Богиня песков

© Екатерина Смирнова, 2015

© Марина Васильевна Сигунова, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

«Первый след на земле – отпечаток – не лапы или стопы,

а колеса, стальной гусеницы, выпавшей шестерни.

У деревьев были не стволы, а каменные столпы.

Посреди земли торчал рычаг – а ну, поверни.

Жизнь была металлической, механической, а потом

стала белковой, мыслящей, нам стареть-не ржаветь.

Жизнь покрыла землю черепками – культурным пластом,

и опять в ход пошли камень, железо, медь.

Первый взгляд на Землю не свыше, а из глубин —

жерла, скважины, шахты, кратера. Мы сохраним

эффект красного глаза. Тем более, глаз – один,

А эффект красного глаза – неустраним».

1

Сегодня я расскажу вам все, как было – старуха обвела взглядом подвал.

– Как было, так было! – подхватили все семеро внуков. – Бабушка, бабушка, расскажи, что ты сегодня видела во сне!

– Я видела во сне то, что несколько лет назад случилось в столице – сказала бабушка, и все притихли. – Давайте я вам покажу. Только будет страшновато.

Начиналось время вечерних сказок.

Это всегда было так интересно, что никто и не думал капризничать или просить чего-нибудь еще. Даже в самые голодные времена всех спасали бабушкины живые картины. Посмотришь – и отдыхаешь. И есть, бывает, не хочется… И прятаться было легче, и жизнь в подвале потом походила на увлекательную игру.

А чего бабушка только не видела когда-то! Все можно было показать внукам. Когда начинались живые картины, перед внуками пробегали пустынные птицы, сверкали крыши высоких домов, вставали неизвестные города… А теперь им покажут самую настоящую столицу!

Все немедленно уселись, дружно выдохнули и закрыли глаза – глядеть, как из ничего, одевая стены волшебным ковром, возникает живая картина; и бабушка начала плести новую историю.

Семья зачарованно смотрела, как некий старый ученый, бородатый, синеглазый, ходит, прихрамывая, и читает наизусть волшебные слова в подвале своей башни. Сверху была чаша со шпилем, а стены чаши были покрыты рисунками, изображавшими богов и героев, черным и синим, синим по черному и белым по синему, тонкими линиями.

– Ему нужны ученики – сказала бабушка. – Вот он и взял себе учеников. Помладше, поумнее…

Время шло, и ученый стал воспитывать троих из четверых детей, живших при нем, и троих из них он учил обращению с молниями. А четвертому передал силу, которая эти молнии воскрешала.

– А это как, бабушка? Что это такое?

– Я вам потом объясню. Вам бы с нашим камнем поговорить, когда подрастете.

Все в этой башне было загадочным и таинственным – и медные сосуды, и катушки медной проволоки, и стальные сферы с пустотой внутри, и тот-камни!

– И еще там был такой таинственный запах – добавляла бабушка вслух. – И у нас могла бы быть такая башня, если бы мы ее достроили!.. Вы смотрите, смотрите, я уже старая, забыла, чем дело кончается.

Смотрите, смотрите – подталкивали друг друга дети. – Молнии!

Особенно им понравилась металлическая рука, которая терла длинный-предлинный черный каменный стержень. От этого происходили искры, и им казалось, что волосы на головах учеников вставали дыбом.

В башне много было всяких чудес, и дети пожалели, что у них нет такой школы, как у воспитанников загадочного старика. Но школы есть только в больших городах, что поделать… И время сейчас неспокойное.

А Его священное величество, правитель и великий человек, узнав об опытах старика с молниями и железными сферами, отдал приказ:

– … Он не ведает, что творит. Спасите его от самого себя.

Увидев в живой картине самого императора, дети зажали рты ладонями – вдруг услышит, хотя, конечно же, живая картина не могла ничего услышать. Они уже видели его, и видение было ужасно – один человек командует, а многие исполняют. Многие верные исполняли его веления точно и в срок, как будто было у императора шестьдесят рук.

Отряд из четырех-пяти человек – кто на птицах, кто пешком, чтобы старик не ускользнул – высадился под чашей башни, и солдаты подошли к подножию, не стучась в ворота.

Дальше сказка пошла вразнос, и кое-кто прикусил губу, а кто и отбежал в дальний угол, чтобы бабушка не увидела, как он плачет.

Старик с детьми встречал их на пороге и был убит выстрелом в сердце. Маленькие молнии из коротких ружей в руках стражи не дремали.

– Вы должны нас убить – сказал младший из детей. – Но вы нас не убьете. Нас нельзя убить надолго.

Их повели в подвал из черного камня, где стоял алтарь старика, и видно было, что там дети начали бегать и прятаться, но один, тот, кого учили отдельно, спокойно стоял и ждал смерти. Он тоже был убит. Как и прочие. Кто был в башне, тот и погиб.

Император вздохнул спокойно, хотя не раз беседовал со стариком и когда-то играл с ним в игры-на-жизнь.

Этому подданному, как и любому другому, разрешалось только содержать в порядке изобретенную им установку, но не учить этому кого попало, особенно детей говорил он – ведь они могли оказаться способными. Одно дело – работа, наука, а другое дело, видите ли – старое ремесло.

Сейчас нельзя совершенствоваться в старом ремесле. Им и заниматься-то не стоит. Старое ремесло – незаконное ремесло.

Все смотрели, затаив дыхание, как император хмурился и отдавал еще какие-то приказания, но тут бабушка перестала держать нить, и живые картины исчезли.

Внуки и дочь какое-то время еще посидели, отдыхая.

Потом младший глубоко вздохнул и заплакал. Мать бросилась утешать его, но бабушка сказала:

– Пусть поплачет. Пусть. Это был мой брат.

Тут уже все бросились утешать бабушку, но проку от этого было немного.

2

Город жил.

Город был столицей, и жители его были похожи на людей и зверей, изображенных на гобелене: переплетение нитей создавало их лица, цвета, росчерки взглядов. Собраны из тысячи пересечений, пели свет, тень и блики на монетах, из разноцветных нитей выплетались стены домов, окна, занавеси, длинные драпировки, полы одежды, а дальше можно было вообразить руки, глаза, губы, слова, дела…

Они так и жили – ведь хитрые люди когда-то расставили ткацкий стан, натянули основу, заложили размер, а сами стояли у станка да покрикивали на ткача – тките не так хорошо! Это не стыкуется с тем, что делал предыдущий мастер!

Мастера сменялись часто: их казнили одного за другим.

Но основа жила, она была скручена из огненных ниток, и раз за разом основа прожигала дерево и сталь, плавила тонкое серебро и золото, раскачивала станок так, что тот был готов опрокинуться:

Как тяжело пришлось бедным мастерам! Они ткали, не поднимая головы, надеясь только на то, что стоит окончить работу – и будет свобода.

Однажды в сокрытой стране, где ткачи работали над небывалым, случился мятеж, и погибли все принуждающие.

Работа была сделана, и мастер, не кланяясь, вставал из-за станка: но тут же понимал, что невидимых рук, заставляющих его трудиться, уже нет, а работа все еще нехороша. Не может быть хорошо сделанное из-под палки.

И он вздыхал – и снова брался за дело, жалея бедный гобелен, распуская, срезая и навивая нити заново, и тогда к нему слетались души всех мастеров, загубленных за этой работой. Вот это лицо – нехорошо… А вот то – грубо сделано… А это – чересчур тонко и радостно светится, как песня кииби, нет ли ему какого окружения, чтобы не было человеку так одиноко?

Почти невозможно переделывать отдельные части гобелена, не срезая целого: но в сокрытой стране могут и не такое.

А город разрастался, и вот уже появилась на свет целая страна, со своими племенами, народами, лесами и пустынями, ветром и морем. Стран стало несколько – зеленая и желтая, серая и красная… А там, где огненные нити основы отрывались от стана и прожигали дыру – пробивалось колдовство. И колдовство это было неистовым и восторженным, как души породивших его настоящих людей.

Многие не верили, что мастера могут удержать гобелен, и давали им новые имена и прозвания, и каждому – новое тело. Ведь так тяжело в сокрытой стране быть мастером, всю жизнь делающим одно и то же. В сокрытой стране есть мастера, владеющие многими ремеслами: но мастера гобеленов – одержимые. Они ткут и ткут, добавляя все новые цвета и слоги, части речи и потоки, бархатные шнуры и песчаные струи – и никто уже не скажет, что картина хуже настоящего города.

Они верят: если картина оживет, появится тот, у кого есть ключи от сокрытой страны.

Сначала линии схематичны – говорит тот, кто все видит. Потом они дополняются деталями, характерами, жизнью и смертью.

И однажды понимаешь: картина оживает, и все, что действует, обретает размер, тепло, вкус, запах и цвет.

И город – жил. И Посланник – искал, двигался, как будто танцуя, не зная, кто движется ему навстречу. Поэт воскресал, не умея умирать. Богиня рождалась на свет в грязи, пыли, огне и ярости, превозмогая слабость человеческой плоти. Император уничтожал свои корни, придумывая новый порядок. Кравчий – скучал.

…

Да, вот так вот и бывает в самом центре гобелена. Кравчий скучал.

У него сегодня был тяжелый день – ноги болели больше обычного, и все вокруг казалось погруженным в серый, вязкий дым. Кажется, лекарь не зря пугал потерей зрения. Шумный прием утомил его сверх меры. И к чему называться кравчим, если ты лично наливаешь вина императору только в большой праздник, а в остальное время поставщик? Закупка, продажа, пропажа… А-а-а.

Он сидел, окруженный слугами, на помосте для важных особ, и скучал невыносимо.

Ничего. Сейчас переименовывают горы, улицы, фабрики – и человека вот переименовали. Обозначался одним знаком, а теперь вместо названия должности – старинное гордое слово. А господин советник по особо важным делам теперь должен ставить перед своим именем некий росчерк, означающий «покорный слуга». Хотя это кто еще чей слуга, а… а-а-а.

Кравчий зевнул.

У дальней стены он заметил высокого, необычно бледного, сутулого человека, говорящего с… о все небесные силы, это как раз господин советник по военным вопросам! Кравчий постарался прислушаться. Впрочем, ничего услышать ему не удалось. После язвительных слов, сказанных странным гостем, советник отшатнулся, и выражение его лица стало каменным. Не начнет ли он теперь клеваться, как одноногая птица? – подумал кравчий. Но тут кто-то заслонил многообещающую сцену, и пришлось посылать служанку расспросить, что да как.

– Он спрашивает, почему казнили того ученого на прошлой неделе, господин – начала рассказывать девица, подойдя поближе и не заботясь о том, кто, как и что мог бы услышать. – Того, кто вздумал выйти из башни в неурочный час. Господин советник сказал ему, что вопрос неуместен, и, пусть он даже и прибыл издалека, ему не стоит публично рассуждать о…

Старик поднял руку, прислушиваясь к болтовне служанки: им несли поднос с закусками, а за слугой с подносом двигалась веселая компания придворных, занятых необязательной болтовней.

– Хорошо, хорошо, моя радость… А кто это был? Кто такой любопытный, в наше-то время?

– Не знаю… – пролепетала она.

– Ну так иди и узнай! Мне очень интересно, кто этот бестактный высокородный. Почему он так смел?

– Он не из высокородных… Нет, простите, не совсем так… мне говорили, он принят его священным величеством, он довольно богат, но не нашей крови – вмешался в разговор сосед справа, отвечавший до недавнего времени всего-навсего за речную торговлю, а теперь выряженный адмиралом речного флота. – Говорят, он с другой стороны неба.

– Как, это он? – оживился кравчий. – Не верю я в эту ерунду.

– Да, он. – и сосед подмигнул, посмотрев направо.

Кравчий незаметно огляделся по сторонам и громко сказал:

– Интересно, долго ли живут на другой стороне неба…

Сосед с удовольствием поддержал разговор о продолжительности жизни небывалых людей, стараясь подогреть непрошеное внимание. Стоящие поодаль тут же начали приближаться – кто на шаг, кто на два. Очень быстро возник довольно внушительный круг любителей поострить, обсуждая бледность кожи, смешную шапочку и необычные черты незнакомца. Как только не в меру внимательный молодой человек, стоящий поодаль, был взят в плен какой-то милой девушкой, желавшей поцелуя, сосед понизил голос и немедленно спросил:

– Вы собираетесь пригласить его к себе на прием? Это было бы интересно.

– Да, да – поддержали его со всех сторон, заслоняя спинами от целующихся.

– Нет, что вы… Я слишком стар и не слишком любопытен. Это было бы неуместно. Он только что вылез из своей берлоги и неплохо поработал на благо нашей империи. Но я попробую…

– О, непременно, непременно!

Сосед улыбнулся старательно отрепетированной улыбкой.

– Кстати, вы уже читали новое уложение о праздниках? – и разговор благополучно принял удобное для всех направление.

Таскат, посланник звездного государства, который месяц занимался не своим делом. Если правду говорить, то говорить ее как есть, а если правда – просто глупые слова, то так их и скажи: искал на этой земле следы колдовства.

Вернее – теперь он не мог найти.

До прошлого года он и не задумывался, чем обернется его неуместный интерес к истории большой страны, обозначенной на картах как империя Аре и подчиняющей себе, как было сказано в ее горделивых законах, все обитаемые пространства.

Он вовсе не был бестактен. Наоборот, некоторые вещи легко сходили ему с рук. А до того, как он справился с заданием, посланник считал, что ему необычайно везет.

Он прилетел сюда, чтобы разрешить спор о добыче нейдара – идеального для целей корпорации металла-сверхпроводника, более ценного для его родины, чем золото, и очень нужного индустрии космических кораблей. Впрочем, сказать «прилетел» было бы бестактно. В Аар-Дех считалось бестактным интересоваться происхождением нужных людей. Предыдущие посланники вызывали священный ужас самим фактом своего появления, но теперь им удивлялись так недолго, как будто свалившиеся с неба космические корабли – обычное дело.

Чем нужнее был человек, тем меньше его рассматривали.

До него дела шли плохо. Местные жители оказались умнее, чем на это рассчитывало его начальство. Агенты корпорации, купившие в империи никому не нужный кусок земли, повели себя невежливо. На руднике очень быстро начали добывать металл, и грузовые корабли, которым не требовалось пилотов, сновали между планетами с грузом туда-сюда, как нитка с иголкой. Они сшивали пространство до тех пор, пока не появилась некоторая натянутость в отношениях между Содружеством и Аре – примерно как на куске ткани, который маленькая девочка, балуясь с шитьем, прошивает несколько десятков раз. Один полет – один стежок – одна претензия.

Металл, на который положила глаз корпорация, действительно стоил мало, тек в жилах планеты, как кровь, добывался трудно – но встречался в этих землях в чудовищном изобилии. При всем при этом он был жизненно необходим местной армии для производства новейшего оружия – единственного огнестрельного оружия на планете. Сталь им, как понял Таскат, почему-то ну никак не подходила. Купить рудничный комплекс местные феодалы были не в состоянии. Но запустить его чужими руками, получая за это процент от добычи – конечно, дозволили.

В это время Таскату полагался отпуск. Ему нужно было забыть последствия тягостной работы в земле Идали, где так некстати сменилось правительство. Среди всех обитаемых земель Идали выделялась большой силой тяжести, нестабильностью власти и вспыльчивым характером местных уроженцев. Нервы посланника были изрядно потрепаны, а голова и уши нуждались в отдыхе. Скучать он начал с самого начала курса реабилитации. Поэтому, когда девять месяцев спустя дверь больничной норы мягко сдвинулась в сторону и возник глава департамента торговли, Таскат нимало не удивился. Последний месяц он лежал, свернувшись клубком, и смотрел выпуски новостей, выбирая самые громкие и серьезные скандалы.

Ему вручили третий в его коллекции парадный плащ. Стараясь не рвать в нетерпении обивку стен, он сел и внимательно посмотрел на собеседника. Собеседник нервно повел коротким хвостом.

– Чем обязан столь высокой честью?

Только секретарь, поставивший на стол корзинку со сладостями, уберег начальство от неожиданных хвостодвижений.

– Я вас внимательно слушаю – сказал Таскат и потянулся.

– …Я благодарен вам по гроб жизни. Вы великолепны. Вам удалось сохранить концессию – говорил ему глава, неслышно вышагивая перед ним по деревянному полу туда-сюда, туда-сюда. – Удалось произвести на этих людей такое впечатление, что нашим дипломатам стало много легче работать. Кого ни спроси, что они думают о нас – мы теперь не бездушные добытчики и торгаши, нет! Идалийцы превозносят тех, кого считают героями. «Это люди с родины Таската, Таскат готов был отдать за них жизнь!» Правда, никто теперь не знает, всерьез ли принимать их посольство – сегодня у них один правитель, завтра три или четыре, и страны тоже каждый раз разные…

Герой брезгливо сморщил нос.

Глава отдела ритуально царапнул пол

– Вы чуть не погибли. Почему вы рисковали жизнью и не улетели оттуда вовремя? Зачем вообще все эти перестрелки, погони, прятки по углам, героическая сдача в плен? Если вы намеревались вскарабкаться по трехметровой стене, не давая себя расстрелять, то рисковали обломать когти на ногах! Вас могли и взаправду расстрелять! Пуля может догнать кого угодно, ей все равно, идалиец это с короткими пальцами или эн-тай, которому захотелось побегать по заборам!

– Я люблю свою работу – Таскат передернул лопатками. Его все еще стесняла домашняя одежда, и хотелось вскинуть руки при любом шорохе, выдвигая ногти. – Кроме того, мы отлично поиграли. Я теперь могу прыгать на те самые три метра вверх. Правда, при обычной силе тяжести. Голова не пострадала.

– Сомневаюсь я, что это так… – вздохнул начальник и склонился ближе. – Хотя… Думаю, вы скучаете. Игра у меня с собой. Вы имеете полное право от нее отказаться. Нам нужен человек, который впишется в общество людей, не придающих смерти никакого значения. Ни один ваш коллега не нашел к ним подхода.

– Они не любят умирать? – не поверил Таскат. – Тогда я, наверное, вам не подойду. Я теперь отношусь к смерти нежно и уважительно. Меня собирались накрыть флагом родины и расстрелять со всем возможным почетом. А вы не хотите попробовать, каково полежать под флагом? Если там это делают без флага, я буду против.

Начальник сердито посмотрел на подчиненного, для которого не было ничего святого, подмахнул бумагу и поднес ее к носу Таската. Тот подвигал носом, опознавая код. Бумага была голубоватой. Код читался легко.

Так и есть – подумал Таскат. Задание нужно строить, как здание – с фундамента. Это, похоже, строили задом наперед, с крыши, без опор и не соблюдая технику безопасности. Лететь было очень далеко… Связь примитивная… Общество… общество – почти феодальное… Антропологи работали мало и плохо… Изучено только одно полушарие и не изучен океан?!. Что это вообще такое?

– Это сырье – вздохнул начальник, и уши его, сложившись, приняли почти горизонтальное положение. Начальнику было стыдно. – Я бы вообще не отпускал вас, если вы в таком истерическом состоянии. Но никто больше ехать не хочет.

Наверное, стоит отказаться, подумал он. Но… если… перед этим… девять месяцев… торчать в больнице!..

Таскат втянул воздух и посмотрел на листок несколько по-другому.

Беру. Сейчас я возьму что угодно.

Начальник поперхнулся.

– Я играл здесь только в кости! – заявил Таскат. – Если не начать работать немедленно, я сдохну. Судя по тому, как вы меня обхаживаете, это задание для специалиста вроде меня у вас единственное?

Шерсть на загривке начальника встала дыбом.

– Давайте материалы.

За два месяца ему удалось, проводив предшественника, разобраться в нагромождении склок, дрязг, взаимного неуважения и откровенного вранья. Вранья было больше всего. Склады находились на имперской территории, и во время расследования дел несколько голов полетели с плеч за воровство. Местная общепланетная империя не собиралась вступать в Содружество, но и ей было бы невыгодно потерять те деньги, которые посланник со всем возможным почтением предложил вписать в контракт после того, как принес официальные извинения. Дело за делом, вопрос за вопросом – и скоро корабли с грузом поплыли в пустоте опять, хотя и медленнее, чем прежде…

Один стежок – один миллиард, если считать намеренно грубо.

Дело, порученное ему правительством, было сделано, но Таскат знал, что для него эта победа – сокрушительный провал. Сейчас ему не хотелось возвращаться на свою землю, в Хэле, в теплый мир, к обеспеченной жизни и знакомым лицам… Ему хотелось победы. А победы не было.

Во-первых, он имел дело не с надежным общепланетным правительством, а с одной большой отсталой страной, чтоб ее… В империи, давно утерявшей власть над своим одним-единственным, огромным континентом, дела шли из рук вон плохо, и то, с каким спокойствием империя согласилась на торговый договор с иноземцами, лишний раз доказывало, что трон качается на грани пустоты. Посланник оказался привязан за обе руки.

И, во-вторых, в этой земле был секрет, который не давал Таскату покоя – похоже, здесь жила магия, настоящая магия.

Хотя бы второе полушарие этой планеты, постоянно скрытое, казалось бы, облаками! Но какие облака будут держаться постоянно? И как можно искажать до такой степени показания сканеров?..

Хотя бы то, что медициной занимались исключительно знахари, но результаты этого лечения были совсем непохожи на варварские!

Хотя бы жуткие гибриды – шестиногие млекопитающие, птицы или звери об одной ноге, которые чувствовали себя прекрасно, да еще много чего!

Хотя бы огромные умолчания в книгах и словарях…

Доказательства существования небывалых вещей очень мешали ему сохранять присутствие духа. Игра, настоящая игра, витала в воздухе.

Тогда, два года назад, Таскат пошел на риск.

Он отослал сообщение, в котором говорилось, что разработанная им дипломатическая программа требует его присутствия еще несколько лет, и просил установить межзвездное сообщение для торговли, но не отсылать его самого, пока этого не потребуют срочные дела.

Также он сообщил, что пытается раскрыть великую тайну, и подробно описал, в чем она состоит, заменяя везде «волшебство» на «особые способности».

К своему удивлению, он мгновенно получил «добро» на исследования, подкрепленные восторженным письмом из родного главного университета Хэле, пакет документов, к которому прилагались подробные истории таких поисков на других планетах, список литературы под названием «жречество, магия, шарлатанство и волшебство» и новый код.

Главу «Жречество» стоило прочесть первой.

Список был длинным, напичканным историческими подробностями, а приложенная к нему записка от начальства заканчивалась пожеланием найти хоть одного настоящего мага, желательно – достаточно разумного, чтобы приехать в институт лично. Еще там были некоторые инструкции по обращению с присланными приборами, которые, судя по тону письма, еще не испытывались на практике.

Замечательно, подумал он, дойдя до второй страницы инструкции, выключил передатчик и пожелал себе найти хоть кого-то, кто не будет показывать ему допотопные лейденские банки, стараясь выдать это за священный алтарь.

Уже прошло слишком много времени.

Он был очень сердит на себя за проявленную инициативу.

3

Так тяжело жить в городах, где не гаснет свет!

Кому-то жить здесь легко: эти люди танцуют, танцуют до упаду, и все у них превращается в танец. Они чувствуют ритм, движутся в такт, прыгают через опасные трещины, склоняются и поворачиваются в нужную сторону, ловя в воздухе золотой дехин, а когда пробьет их час, становятся самыми счастливыми людьми на земле.

Говорят, что они все превращают в такт: мир крутится под их ногами, и они толкают его.

Плата за это – постоянное движение. Берегись, берегись, упадешь! По тебе пройдется чей-то каблук, и ты будешь извиваться на полу, пока вокруг пляшут.

А некоторые вот делают и делают свое дело. Эти люди похожи на зубчатые колеса, проворачивающиеся под собственной тяжестью. И пока их не толкнет еще раз маховик судьбы, вертеться им и вертеться, оставаясь на месте… Никто не снимает их с оси.

Получается поэма. А я не поэт! Я сказочник! Я рассказываю сказки всем; придворным – на приемах, начальству – в отчетах, институту – в детальных описаниях здешнего быта. Но те сказки, которые я рассказываю на самом деле, я кому попало не показываю. Особенно те, которые я рассказываю сам себе.