – признание. Его поражение. И оно больно било по самолюбию.

Их разговоры, их мечты – всё это происходило как бы при нём, но будто через стекло. Он слышал, но не участвовал. Не нужен. В этом моменте места для него не было.

Вечер медленно клонился к ночи. Пляшущие тени от костра, ещё недавно весёлые и озорные, теперь тянулись по земле длинными полосами. Воздух нёс в себе тихую, липкую тишину. Приближалась ночь.

Павел встал, протянул руку Елизавете и сказал просто:

– Пойдём, я провожу тебя, Лизонька.

Она вложила ладонь в его ладонь, не раздумывая. И Михаил, оставаясь в темноте, понял: она ушла не просто с Павлом. Она ушла от него.

Они двинулись к дому, а их тени слились в одну, когда они шли по тропинке, огибавшей костёр.

Михаил не мог просто стоять в стороне, смотреть им вслед и молчать. Он не мог позволить себе стать тем, кто тихо уходит, забывая о своём праве быть рядом.

Он последовал за ними, стараясь оставаться незаметным, почти растворяясь в темноте. В груди у него бурлила злость, шаги были тяжёлыми, пропитаны скрытой решимостью. Он знал, что она уже сделала выбор, что она не принадлежала ему, – но эта мысль разъедала его изнутри.

Сердце сжималось от ревности, мучительной и болезненной. Он не мог понять, почему Елизавета, могла так легко отдать сердце нищему босяку. Ведь она заслуживает большего, лучшего.

Павел и Елизавета шли, слегка взявшись за руки. Для них весь мир будто наполнился счастьем. Они не подозревали, что Михаил шагает следом, и что его желание вернуть её внимание растёт с каждой секундой.

Влюблённые почти дошли до ворот имения Елизаветы и, не замечая этого, задержались у забора, не решаясь расстаться. Она боялась, что кто-то из соседей или отец увидят их в такой поздний час. В её сердце жил страх – страх сплетен, слухов, способных разрушить их счастье.

Павел, наконец, направился к своей деревне, но не уходил сразу, всё ещё оглядывался на любимую с надеждой. Он верил в их любовь сильнее всего на свете. Елизавета с лёгким вздохом развернулась к дому – и вдруг перед ней возник Михаил.

– Боже мой, ты напугал меня! – она отшатнулась, дыхание сбилось, и инстинктивно сделала шаг в сторону, пытаясь уйти от его взгляда, от его присутствия.

Но Михаил не дал ей уйти. Его рука схватила её за запястье, ладонь мгновенно закрыла её рот. В его глазах пылала ярость, а в действиях – решимость. Его сильные руки крепко сжали её, и, несмотря на все усилия, она не могла вырваться. Её тело казалось слишком слабым и хрупким перед его натиском.

Голубое платье порвалось – этот момент был не столько физической болью, сколько глубочайшим внутренним предательством. Слёзы давно иссякли, но сердце сжималось от страха и растерянности. Михаил продолжал причинять ей боль, его лицо искажалось злостью, но в глазах мелькали неуверенность и сомнение – словно он сам не хотел этого, но не мог остановиться. Каждый его жест становился всё более невыносимым, а страх окутывал её полностью. Несколько минут казались вечностью.

Михаил отпрянул от Елизаветы. Осознание содеянного, обрушилось на него, с ужасающей ясностью. Он дрожал, шептал что-то бессвязное, слёзы катились по его лицу, но слова звучали пусто. Елизавета их не слышала. Его извинения, раскаяние – всё это не доходило до неё, не пробивалось сквозь гул в голове и боль в теле.

Он рухнул на колени перед ней, прижимая ладони к лицу, словно хотел стереть с себя то, кем стал. Горечь и слёзы вырывались из него с отчаянием. Он снова и снова твердил «прости», но её сердце не отзывалось. Она уже не могла слышать – ни его голоса, ни его боли, ни его мольбы.

Елизавета закрыла лицо руками, дрожа от страха и унижения. Она боялась, что он может повторить это. Что чудовищная бездна в нём снова прорвётся наружу.

– Уйди… – прошептала она. Голос её был хрупким, почти беззвучным. Слёзы катились по её щекам, взгляд был потухшим, в нём осталась только одна просьба – исчезнуть. Навсегда.

Михаил услышал. Но стоял, покачиваясь, не в силах сделать шаг. Его глаза были полны боли, руки бессильно повисли. Он будто боролся с самим собой, застряв между виной и бессилием. Наконец, он отвернулся и, стиснув зубы, медленно ушёл, оставив её одну в глухой тьме.

Елизавета долго сидела в траве, мокрой от росы. Она не чувствовала ни холода, ни сырости – только пустоту, которая заполняла её изнутри. Она смотрела на своё разорванное платье, некогда любимое, и оно казалось ей таким же беспомощным, как и она сама.

Мысли метались в голове. Что делать? Как теперь жить? Она не могла вернуться домой сразу. Отец… он любил её, баловал, но был строг и суров. Он не поймёт. Он осудит. А может, просто не поверит. Но я ведь не виновата… он меня снасильничал, я ничего не могла сделать… но всё равно боюсь отца.

Время растянулось, стало вязким и бессмысленным. В груди лежал тяжёлый ком, который невозможно было развеять ни слезами, ни словами.

Наконец, словно на автопилоте, она поднялась. Ноги были свинцовыми. Шаги – будто по воде. Ночь начала отступать, и первые лучи зари брезжили над горизонтом. Но Елизавета ничего не чувствовала – только пустоту. Каждый шаг был шагом в неизвестность, во тьму, от которой не было спасения.

Деревянные дома ещё спали, укрытые лёгким туманом, как старым ватным одеялом. Из-за горизонта робко выглядывало солнце – тусклое, бледное, будто и оно не решалось полностью проснуться. В воздухе стоял запах сырой травы и свежести – той особой, деревенской, которая бывает только в начале лета, когда роса ещё не испарилась, а земля дышит прохладой ночи.

Где-то вдали куковала кукушка. В ответ откликнулся одинокий петух – вяло, будто спросонья. Собака тявкнула, но быстро замолчала, устыдившись своей суетливости. Из печной трубы одного из домов лениво потянулся дым – кто-то уже топил печь, ставил чайник, или чугунок. Жизнь начиналась, но она – не для всех.

Елизавета шла босиком по влажной траве, платье висело лохмотьями, волосы прилипли к лицу. Мир вокруг казался ненастоящим – будто картонным. Деревья стояли в белёсой дымке, ветер лениво шевелил листву, а утренние звуки звучали неясно, как через вату.

Она остановилась у старого колодца, с которого ещё капала роса. Подняла ведро, но не чтобы набрать воду – просто чтобы сделать хоть что-то. Ручка скрипнула так пронзительно, что она вздрогнула.

Лиза вошла в дом.

В доме было тихо. Лишь одинокая свеча тускло мерцала на столе. Мать сидела, опустив руки, и сразу заметила что-то неуловимое в лице дочери – в глазах, в осанке, в тени, легшей на душу.

– Лизавета, – тихо сказала она, поднимаясь. – Что с тобой, милая? Ты… тебя кто-то обидел?..

Елизавета не ответила. Горло сжалось. Слёзы, которым не суждено было пролиться раньше, теперь хлынули с новой силой. Она бросилась к матери и крепко прижалась к ней, зарывшись лицом в её плечо. Её тело содрогалось в рыданиях.

Мать обняла её, не требуя слов. Она всё поняла. Или почти всё. Но и этого хватило, чтобы прижать дочь крепче, согреть дрожащие плечи, быть рядом, когда мир рушится.

– Лизонька… всё образуется. Всё будет хорошо, – шептала она, даже не зная, верит ли сама в эти слова. Но мать всегда должна верить. Даже тогда, когда никто больше не может.

Она отвела Елизавету в баню. Помогла снять порванное платье, которое теперь казалось чужим и грязным. Осторожно обмыла её влажное, покрытое ссадинами и синяками тело. Вода не могла смыть всего, что оставила эта ночь, но она хотя бы на время приносила облегчение. Хоть каплю покоя. Хоть иллюзию чистоты.

Когда девушка, наконец, переоделась и почувствовала себя чуть-чуть чище, мать уложила её в свежую, пахнущую солнцем постель. Занавески были плотно задернуты – пусть за окном хоть день, хоть ночь, главное, чтобы покой. Дом погрузился в тишину.

Отец вернулся под утро. В сапогах грязь, в глазах тревога. Дочку дома не увидел – лицо сразу потемнело.

– Где она? – спросил резко, уже разворачиваясь обратно к двери.

– Спит, – остановила его жена. – Вернулась. Всё хорошо.

– Спит? – он обернулся, голос его был хрипловатым, с напряжённой ноткой. – Ты её видела? Что с ней?

Она кивнула. Без лишних слов – он и так поймёт.

– Устала, – добавила тихо. – Много пережила.

Отец посмотрел на жену, потом на дверь в комнату дочери. Вздохнул. Но вдруг голос стал громче.

– Устала? Ты вообще понимаешь, как она себя ведёт?! Почему ты не смотришь за ней?! Это же наша дочь, а не игрушка!

Жена не ответила. Только чуть отвела взгляд. Он слишком зол, а она – слишком уставшая. Спорить было бы пустой тратой сил.

Она понимала: теперь ей нужно быть не только женой. Ей придётся стать плечом и защитой для своей девочки. А это сейчас – главное.

Отец ушёл в спальню, пробурчав что-то себе под нос. Уже тише, но в голосе слышалась тревога, которую он никак не мог прогнать. Что-то неладно в этом доме, и он это чувствовал нутром. Только не знал – насколько.

Елизавета лежала в комнате, свернувшись калачиком, прижимая лицо к подушке. Внутри – пусто, а в груди больно так, словно всё сердце перевернули. Мысли сбивались в одно: «что теперь?»

Слёзы не прекращались. Каждая – как капля соли на свежую рану. Она начинала понимать, что случилось нечто страшное. Страшнее, чем просто испуг. Это не стирается. Не исчезает. Ни с рассветом, ни с годами.

А Павел? Как теперь смотреть ему в глаза? Что сказать? Сможет ли он… принять это? Или она будет всю жизнь прятаться за улыбкой, жить, будто ничего не было?

Может, уйти? Исчезнуть? В море… в его холодную темноту… Оно не спрашивает, не осуждает. Просто берёт в объятия.

Она закрыла глаза и представила его. Тёмное, бескрайнее. Спокойное. Там – тишина. Здесь – невыносимо.

Слёзы снова побежали по щекам. Образы сменялись в голове: мать, отец, Павел, боль, страх, пустота. Утро наступило тихо, но ясности не принесло.

Павел пришёл рано, как и обещал. Солнце только-только пробивалось сквозь листву, освещая дорогу к дому. Он был радостен, в груди – волнение, но светлое. Ему не терпелось увидеть её. Всё внутри было готово – он собирался свататься.

В доме было как-то… не так. Тихо. Слишком.

– Здравствуйте, – вошёл он, чуть смущённый.

Мать Лизаветы вышла ему навстречу с мягкой улыбкой. Но глаза у неё… тревожные.

– Здравствуй, Павел. Она ещё спит. Подожди в зале.

Он кивнул, остался стоять у порога. Всё равно сердце радостно стучало: «ещё чуть-чуть».

И тут дверь приоткрылась, и на пороге появилась она.

Лизавета была в простом платье. Лицо бледное, глаза красные, словно ночь прорыдала.

– Здравствуй, – прошептала она. – Прости… я не выспалась.

Павел шагнул к ней, осторожно взял за руку, словно боялся спугнуть.

– Тебе не за что извиняться. Я рад, что ты вышла к нам, – сказал Павел мягко, глядя на неё с тревогой. – Ты… хорошо себя чувствуешь?

Он не знал, что произошло. Но чувствовал – что-то не так. И в этот момент внутри у него что-то дрогнуло. Впервые.

Елизавета замолчала. Её взгляд был тяжёлым, ускользающим – она не могла поднять глаза на него. В голове всё ещё звучало эхо той ночи, каждый жест Михаила, каждый шёпот, каждый крик молчания, который теперь стал частью её. Она любила Павла – да. Но внутри что-то надломилось. Безвозвратно.

– Всё хорошо, Паша, – она всё-таки улыбнулась, но эта улыбка была чужой, натянутой, как маска. – Просто немного устала.

В этот момент в комнату вошёл её отец. Как всегда, собранный, строгий, с прямой осанкой и внимательным, проницательным взглядом. Но в глазах его читалось беспокойство.

– Здравствуй, Павел, – сказал он, протягивая руку. – Рад тебя видеть.

– Здравствуйте, – отозвался Павел, чуть напрягшись под тяжёлым отцовским взглядом, но сдерживая вежливость.

Мужчины сели в кресла, а Елизавета осталась стоять рядом с отцом. Её руки сжались, будто вцепились в саму себя. Она молчала. Снаружи – спокойствие, внутри – ураган. Она чувствовала, как каждое слово, каждый взгляд, даже молчание рвут её на части.

Отец посмотрел на Павла, слегка прищурился, вздохнул.

– Я знаю, что ты и Лизонька… – он бросил быстрый взгляд на дочь. – Что вы любите друг друга. И я даю согласие на ваше венчание. На вашу свадьбу.

Тишина ударила по комнате.

Павел выдохнул. На лице – облегчение, почти счастье. Он посмотрел на Лизу. С любовью. С доверием. С верой.

А она стояла, будто воск, готовый растаять под его взглядом.

Внутри неё закричал голос: "Нет! Не сейчас. Не так. Я не та, кого он видит. Я уже не та." Но губы молчали. Сердце било в горле. Тело не слушалось.

Улыбнись, говорила она себе. Скажи что-нибудь.

Скажи «да» – и никто ничего не узнает.

Скажи «нет» – и всё рухнет.

– Да, – произнесла она. Голос был тихим, хрупким. В нём не было ни уверенности, ни надежды. – Я готова.

Но даже для неё самой эти слова прозвучали странно, словно не из её уст. Всё тело подчинялось, а в душе зияла дыра.

Отец перевёл взгляд на Павла:

– Павел, а ты готов? Через месяц, скажем… устроит?

– Конечно, готов. Для меня нет ничего важнее, чем быть рядом с Лизой. Я сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Елизавета молчала. Слова сливались в гул, будто говорили не с ней. Мысли в голове были как пчёлы в улье – беспокойные, жужжащие, бьющиеся в стены.

Отец кивнул, встал и протянул Павлу руку:

– Тогда через месяц. Если всё пойдёт, как договорились – свадьба состоится.

Павел крепко пожал его руку. В его глазах горела решимость и простое мужское счастье. А Елизавета стояла в тени этого момента. Сломанная. Отстранённая. Чужая самой себе.

Она посмотрела на него. Коротко. В её взгляде дрожало что-то испуганное, уязвимое, что она сама не могла назвать.

«Сказать сейчас? Или молчать до конца?»

Она опустила голову, сжала руки и едва слышно прошептала себе:

– Что мне делать?..

С каждым днём становилось только хуже. Тошнота, бессонные ночи, тревожное оцепенение. Она почти ничего не ела. Вода – казалась горькой. Под глазами залегли тени, лицо побледнело, в зеркале отражалась невеста, которую она не узнавала.

Отец всё чаще смотрел на неё с тревогой. Он не понимал: где та, кто ещё недавно с робкой улыбкой принимала предложение руки и сердца?

Однажды утром она сидела у окна, укутанная в плед, с пустым взглядом, уставленным на сад.

Отец подошёл, присел рядом. Осторожно положил руку на плечо.

– Лизонька… – его голос был мягким, но в нём вибрировала тревога. – Что с тобой, душа моя? Ты будто не ты…

Она не сразу ответила. Сделала вдох. Не подняла глаз.

– Не волнуйся, папенька, – выдохнула слабо. – Всё хорошо. Просто немного… утомилась.

Он замолчал. Но не ушёл. И заговорил снова – настойчиво, как всегда.