Касьяниха

Предисловие

Високосный год бывает один раз в четыре года. Святой високосного года был Касьян. Вот в такой-то год и угораздило меня родиться, и прозвали меня Касьянихой. Тамара говаривала, что он страшный, бородатый. Бывало, сидим мы на ступеньках сеновала, а Тамара, моя старшая сестра, говорит:

– Галька, гляди, твой Касьян на небе на тебя смотрит. Видишь, какая борода у твоего Касьяна.

Я таращусь на облака и вижу деда с огромной бородой. Но мне не страшно. Ведь я его дочка, как говорила Томка. И меня он оберегал. Как-то перелезала я через частокол, прыгнула, но зацепилась платьем за кол и повисла над ямкой с горячими углями. То ли платье спасло, то ли Касьян? Летом, когда мне было 6—7 годиков, тонула я на Черкесском (речная заводь реки Ворожи), но меня спасли… В Ленинграде, когда я жила там после 10-го класса, на меня наехала машина, но затормозила в одном сантиметре от меня, едва коснувшись плеча. Когда я работала в деревне заведующей избой-читальней, поехала верхом на лошади в соседнюю деревню. То ли подпруги развязались или оборвались, только я вместе с седлом поехала под брюхо лошади. Лошадь могла меня затоптать, но резко остановилась, замерла. Опять меня что-то спасло. Я даже не упала, а тихонечко спустилась на землю.

Оберегал меня Касьян. Ведь я Касьянова дочка! Касьяниха…

Война

Враг подошел к Тихвину. А вскоре и к Устюжне, моему городу. Люди бегут из города.

– Манюшка, а что же ты не едешь?

– А куда я с оравой-то?

Семеро своих, да Ида Николаевна, дочь Клавдии, сестры отца… Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Так мы и остались в городе. Вскоре были слышны, словно гром, раскаты. Над городом залетали самолеты. Но не бомбили, а разбрасывали какие-то белые листки. Выли сирены. Сердце сжималось от ужаса. Хотелось забиться в какую-то щель.

– Не бойся, доченька, ляг между грядок, тебя и не заметят, – говорила, успокаивая меня, мама.

А вскоре во всех домах на нашей Театральной улице разместились солдаты на постой.

Мама варила двухведерный чугун картошки, а солдаты ели да приговаривали:

– Как манная каша! Как манная каша!

А потом кто-то из кармана доставал замусоленный кусочек сахара, весь в махре. Кто-то усаживал меня на ножку и качал, что-то напевая. Потом брали меня на руки и начинали рассказывать сказки. Странно, солдаты всегда были разные, но все они всегда совали мне кусочек сахара, качали на ножке и рассказывали сказку. А сказка была всегда одна и та же, про Красную Шапочку.

К лету на футбольном поле расположили машины. С солдатами мы играли в прятки. Искала всегда я. В кабинке слышалось: «Ку-ку». Я туда карабкалась. Пока залезу, там уже никого, уже слышно было «ку-ку» из другой кабинки.

А потом я «пекла пирожки» из песка для солдат. Они «ели» и хвалили. А я радовалась.

Скоро фронт откатился. И началась голодная зима. Картошка-то вся съедена.

Зима выдалась холодная и очень снежная. Сугробы были выше заборов. Волки приходили к городу. Помню, прибежала мама поздно вечером домой, она ездила менять свою одежду на картошку в деревню. Прибежала и говорит:

– Смотрите, волки! Да не бойтесь, они здесь нас не достанут.

Оказывается, они шли за ней следом, но не нападали. Она везла санки, а позади веревочка тянулась. Волки не нападают, если сзади что-то тянется.

Ближе к весне и вовсе тяжело и голодно стало. Мама возила с винзавода барду, отходы хлебные. Мне старались не давать. Все-таки пьяная… А однажды, когда мама ушла, сестренка старшая, Тамара, накормила меня этой бардой. Приходит мама, а я валяюсь.

– Что вы сделали? Что давали ребенку?

Узнав, в чем дело, возмутилась:

– Вы что? С ума сошли?

Как-то ранней весной, когда мама уехала за бардой, я играла у дома, где пригревало солнышко и оттаяла полоска земли. Я, как обычно, «пекла пирожки». Руки зябли, но я ждала маму. Вдруг вижу, где-то вверху по дороге мама тянет сани с огромной бочкой с бардой. От барды шел пар. Домой приходилось спускаться в объезд. Дорога поднималась где-то на уровне карниза крыши.

– Мама, я пирожков напекла! – радостно закричала я.

– Ой, как хорошо! Я очень голодная!

Мама переложила лямку на другое плечо и, согнувшись, едва потянула дроги.

К весне в ближних деревнях уже картошки не было, и ходить приходилось в дальние. Иногда мамы не было по нескольку дней.

Помню, лежим мы все, силы бережем. А на кухне пекут блины постояльцы, жены командиров с детьми из Ленинграда, эвакуированные. Им положен был паек. Я выходила на кухню и начинала петь частушки.

А потом спрыгивала с приступка у печи и начинала плясать. Мне давали блин «за работу», я бежала в комнату, где сестры лежали. Блин исчезал вмиг. Но мне не доставалось. Я вылетала снова на кухню и затевала свой концерт.

Вдруг приехала мама с целым мешком картошки. Все вскочили, схватили по картошине и начали грызть.

– Помойте хоть!

Где там! Лишь бы поесть. Картошка была сладкой. Конечно, три дня идти, да морозы по ночам…

Когда снег сошел, мы ходили на колхозные поля, что тянулись за городом сразу, собирали мороженую картошку. Мама пекла из них «подкаменники». Они пахли гнилью, но мы ели. А потом полезла травка. Тут уже ели все подряд. От всякой бурды пузо пухло.

Сестры

Нас было восемь сестер. Старшие нас не касались. Трое были не родные маме, и она из кожи вон лезла, чтобы прежде накормить их, чтобы не сказали что «мачеха».

Люся, старшая родная дочь, рано пошла работать, чтобы помочь прокормить семью. А Тамара, Клава и я были ближе по возрасту. Тамара была на три года старше и поэтому считала меня малявкой. Не любила со мной играть. Часто меня дразнила и звала Касьянихой, так как я родилась в високосный год 29 февраля. Клава, старше на два года, часто защищала меня.

Помню, сидели мы поздно вечером у лежанки, смотрели на огонь, а в другую комнату проем, и там темнота. Жутко так. А Тамарка дразнит:

– Галька, слизун сейчас тебя схватит. Вон он ползет…

Я жмусь к Клаве и боязливо озираюсь.

Приходила мама, укладывала всех спать. А потом ложилась сама со мной:

– Маленькая, где ты?

– Я тут, – шептала я.

Помню, как-то рано утром проснулась от громкого стука в окно. Что говорили, не слышала. Одно слово только: «Победа!» И вдруг завыли все по-волчьи.

А с утра уже гремела музыка. Напротив дома на футбольном поле сколотили трибуну. А потом весь город собрался. Все обнимались, радовались.

Мы распахнули окна и уселись с Клавой на подоконник.

Меня поразила одна пара. Он был военный: высокий, красивый, грудь в орденах. А она… Красавица, голова запрокинута назад, то ли от тяжести толстых черных кос до земли, то ли от гордости за своего спутника. Она сияла!

Город ликовал до самой ночи. А день был изумительный! Сияло солнышко, было по-летнему тепло. Природа и люди праздновали Победу.

Кончилась война. Мы целый месяц ходили на площадь встречать отца. Каждый день ехали домой в грузовиках солдаты. На площади машины останавливались. Солдаты выпрыгивали из грузовиков. Люди обнимались, целовались, плакали. Дарили букеты сирени защитникам. А сирень в ту весну цвета буйно. Город утопал в цветущей сирени. Но отца все не было… Потом мы узнали, что часть войск направлена на Восток на японскую войну. Только в августе 1945 года пришел отец.

Детсад

Я росла в голодные военные годы, а потому была рахитом. Меня постоянно определяли в санаторные детские садики. Ясли я не помню. Но по рассказам мамы, я как-то выпала из окна второго этажа в кусты сирени. К вечеру меня обнаружила случайно проходившая женщина. Вечером маме вернули «мертвого» ребенка.

– Подумаешь, один умрет. Ей же легче будет!

Но мама меня выходила. Как это ей удалось, не знаю.

Потом был 3-й детский садик на улице Володарского. Это было двухэтажное угловое здание. Здесь мне очень нравилось. Нянечка меня часто кормила с ложечки. Группа уходила гулять, а меня оставляли за столом, пока не съем кашу. Каша была манная, комками, и нередко попадались белые черви. Тетя Муся подходила ко мне и тихо приговаривала:

– Не любишь комки, а я выберу без них. Давай съедим ложечку.

Потом она помогала мне одеться и отправляла гулять.

Но больше всего мне нравились музыкальные занятия. Вел их Петр Петрович Величко, седой импозантный мужчина. Мы водили хороводы и пели хором:

Но скоро меня перевели в санаторный садик за рекой. Как же я его не любила! Жили мы там целую неделю, и только в воскресенье нас забирали домой.

Каждый день нам давали овсяную кашу с рыбьим жиром от рахита. Меня тошнило, я не могла проглотить и ложки этой каши.

Один раз нам дали по половинке яичка, но трогать не разрешали. Я сидела и давилась слезами, ведь так хотелось яичка! Тут вдруг Ленька Шалаев подскочил, схватил мое яйцо и проглотил, не жуя. Слезы градом хлынули из глаз. А нянечка еще меня и отругала.

С этим садиком у меня связано много неприятных воспоминаний.

Как-то пошли мы гулять. Солнышко. Тепло. Мы шли тропинкой по ржи. Во ржи кругом синели васильки. Я кинулась собирать. Когда очнулась, никого рядом не было. Я покричала, покричала, но меня никто не слышал. Я легла, свернулась калачиком и скоро уснула. Мимо проходила женщина. Ей стало любопытно, что за парочка там в примятой ржи лежит. Но вместо парочки она обнаружила спящего ребенка. Она взяла на руки дите и понесла в садик, не там ли ребенок пропал?

– Не пропал ли у вас ребенок?

– Нет! У нас все на месте.

– А эта девочка?

– Эта наша. Да у них семья большая. Подумаешь, один пропадет…

Мама, узнав об этом, очень возмутилась:

– Что значит подумаешь? Это же мое дите!

А однажды садик закрыли на карантин. Нянечка взяла несколько человек, чтобы развести по домам. Когда мы перешли мост, нянечка спросила:

– Знаете, где живете?

Я уверенно сказала, что знаю. А Люська Баранова заплакала:

– Я боюсь.

Меня оставили одну. Я смело перешла дорогу. Но впереди меня опять мост! Мне не надо больше переходить мост! И я кинулась обратно. Но позади был большой мост, который мы только что перешли. Я свернула влево, но и там наткнулась на широкий ломаный мост. Я металась от моста к мосту и не знала, что делать. Пошел дождь. Началась гроза. Темнело.

На углу была аптека с высоким крыльцом. Я забралась на это крыльцо. Крыша меня спасла от дождя. Свернулась клубочком и тихо поскуливала, как щенок. Гроза разошлась вовсю. Молнии сверкали, грохотало так, что казалось, дом развалится. Под утро вышла сторож, думая, что щенок скулит. Но увидела ребенка. Узнав меня, чья я, она взялась отвести домой.

Когда мы подошли к Козьему мостику, я испуганно закричала:

– Мне не надо туда!

– Хорошо, если это не твои родители и не твой дом – мы вернемся, – спокойно возразила женщина.

Чем ближе мы подходили к нашей улице, тем больше я узнавала дорогу и рванулась бежать.

– Я знаю, я знаю!

– Нет! Теперь уже я в руки передам.

Мама уже топила печь.

– Ваша девочка?

– Моя! А где вы взяли?

– Да она всю ночь проскулила на крыльце аптеки. Я думала, собака.

После этого случая меня из этого садика забрали и перевели в «Зеленый садик».

Но с заречным садиком был связан еще не один неприятный случай.

Осенью мы гуляли в лесу. Я на корточках сидела у пруда и смотрела на рыбок и желтые листья-лодочки. Вдруг сзади подскочил Ленька Шалаев и тихонько толкнул меня. Я грохнулась в пруд и отчаянно замахала руками. Ватное пальто быстро намокло и тянуло вниз. Ботинки набухли, и ноги мои едва шевелились.

– Галя тонет! Галя тонет! – орали ребята.

Когда подошла воспитательница, я уже карабкалась сама на берег, зацепившись за какой-то куст. Нас завели в пустую конюшню, был очень сильный холодный ветер. С меня сняли пальто. Сняли пальто с Леньки и накинули на меня, отжав мои тряпки и вылив воду из ботинок. Потом быстро пошли в сад.

Дальнейших событий я уже не помнила. Потому что я тогда заболела воспалением легких и меня положили в больницу. Там я пролежала целый месяц. В палате нас было много. Моя кровать была у самой двери. В углу лежал мальчик из деревни. Он был без сознания. Из деревни ему привезли молока, творогу, сметаны. Мне так хотелось хоть немного попробовать сметанки. Мальчик же все равно не ел. Ночью я тихонько перегнулась через спинку кровати, дотянулась до сметаны и пальчиком лизнула немного, но тут же испугалась. Мне показалось, что все видели, как я «украла» чужую сметану. Утром я с головой укрылась одеялом и боялась вылезти. Мне казалось, что все тыкали на меня пальцем и кричали:

– Воровка, воровка!

Когда пришла врач, была очень удивлена и не могла понять, почему у меня температура под 40.

Позднее мы с мальчиком вместе играли. Его звали Толя. Ездили к нему редко. Ко мне приходили часто, но приносили пустые черные щи. Я их не ела, и мама перестала приносить и их. Да и что можно было принести в голодные годы?! Хорошо, если щи-то с грибами вместо мяса были.

Заречный садик, конечно, засел у меня в памяти. Мы с Клавой туда вместе ходили. Делали нам как-то какие-то уколы. Сделали укол мне. Потом надо было делать укол Клаве, но она твердо сказала:

– А мне делали.

И мне всадили вторую порцию уколов. И опять я заболела.

Иногда мы гуляли во дворе садика. Там росли липы. Летом опадали «орешки», мы собирали их и ели. Мальчишки ели все подряд: и жучков, и червячков. А я же всего этого боялась и брезговала.

Иногда мы ходили смотреть на пленных немцев, что строили мост через Мологу. Было очень страшно, но мы подбегали к забору и в дырочки наблюдали за фрицами.

Потом был зеленый садик. Он весной утопал в белой сирени. А сзади крутая терраса спускалась к деревьям, что росли вдоль реки Ворожи. Место красивейшее. Здесь и располагался еще один санаторный садик. После злоключений в заречном санаторном садике меня перевели в этот «зеленый садик», куда я ходила с огромным удовольствием.

Раз мама привела меня раненько. Воспитательница вывела меня на веранду, сама села на ступеньку террасы, разрешила мне поиграть (детей еще не было). Я на четвереньках стала спускаться по ступенькам, поглядывая вверх. Тут я увидела что-то черное и мохнатое под платьем воспитательницы. Я стала ползать вверх-вниз, стараясь разглядеть, что же там находится.

– Что ты тут ползаешь туда-сюда, иди, побегай, поиграй на песочке.

Я спустилась и стала прыгать на одной ножке. Вдруг я потеряла сознание и упала. Очнулась я уже ночью в спальне, в своей кроватке. В садике уже никого не было. В окно светила луна. Я тихонько заплакала. Подошла нянечка:

– Что ты, моя маленькая? Испугалась? Не бойся, я с тобой.

Я успокоилась и скоро уснула.

Потом в детстве я частенько падала в обмороки. Врачи говорили: «Сердечко слабенькое». В баню я ходила, пока она была чуть тепленькая, и мылась холодной водой. И все равно меня оттуда выносили. Угорала я быстро и часто. Заберусь, бывало, на печку, только мама закроет заслонку, я уже угорела, поехала…

Мне при угаре совали в уши клюкву. С той поры я эту ягоду никогда не ела, только если мама сварит кисель или морс.

Помню, уже в школе, в классе пятом или шестом, на 9-е мая, после парада, мы играли на открытой эстраде в парке у площади. Я прыгнула со сцены и вдруг почувствовала, что я куда-то поплыла и теряю сознание. Когда я очнулась, оказалось, что еще и на ногу не могу встать. Кое-как при помощи девчонок я допрыгала до дому. А это было достаточно далеко: от центра до окраины города. Моя улица Театральная была последней. Мама сделала мне теплую тугую повязку из пакли с хозяйственным мылом и уложила в постель. Наутро я уже ступала на ногу свободно.

Родная улица

Мы жили на улице Театральной на окраине города. Жили дружно. Дружили всей улицей. По вечерам все вместе играли в лапту, козла-погоняла, казаки-разбойники. А за театром ближе к реке были высокие гряды, где сажали капусту, наша семья ее тоже там сажала.

Как-то играли мы вечером в прятки. Уже стемнело, я легла в межугрядок, и меня было не видно. Мимо пробегали ребята, но так и не нашли меня. Потом все стихло. Я лежала-лежала… Потом встала, начала звать ребят. Но никто не откликался. Я тихонько пошла домой, а сестренки были уже дома. Все решили, что я ушла домой.

У многих по улице появились коровы в послевоенное время. Мы по вечерам ходили пасти их. С нами были и те, у кого коров не было. Мы жгли костры, рассказывали страшные истории и сказки. Было жутковато, мы с опаской поглядывали по сторонам. Ведь в буграх, где мы пасли коров, были захоронения во время войны с поляками. Тогда поляки дошли до Устюжны, но по дороге были разбросаны железные шипы, и лошадям было не пройти. А по лесам, не зная края, попадали в болота, топи, и пропадали. В наши леса можно было уйти и не вернуться. Болота были такие… Из-за войны с поляками и прозвали наш город Устюжна Железнопольская. Да и во время Великой Отечественной войны враг остановился в 50-и километрах от города, но в город так и не вошел. Видно, болота спасли нас.

В буграх мы находили человеческие кости. А у Черкесского (бугор, где было закопано оружие черкесов) изгиб реки образовал заводь, в которой мы часто купались. Купаться ходили всей улицей. Заводь была очень глубокой, но с одной стороны берег был пологий.

Я научилась плавать, и первый раз переплыла на другой берег. Довольная таким результатом, я повернула и поплыла обратно. Вдруг я почувствовала, что устала. Решила чуть отдохнуть. Когда я хотела встать, там оказалось очень глубоко. Я подпрыгнула, но усталость была еще сильнее. Хорошо, я посижу, отдохну, и поплыву дальше.

Тянуло в сон… Слышалась красивая музыка. Кругом стало красиво, как в подводном царстве. И тут я почувствовала, что кто-то схватил меня за волосы и поволок. Я потеряла сознание. Очнулась на берегу. Было плохо, тошнило. Это Люся Барыкина, увидев, что я тону, бросилась спасать меня.

– Зачем вы меня вытащили! Там так было красиво!

Мы с мамой и сестренками ходили в лес за клюквой, морошкой, брусникой. Это все болотные ягоды. Мама брала большую палку и прощупывала болото, требуя, чтобы мы шли шаг в шаг. Конечно, это было не везде так, но…

Я увлеклась морошкой, и тут передо мной появилась ровная изумрудная поляна. Я только успела ступить, как поляна поднялась бугром.

– Стой! – дико закричала мама.

Я отпрыгнула, поляна встала на место.

– Бойся такой красоты. Гиблое это место. Провалишься, и ковер тут же сомкнется над тобой. Много народу пропало на таких топях.

Иногда мы ходили за грибами. Мама в платочек на пояс завязывала кусочек хлеба: «Мало ли?» – говорила она. Когда часто попадались грибы, особенно белые боровики, тут уж охватывал азарт. Смотрю, стоит огромный такой боровик. Я протянула руку, а оттуда гадюка как зашипит! Я бросилась бежать. Сколько бежала, не помню. Очнулась вечером. Меня лизала какая-то собака. Надо мной стоял охотник:

– Как ты здесь оказалась?

– Я испугалась змеи.

– Так здесь у реки змей еще больше.

Он помог мне встать и вывел к деревне, где поджидала меня мама. Ее он встретил раньше и велел ждать здесь. Оказалось, я со страху отмахала 15 километров.

Мама учила меня, как ориентироваться в лесу. Как выбраться на дорогу. Рассказывала про грибы и травы. А когда мы приходили из леса, она доставала кусочек хлебы и говорила:

– Вот, лисичка тебе послала.

Этот хлеб был самым вкусным!

Как-то в один чудесный денек, мне тогда лет 6—7 было, выбежала я на улицу, а там ни души. Остановилась посреди дороги, задрав голову кверху. Ни ветерочка, ни одна веточка не колышется. Небо чистое, солнышко, с утра жарко. Вдруг слышу какой-то гул моторов. Повернула голову, а прямо на меня летит целая армада каких-то черных летательных аппаратов. Нет, это были не самолеты! Какие-то странные космические аппараты разной конфигурации. Сначала это были точки, которые стремительно росли и мгновенно становились огромными. Они неслись на меня. Березы сгибались от движения воздуха, словно был сильный ураган. Но ветра не было.

– Это за мной, – почему-то подумала я.

Испугавшись, я повернулась и хотела бежать. Но ноги словно приросли к земле. А на горизонте пылало пожарище на половину неба. Из огня навстречу мне мчались четыре красных всадника на красных конях. Еще больше испугавшись, я повернулась назад, но там ничего не было. Я снова крутанула голову, но и там ничего не было. Я стояла в недоумении и не могла пошевельнуться.

А надо вам сказать, что про космос и космические аппараты ничего не было известно. Да и картинок подобных я не видела. Я еще и в школе-то не училась! И про «Неуловимых мстителей» и в помине никто не знал. А тут словно заставка из фильма! Но я-то этого тоже не могла видеть! Что это было? До сих пор не могу понять. А космические аппараты на картинках я видела уже взрослой после полета Юрия Гагарина, Титова. Да и зарево с всадниками увидела уже взрослой в фильме «Неуловимые мстители».

Нечто подобное странное явление я увидела уже здесь в Тольятти. Младший сын Олежка ходил в садик на Ленинградской у Дома быта. Вечером после работы я бежала забрать его. Когда я выбежала на Ленинградскую, я была неожиданно поражена. Люди и машины застыли, словно в стоп-кадре какого-то фильма. И полная тишина, словно вымерло все! Все смотрели куда-то вверх. От неожиданности я застыла и тоже задрала голову вверх. На нас стремительно несся огромный светящийся шар. Опустившись очень низко, он вдруг завис. Потом резко дернулся и стремительно удалился, превратившись в светящуюся точку. Когда и точки не стало, люди вдруг словно очнулись и побежали по своим делам. Улица наполнилась шумом машин. И что удивительно, никакой информации не появилось в прессе, словно и не было этого чуда. А светящийся шар висел более трех метров в диаметре!

Радио

– Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!

Сердце сжалось в испуге: опять война!

Я замоталась в штору и зарыдала. Величественный торжественный голос Левитана звучал из черной тарелки. На душе становилось тревожно. Левитан сообщал о новых снижениях цен на продукты, но успокоиться все же долго не могла. А в висках все еще звучало: «Война! Война!»