- -
- 100%
- +
Кто-то толкнул ее под локоть. Может быть, будут драться? Но этого нельзя позволять. Я же богиня?
– Развелось тут сумасшедших! Иди вон!
Толкнули сзади. Кто-то захохотал, захохотал так, что ее щеки вспыхнули.
– Ах, так! – рассердилась Сэиланн. – Так вот вам! Вот!
Она ничего плохого не хотела, она только рассердилась – и очень удивилась, когда начали вспыхивать один за другим эти злые люди. Потом начали гореть, медленно, как во сне, папоротники, ограды, лохмотья мха, свисающие с темных старых ветвей…
Она оглянулась – куда бежать? Откуда такое пламя?
Бежать было некуда. Огонь лизнул ее руку. «Сейчас сгорю, сейчас…» – подумала Сэиланн – и перестала думать совсем.
Ей было грустно. Это была тяжелая, сокрушающая, черная грусть. Но не думать совсем оказалось очень удобно. Черная патока мыслей горела, как масло. Нужно было только стоять и смотреть, как они горят.
Горящие люди не отвлекались от обычной работы. Они брали ведра и шли за водой, собирали хворост, торопились пропалывать грядки… Им было совершенно все равно, что вспыхнет под их руками.
Следом запылали дома, сараи, оплавились камни. Те, на кого не упал ее взгляд, когда она рассердилась, разбегались, крича и мешая друг другу – точь-в-точь, как расползаются перепуганные змеи – а потом и вовсе побежали, как жуки из гнезда.
Огонь задевал ее покрывала, и она шла через него, не обжигаясь, и кружилась, и танцевала, пока последние хлопья пепла не легли на землю. она откуда-то знала – такой огонь уничтожает все, даже камни и сталь, а о золоте и говорить нечего. Золота у нее нет, зато есть огонь. Надо же хоть чем-нибудь им заплатить.
Те, кто не убежал, казалось, не понимали, что они горят. Они не кричали, не метались, как вспыхнувшие форра во время пожара в птичнике. Они просто прогорели, как угли, а потом рассыпались в пепел. Это было тихо, быстро и очень страшно.
Она села, скрестив ноги, и начала наблюдать, потому что больше делать было нечего.
Стены, обложенные камнем, и тростниковые крыши рассыпались так же, как люди, легче, чем люди. Вот рассыпался огромный стебель, на конце которого плавилась цепь от колодезного ведра, летящая птица вспыхнула, распадаясь искрами, вот обозначился в дыму женский силуэт с поднятыми руками, двигался, двигался и растворился… Они были как горящие листья, легкие, поднятые ветром листья, негодные в пищу и ненужные для крова, шерех. И с каждым разметенным в пепел домом, двором, колодезным рычагом, тростниковой крышей что-то отделялось от Сэиланн и растворялось в дыму. Сгорало все, даже кости. Она подняла руки к небу, поленившись встать, и поиграла с белыми хлопьями. Они были чистые…
Дом, рука, дерево, стена, лицо… Дом, рука… свет… лицо… Пепел поднимался тучами в небо. Становилось трудно дышать.
У них больше нет лиц, сказала Сэиланн. Им не больно.
Последним ей запомнился горящий человек, опускающий ведро в колодец, откуда поднимался столб пламени.
Мысли ее были очень короткие, как у детей. Она легла на теплый пепел и уснула, а когда проснулась, была полна сил, которые взяла из огня.
Дети пытались убежать от матери, но быстро вернулись, когда невидимая сила позвала их обратно. Огонь огнем, а в лесу всегда было страшнее. Сэиланн забрала перепуганных мальчиков и птицу и пошла прочь.
Зачем оставаться там, где тебя может рассердить что угодно? Зачем вообще сердиться? Так еще, чего доброго, что-нибудь сгорит.
Недалеко от деревни ее остановили трое людей с безумными глазами, которые падали ей в ноги и кричали, что умоляют простить их. Ради собственного спокойствия она сказала, что прощает.
Вскоре таких стало больше. Хотя откуда они брались, Сэиланн не понимала – деревни теперь она обходила стороной, посылая за едой троих своих первых слуг. Она положила руку на перила моста, и они оплавились.
Скоро посылать за дровами и едой стало возможно и десять человек, и более, но более ей было не нужно. Ее мыслей хватало на пару часов вперед. День шел за днем, а дорога все тянулась, и она чувствовала только голод, желание огня и чужой страх. Желание сжечь что-нибудь удовлетворялось просто. Она больше не жгла людей. Она жгла встречные повозки, потому что так можно было не ждать.
И люди ее, и дети приоделись в то, что отдавали встречные.
Чужой страх ее раздражал больше, чем все остальное, но что было делать? Думать и то было тяжело.
Проклятия до нее, видимо, не долетали – может быть, потому, что страх перед непонятной девицей был слишком велик. Если бы у встречных были ружья и их было больше десятка, история Сэиланн прекратилась бы на этом месте и никогда не началась бы снова. Но ни у одного из встречных воинов не оказалось ружья – откуда в такой глуши возьмутся стрелки?
Она знала, что их края – глушь. В деревнях и поселках не было даже домов для воинов.
Так они шли, и шли, и шли… А некоторое время спустя утром, когда Сэиланн, дети и нынешние их слуги снимались с лагеря и собирались в путь, к ним явились гости.
Сначала сэи подумала, что это те недотепы, которые собирались утром вернуться с охоты – все люди казались ей сейчас на одно лицо – но у ее людей не было ни ездовых птиц, ни арбалетов, ни копий, ни ножей… в таком количестве. Они пробирались между деревьями, ведя за собой вьючных птиц. Оседланные птицы неловко, мелко подпрыгивали, стремясь вырваться на поляну.
К ее костру пожаловал отряд лесных побратимов – из тех, кого еще в шутку называют веселыми странниками. Но «веселые странники» – это обычно те, кто сопровождает новоявленных богов в путешествии по дорогам страны, а у этих – свое веселье. Что копья, что грабежи, что пожары… Меткие стрелки из арбалета среди них встречаются чаще, чем колдуны.
Поэтому сэи сделала все молниеносно.
– Ах ты, дрянь!
Воздух наполнился стонами и проклятиями. Половина отряда каталась по траве, половина еще держалась на ногах… Правда, при этом они держались и за голову. Человек, у которого перед глазами плывут красные круги, а сама голова гудит, как котел, уже никому не опасен. Нет, подумала она, хватит, если еще и кого-то сжечь, так вся голова сгорит, огонь заменит все, чем думаешь, и разговаривать разучишься.
– Ой-ей… – вздохнул глава отряда, оставшийся невредимым, и ощупал какой-то амулет, висевший у него на груди. – Это же наша законная лежка. Мы тут с прошлого года место знаем.
Она улыбнулась.
– Ну ладно, теперь твоя… – отступил он. – Хорошо, тогда мы просто пришли в гости. Что, не видно?
– А кто ты такой, чтобы ходить ко мне в гости? – рявкнула Сэиланн. Ей теперь нравилось командовать слугами. Принеси то, давай это…
Глава отряда спешился.
– А кто – ты? – спросил он. Будет ли мне позволено узнать, кто у нас тут за…
– Я – Сэиланн – перебила Сэиланн. – Неужели не ясно?
Глава ухмыльнулся во весь рот, как будто встретил богатого должника.
– А я – Кейма.
– Кейма, Кейма – проворчала разбуженная Сэйланн. – Кто такой Кейма? Враг, который хочет есть? Садись к костру, у нас утро. И-и-и… Или ты сам хочешь стать костром? Хочешь? Не хочешь?
На лице Кеймы отразилось некоторое недоумение. Почему с ним вообще разговаривает эта… Эта… непонятно кто?.. Да еще так невежливо?
Сэи хихикнула и потянулась поправить обгоревшие до половины покрывала. В ее глазах мелькнули огоньки, и Кейма вздрогнул.
– Благодарю тебя, богиня… Быть костром я не хочу. Но если ты голодна, я могу тебя угостить.
– Еще чего! – нахально заявила Сэйланн. – Это мой костер и мое гостеприимство! Ешь или проваливай! Убивать тебя или нет?
У Кеймы был такой вид, как будто он подавился. Она так и не поняла, почему – то ли ему было смешно, то ли ему было страшно. Сзади то с одной, то с другой стороны раздавались возгласы и тихий треск взводимой тетивы – это опоздавшие слуги безумной сэи выходили из леса, выстраиваясь полукругом за спиной гостей.
Он послушно сел, сложил руки на коленях и сказал:
– Я рад. Но если сэи не возражает, может быть, она пригласит и моих людей? Им как-то не по себе…
– Да – кивнула она, махнула рукой, и ошалевшие разбойники стали медленно подниматься с земли. – Только пусть несут гостинцы. Ты один, а их много. Ну!
– Садитесь, ребята, будьте как дома… – растерянно сказал глава. – И вынимайте, что там есть, из мешков. Кажется, нас грабят…
Подтянулись деревенские. Ловля у них не задалась. Но, глядя на хмурых побратимов, сидящих у костра, они оставили жалобы и принялись пожирать принесенное разбойниками. Кто-то хихикал.
Разбойники вздыхали.
– Ты, сестра, невовремя нам мешаешь – объяснял Кейма. – На нас объявлена охота. Недавно мы пытались поддеть на нож перевозчиков золота, но у нас не вышло. Нас приберут, если ты будешь нас обижать.
– Откуда в этих краях такие сокровища? – хихикнула она.
– Не знаю. Обычно один чиновник на пять или десять солдат, когда собирают налоги. А тут сразу десять штук, сопровождали какой-то груз. Мы думали, там золото.
– Значит, не взяли? – поинтересовалась сэи, прожевывая кусок мяса. – К нам тоже приходили. Стреляют, как плюют. Я их положила в пыль, тьфу! Нет, не так. Тьфу!.. вот!
Кейма с уважением поглядел на нее и откусил еще кусок птичьей ноги.
– М-м… Не отбили. Иначе бы знали, что там внутри. Это, часом, не за тобой приходили?
– Не знаю. Меня пока никто не хотел убить. Значит, я им пустое место. А я вам для чего? Лишних рук не хватает? Могли бы и попросить.
– Вообще-то мы собирались взять тебя в плен, если встретим – смутился Кейма. – О тебе уже всякое говорят. Но раз уж получилось так, что ты можешь взять в плен нас, могу я предложить тебе спасаться вместе с нами? Наверняка тебя тоже будут преследовать, а я знаю повадки этих людей.
– Ладно – махнула рукой сэи. – останемся еще на день. Перебирайтесь поближе к нам.
– Зачем? – встрял один из лесных побратимов.
– Надо! – отрезал Кейма. – Мы должны защищать нашу добычу.
– А это добыча? – усомнился разбойник.
– Вон отсюда! – зарычал Кейма и схватился за нож. – Или сам будешь добычей!
– Да – подтвердила Сэйланн. – Еще как будешь.
Побратим пожал плечами и ушел.
Вечером усталый глава закончил свои объяснения
– Благодарю тебя, Кейма – покачала головой сэи. – Я узнала достаточно. Ты рассказал мне все о своих врагах, но даже не намекнул, откуда ты взялся. А почему у вас в отряде только парни? И позволено ли будет мне узнать, что это за амулет?
Кейма только моргнул.
– Ты стала говорить по-другому, сэи… – только и сказал он.
Сэйланн вздохнула.
– У меня есть детские слова и взрослые слова. Когда я сержусь, я говорю детскими словами или не говорю вообще. Я бью. Я сильно бью.
– Амулет старый, для ясности мысли. Отобрал у одного. А откуда у тебя такие взрослые слова?
– Иногда я слышу, о чем думают люди. Незнакомые, разные… Дети… Но для этого нужно оставаться спокойной. Так я научилась множеству взрослых слов. И лучше тебе говорить со мной взрослыми словами.
– Охххх… – сказал Кейма, пододвинувшись ближе к костру. – Лучше и меня тебе не сердить, и мне тебя не сердить, Сэиланн.
Двигаясь с отрядом, она узнавала много интересного. Теперь от них не разбегались люди, не приходилось посылать людей на охоту, а с купцами, которые раз в пару дней попадались на дороге, можно было и поговорить, и купить еду. Купить еду!..
Как же велик этот мир!
В нем можно запросто затеряться. Стоило поехать хоть куда-нибудь, и сразу все кажется хоть чуть-чуть, а другим. Сразу ясно, что птицы бывают норовистые, люди – смешные, детей не оставишь на полдня одних, а чтобы тебя кормили, бить никого не нужно, и не обязательно никому кланяться.
Неделя прошла в постоянном движении.
За день уставали плечи, ныла поясница, тяжелая волокуша застревала на выбоинах, не хотела отцепляться от птичьей упряжи по вечерам. Она бросила волокушу на одном из привалов, и теперь дети ехали на краденой панта – большой вьючной ящерице с короткими рожками. Отряд шел медленно – среди побратимов были больные.
По вечерам повар ватаги готовил весьма вкусно, дети лезли вперед и требовали их накормить, и Сэиланн первые два раза настораживалась, но лесные вовсе не собирались доставать ножи и избавлять мир от этих детей. В деревне было гораздо хуже.
Еще бы, думала она. Я могу сжечь кого захочу. А они могут есть, что захотят.
Птица неслась вперед ровными скачками, небо валилось на землю, лес надвигался со всех сторон, и земля прыгала вверх-вниз, вверх-вниз.
Лес поредел. Мимо плыли и плыли день за днем папоротники, сольи, ленты мха и винные деревья. По обочинам тянулись плети диких горьких тыкв. Трава могла быть метельчатой, цветущей, иссохшей, белой, голубой и зеленой, жесткой и жаркой. Не менялась только дорога. Дорога была неизменно пыльной.
Раньше она не представляла себе жизни за пределами своего поселка, в жару засыпанного пылью по горло, а в дождь – забрызганного грязью по самые крыши. Теперь оказалось, что в мире есть, говорят, и большие города, и города поменьше, и деревни, и поселки… И люди них настолько разные, что жизни не хватит их изучить.
Куда я иду? Зачем?
На привалах взлетали в воздух и опускались точно на свои места котелки и опоры для палаток, сами собой зажигались костры, иногда – падали деревья и люди хватались за голову. Она старалась быть осторожнее; все-таки эти люди шли вместе с ней. Парни Кеймы были из деревни, в которой начинали строить воинский дом – согласно новому указу, обучать ружейному бою забирали только крепких молодых мужчин, и тогда парни ушли в разбойники, все, кому хватило смелости.
Голова болела то и дело, иногда руки сжимала невидимая хватка, которую с трудом удавалось разжать. Никто к ней не подходил, кроме главы побратимов и ее немногих растерянных погорельцев, которые смотрели на нее с возрастающим уважением. Она слышала, о чем они думают – кто похрабрее.
Хорошо бы ее было как-нибудь прижать… Или мы не люди? Сколько хитростей у людей? А сколько ног у скуты?
Но даже скута прячется, если некому ее бояться. Потому что тогда становится ясно, что ее дело – поедать мух и пугать детей. И на свет из незаметной щели вдруг выходит паук, перелинявший за зиму, а паук побольше скуты будет. С две ладони, и ноги длинные.
А боги часто относятся к людям, как…
Как относятся к людям боги?
С Сэиланн творилось что-то странное. Этих людей не хотелось ни жечь, ни обижать, ни бить, как слуг, по лицу, ни посылать за добычей. Прятаться от них было незачем. Для них хотелось что-то сделать, хотя они были не дети, а взрослые.
Она училась у своей силы.
Лесные побратимы промышляли грабежом и разбоем. Они не сидели безвылазно у дороги и не устраивали там гнезда, как это представляла себе Сэиланн – Кейма расхохотался бы, скажи ему кто-нибудь еще такую чушь. Но тут смеяться было себе дороже – вдруг она опять молнией шарахнет? Не по нему, но товарищей тоже жалко. Проще уж объяснить.
А как прятать в лесу ездовых птиц? Им там неудобно, птица либо скачет, либо сидит. Их надо кормить мясом, а не только насекомыми. Откуда мясо?
Грабеж на большой дороге оказался для нее чем-то вроде сложного колдовства; откуда, к примеру, побратимы узнавали, когда пойдет караван? И как они добивались у крестьян ночлега? Нет, это понятно, можно напугать отца семейства, нож к горлу приставить, пригрозить спалить дом… Но по второму-то разу как?
Кейма объяснил ей, что пугать приходится не всех, а некоторым, наоборот, полезно оставлять кое-что после удачного налета. Никто в этих краях не любит законную власть. Иногда от нее полезно отбиться, свалив на разбойников. Она страшно развеселилась, когда услышала описание игры в прятки с солдатами на поле вьюнков, заставленном жердями, и удивилась, узнав, что у разбойников тоже есть родня. Выражение лица у нее было всегда самое невинное.
Она слышала землю на два перегона вперед, если не уставала. Ее ум был ограниченным и хитрым, как у ящерицы.
Интересно, думал Кейма, притворяется или как?
Иногда побратимы «навещали» города и поселки. Кейма рассказывал, в городах были смешные приспособления с зубчатыми колесами, улицы, мощеные камнем и деревянными плахами, медные трубки на стенах домов, на полу мозаика и в окнах – блестящие стекла. Она как будто видела наяву, как разноцветное толстое стекло дрожало отблесками, вмурованное в каменный пол. Сэиланн с трудом вникала в описание вооруженного налета и долго удивлялась, как это можно такими небольшими силами – двадцать человек! – удержать в подчинении и старейшину, и жителей, и крестьян… Там же целый город! Конечно, совсем небольшой… А старейшина – важный человек, он говорит, кому на ком жениться, когда сеять, когда работать!..
– Не так уж и много там воинов, – объяснял глава, рисуя в воздухе что-то непонятное. – Всадников обучают тоже не везде. Не каждый городок в этих краях обязан отправлять обученных воинов в императорскую армию. А деревня – тем более. Мы всегда быстрее, чем вояки – хватай да удирай, главное – выбрать правильно. А один раз мы сделали вот так… Видишь, вот широкая улица, вот дом старейшины, а вот площадь… Один раз мы проскакали по улице с боевым кличем, ворвались в дом старейшины и захватили его семью. Им оставалось только отдать нам золото, деньги и побрякушки – если бы кто-то начал лезть в дом, мы бы прирезали его жену и детей, вот так. Он тоже человек. Мы отпустили их на краю поселка.
– А почему вас так мало? – спросила сэи. – Твоих побратимов с моими дураками – всего полтора десятка! Раньше, ты говорил, у тебя была самая большая шайка на этой дороге.
– Так зря мы полезли отбивать то барахло… Но теперь-то ты с нами? Или нет?
– С вами, с вами – проворчала Сэиланн. – Пришибить кого-нибудь, чтобы ты не сомневался?
– Да ну тебя, богиня… – отодвинулся Кейма. Он уже убедился, что спит она чутко, а врасплох ее не застанешь. Она была какая-то взвинченная, даже когда шутила. Едет, и ладно…
Совершенно непонятно было, что с ней делать, и страшно, что взял с собой. То ли взрослая ехидная дама, то ли дурочка-девочка. Согласилась, и все.
– Я буду богиня. Я и есть богиня.
Она подобрала покрывала и величественно ушла за кусты.
Несколькими днями позже их окружили.
Отряд свернул с дороги, углубился в лес и двигался по направлению к знакомому гнезду, когда Сэиланн почуяла недоброе.
– Ты уверен, что именно там вы прятались прошлый раз?
Кейма изобразил вежливое удивление.
– Неужели сэи сомневается, что я не дурак? Эту заимку я нашел три года назад, когда…
– А там должен кто-то ждать?
– Нет… стойте! Парни, стоять! Стоять!
Кейма замахал руками и попытался без лишнего шума увести отряд, но было поздно – деревья расступились, и глазам побратимов открылась поляна, на которой их действительно ждали.
Сэиланн с интересом разглядывала полукруг солдат, которые так верно ждали их на краю поляны. Разбойники спешно строились в похожий порядок – и замирали под дулами ружей. Сэиланн рассеянно отмечала, что видит – синюю форму, блестящие на солнце значки и пряжки, тяжелые дула…
Людей не видит.
Сейчас она была одета в такую же форму и сандалии. Обгоревшие покрывала пришлось выкинуть на прошлой стоянке – они начинали расползаться по ниточкам, а других у нее не было. Солдаты обращали внимание не на нее, хотя она была рядом с Кеймой. Мало ли, в какую рванину одеты разбойники.
Стоят. Тоже людей не видят.
Интересно, нужно их ненавидеть или нет? Злиться на них можно. Даже нужно. Убить их тоже можно. А ненавидеть?
Она вдруг поняла, что не имеет никакого представления о ненависти. Только о страхе.
– Квара, что ли? – Кейма бубнил себе под нос, считая незваных гостей. – Не квара… Викта. Пол-квары. Со своим главой, со знаком отличия. Сэи, это тот самый отряд, который за нами! А вторая половина ждет нас в гнезде.
– Значит, они вас нашли – равнодушно отозвалась Сэиланн. – Что будем делать?
– Ждать… А потом биться… Сэи, не стоит тебе тут стоять!
Не шевелиться! – закричал глава вражеского отряда. – Вы на прицеле!
Разбойники успокоили птиц, и Кейма крикнул: – Чего вы хотите?!
– Сдайтесь сейчас, и вас осенит милость императора! Вас будут судить справедливым судом!
Побратимы дружно захохотали. Эхо заметалось по лесу и умножило ор.
– Как же, справедливым судом! – продолжил упражнять глотку Кейма и добавил несколько весьма справедливых слов о справедливом суде. – Клевал я!..
С обеих сторон захохотали снова.
– Чего они ждут? – бормотал незадачливый побратим, не отрывая глаз от блестящих на солнце ружей. – Командир у них непростой… Сэи… Сэи, ты можешь их подслушать?
– А ведь и правда, – прошептала Сэиланн.
Она представила, что ее слух – тонкая травинка, которая вытягивается до самого неба. Кейма следил за тем, как ее глаза затуманиваются, а лицо становится все бледнее.
– Сэи…
Собственный шепот отозвался эхом у нее в ушах: «правда… правда… правда…»
Шепот поплыл по поляне и отразился от блестящих пряжек на ремнях и отворотах мундиров, от перстней на руке человека, сидящего верхом рядом с главой. Все блестело.
– Она с ними? – спросил тот.
Глава пожал плечами и сказал:
– Кто-то из них, господин… Даже не разберешь, кто тут женщина. Подождите стрелять. Она может все испортить. Нужно определить, где она…
– Это не за вами! – лихорадочно начала объяснять Сэйланн. – То есть не совсем.
– Это как? – не понял Кейма.
– Это меня!.. Они хотят обездвижить меня и уже потом стрелять! Вас всех сейчас… вы им только мешаете!
Кейма подвигал коленями, позволяя дротику, закрепленному у седла, выйти из петли. Нож он вытащил бы в долю секунды. Если бы это хоть чем-то помогло… Но если и умирать, так с оружием в руках.
– Ясно! Скажешь, когда соберутся!
Она кивнула.
Вперед выехал какой-то толстяк в серой одежде и заорал:
– Сдавайтесь или умрите!
Разбойники стояли молча.
– Видишь этого человека рядом с главой? – спросил Кейма шепотом. – Видишь амулет? Он неуязвим для тебя. Не давай ему к тебе подойти. Но если что, мы тебя отобьем, а после…
Сэйланн широко улыбнулась. Ей пришла в голову хорошая мысль.
Человек с амулетом переглянулся с солдатом, вроде бы – слугой, который подавал ему небольшую сумку.
Она услышала шепот: «Я вижу! Тут две женщины. Которая из них?..»
Приняли, бедняги, парня за девушку… Сейрел тоже любит роскошно одеваться, снимая тряпки с убитых чиновников. Он из этой ватаги самый молодой и обрезает волосы ножом. А мы с ним стоим по обе стороны от нашего главы, как нас не перепутать.
Ну, посмотрим, сказала она себе. Сейчас посмотрим…
Закачались ветви, послышался топот; со стороны гнезда подходило подкрепление.
Лишь бы не встали у нас за спиной, подумала она. Впрочем, если и встанут, я…
– Вы зря радуетесь – неожиданно громко заявил Кейма, подмигнув ей. – У нас есть еще маги. А у второй половины отряда и ружья есть.
– Не верю – фыркнул глава. – Они объявились бы сейчас.
Полукруг сдвинулся вперед. Обладатель амулета ненавязчиво встал с краю, подбираясь ближе к подозрительным женщинам. Его взгляд остановился на Сэиланн.
– Не возьмете! – ухмыльнулся Кейма. – Ну-ка, парни…
Неизвестно, что бы сделали парни и сколько бы их осталось в живых, но тут мир неуверенно качнулся – вправо, влево, как маятник.
В воздухе что-то прошелестело, опустившись на поляну горячей сетью. Человек с амулетом начал озираться и запустил руку в сумку, а Сэиланн оскалилась.
Кейма понял, что сейчас будет, и закричал: – Уходим!
Солдаты дали залп, но молнии погасли, не долетев до того места, где стоял отряд. Арбалеты бьют дальше, подумал Кейма. Не успеют они с арбалетами.
Побратимы удирали врассыпную, заставляя птиц отлетать в стороны огромными прыжками.
– Бью сверху! – оглушительно завизжала Сэиланн. – Сверху!
Человек выронил диск, невольно посмотрев вверх. Птица под ним подпрыгнула. Он упал.
Во все стороны брызнул огонь.
Поляна плавилась и распадалась. Птицы, люди, камни, трава, земля… Комья земли… Кейма, доскакавший с отрядом до опушки, упал, обнимая корни, вжался в землю и замер. Землю трясло.
Сверху сыпался дождь, и дождь был горячий. Воздух звенел, кричал на все голоса, и Кейма удивлялся, что он еще жив. Человеческое ухо неспособно такое выдержать. Если кто-нибудь слышал, как кричит молния, он может себе представить этот крик.
Потом наступила тишина. Земля все еще тряслась, и Кейма понял, что он не слышит.
Прямо перед его лицом врезалась в землю лапа птицы. Сэи спешилась и принялась вертеть в руках что-то, чего он разглядеть не мог.
Кейма поднялся, глядя на свои окровавленные ладони. Уши болели.
Он медленно проковылял к опушке.