Послезавтра летом

МАША

Январь 2020

Маша Петрова задолбалась жить в две тысячи двадцатом году уже в первых числах января.

Все потому, что молодая актриса Светочка Полетаева – дура. Она решила, что начинать учиться фигурному катанию нужно со сложных элементов. Трюк не удался. Удалась сломанная нога и больничный лист. Который перед новогодним сезоном в театре можно вполне приравнять к нежданному подарку судьбы.

А у Маши Петровой резко увеличились производственные объемы: кто ещё в театре мог сыграть её любимый образ – Снегурочку? Хоть и не совсем премьера – традиционная новогодняя интермедия: «Шарики-фонарики», «Заморожу-заморожу», «Раз, два, три – ёлочка, гори!» Но – четыре! Четыре ёлки в день! Без выходных и второго состава. У всех актёров имелись дублеры, а у Снегурочки-Маши не оказалось. А Маше-Снегурочке, между прочим, сорок лет.

Она виновата, что хорошо сохранилась? Её проблема, что в областном драматическом театре имени Александра Николаевича Островского её бюст единственный до сих пор убирается в голубую потрёпанную шубку с белой оторочкой?

Да, её. Машины проблемы. Кто-то же должен спасти родной театр, Новый год и счастье всех детей на Земле! Только Маша Петрова. Избранная стрелочница, презрев праздник и собственную семью – дочку Арину, способна добровольно распять хрупкое тело на новогодней нарядной ели. Принести себя в жертву высокому искусству.

Однако Светкина загипсованная нога – ещё полбеды. Но была другая половина: заслуженный Дед Мороз всея новогодней кампании – Степан Тимофеич, ещё в октябре подписал Марию «снегурить» с ним на халтурах вечерами. Знал, что не откажет. Маша согласилась, как всегда: работа не пыльная, деньги не лишние. И, главное – дай бог здоровья старому мерзавцу – указал в объявлении номер её телефона.

Кто ж мог предсказать Светкины внезапные каникулы?

Новогодний сезон шел, как обычно: весело, энергично, многолюдно, с едва заметными паузами на поспать и покурить.

– Кто придумал, что Новый год надо праздновать три недели? Убила бы, – Маша не теряла оптимизма.

На последнюю халтуру Степан Тимофеевич не приехал: скрутил радикулит. И на бодрый, ставший почти ненавистным, зов: «Дед Мороз! Дедушка Мороз!», появилась одинокая Снегурочка с темными кругами под глазами и красным мешком в руках. Хриплым полушёпотом – голос потерялся в трёхстах нарядных ёлках, разбросанных по городу – рассказала сказку об исчезновении дедушки и аккуратно раздала подарки.

Уже выйдя из подъезда, Маша вспомнила, что не взяла гонорар. С тоской посмотрела на окна восьмого этажа, подумала про неработающий лифт:

– А, плевать. Как зафигачено, так и заплачено, – на автопилоте забралась в старенький «Рено» и долго не могла попасть ключом в замок зажигания. Маша швырнула ключи на торпеду, закурила прямо в салоне, не чувствуя ни вкуса, ни запаха – только режущую боль в горле. Её уже не заботило, что прохожие могут увидеть Снегурку с сигаретой.

В кармане шубки завибрировал телефон. Неизвестный номер. Маша нажала на приём.

– Алло! Снегурочка?! Давай к нам! – шутка явно казалась мужику очень смешной. – У нас с пацанами тут в бане тепло, отогреешься. Старый Новый год встретим!

Не дослушав, Маша равнодушно дала «отбой». Через секунду телефон снова нетерпеливо затрясся. Маша включила громкую связь и, не обращая внимания на ежей в горле, четко произнесла:

– Слушай сюда, козёл. Если ты ещё хоть раз наберёшь этот номер, к тебе в баню явится Дед Мороз собственной персоной. Намотает твои яйца на посох, заморозит и об печку шарахнет, чтоб летели-звенели к едрёне фене. Принял?

– Машуль, с тобой всё в порядке? – обладательница мягкого, очень знакомого тембра в трубке не ожидала настолько выразительного приветствия. – И что вообще у тебя с голосом? Где он? – звонившая женщина быстро справилась с недоумением и теперь наседала. – Ты почему хрипишь, как удавленник?

– С Новым годом, Лен. Сто лет тебя не слышала. – Мария обрадовалась школьной подруге Владимировой и попыталась улыбнуться. – Где номер взяла?

– На «Авито» нашла. Давай-ка, запоминай, а лучше записывай. Психолог – почти врач, поэтому воспринимай как рецепт. Первое: выспаться и отдохнуть. Второе: молчать и лечить горло. Третье: в первую субботу февраля быть в школе. Двадцать пять лет выпуска отмечать. Пора тебе появиться в родной гавани, хватит бегать от нас. Попробуй только снова откосить, – Владимирова никогда не отличалась деликатностью.

– Лен… – попыталась возразить Маша.

– Не ленкай мне. Ты взрослая девочка, а нормальные взрослые идут навстречу своему страху. Вот и топай. Поняла меня?

– Поняла. Приняла, – прошептала Маша, глотая очередного ежа-садиста.

– Ничего не слышу! Маш, не забудь, – орала Лена в трубку, – через неделю брякну. Номер не меняй. И перестань ходить на работу! Хоть дня два! Поспи. Не слышу ничего… Отбой.

На экране мобильника обновилась заставка: розовые креветки, с салатом сыром и еще какой-то фигнёй. Маша тупо уставилась в экран:

– Двадцать пять лет… Ну и дрянь показывают… Двадцать пять лет? Есть хочу, как из ружья.

Креветки победили. Зависли в Машиной голове, заняла весь объём оперативной памяти, вытеснив всё остальное.

– Ну и вонь от вас, гады морские, даже через экран. Ни за что бы есть не стала.

Салон заволокло химической гарью, смешавшейся с табачным дымом. Она забивалась в нос, лезла в глаза, в истерзанное горло. Маша закашлялась, попыталась расстегнуть белый меховой воротничок-стойку. И тут обнаружила зажатый в пальцах сигаретный фильтр с зелёной ментоловой змейкой, хвост которой наполовину оплавился и источал ядовитый запах: «Почему у этой змеи яд начинается с хвоста?»

Маша распахнула дверь, выскочила из машины, подавилась ночным морозным воздухом, снова закашлялась и, наконец, пришла в себя.

Будто паузу отжали: внешний мир ворвался в опустошенную новым годом и креветками голову. Мысли привычно закувыркались, сталкивались, перемешивались, разбегались в разные стороны и вновь собирались в беспорядочную кучу. Пока одна из них не вырвалась вперед и не замигала красными буквами сработавшей аварийной сигнализации: «Вечер встречи выпускников».

Маша сжалась, уменьшилась вдвое, хотя, куда уж меньше – и так из-за руля еле видно.

Вечер. Встречи. Выпускников.

Надо было завести промёрзшую машину. Маша опустилась на водительское место, сняла нелепую снегурью шапку, что с утра сдавливала голову, бросила на заднее сиденье. Нежно провела рукой по богатой косе, погладила и с силой дернула. Невидимки, скреплявшие чужие и Машины чуть волнистые волосы, разлетелись по салону в разные стороны, попадали на пол, а одна больно оцарапала щёку. Пшеничная красота когда-то была гордостью неизвестной женщины, а сейчас использованной мочалкой повисла, зажатая в решительном кулаке.

– Не пойду я больше в Снегурки. А на встречу поеду. Действительно, сколько можно бегать?

Маша повернула ключ зажигания, осторожно тронулась. На ходу опустила водительское стекло, вытянула руку с косой на улицу, прибавила газа и с наслаждением разжала пальцы.

И на душе, и на голове стало легче.

ЛАВРЕНТЬЕВ

Сёстры были очень похожи друг на друга: ясноглазые блондинки, высокие, обе растерянные. Но еще больше каждая из них походила на мать, которая лежала в гробу.

Коленька Лаврентьев шепотом подпевал церковному хору. Он стоял поодаль от собравшихся, чтобы могучая, немного нескладная фигура никому не загораживала обзор, и любовался своей работой: гроб сел, как влитой. Досочка к досочке, складочка к складочке, идеально подогнанная крышка – кого угодно украсит такой гроб. Добротный, из выдержанной древесины, не какая-нибудь картонная дрянь. Юные заказчицы выбрали богатую обивку: сиреневый бархат со звездами, белая пена кружева по краям. Шикарная женщина всегда должна быть шикарной. Тем более в гробу. Коля мелко перекрестился – его дело сделано, теперь и сами управятся.

Народ тянулся к Коленьке. Тем более и ходить далеко не требовалось. Коля четверть века жил тут, рядом с храмом святого Николая Чудотворца, в теплой сторожке. Как пить бросил, так и поселился. Почти сразу после того случая. А мастерскую устроил не на церковной территории, не дай Бог! Что он торговец какой, на горе чужом наживаться? Мастерская прямо за оградой. Заказали заупокойную службу у отца Петра – и к Коленьке заворачивайте. Он всякому ритуальное вспоможение окажет. И ленточку траурную как следует подпишет, и гроб по размеру и душевному стремлению подберёт.

Усопшие – они обычно неприхотливые. Что ему надо теперь – молитесь за упокой, да и ладно. А родственники всякие попадались. Бывало, хоронят какого важного начальника или депутата, от Колиных изделий нос отворачивают: нам, дескать, твоё китайское золото не по чину. Нам полированный да с откидной крышкой подавай, на задвижечках. А Коля Лаврентьев эти задвижечки – тоже, кстати, вполне китайские – на дух не переносит. Настоящий гроб гвоздями заколачивать следует. Иисус Христос к кресту гвоздями прибит был – вот и вы терпите. Такая у Коленьки была теория. И гвоздики в комплекте к гробу прилагались, в маленьком пакетике, на крышке с внутренней стороны пристеплерены, чтобы в нужный момент не потерялись.

А бывает, хоронят какого мужичонку никудышного, пьяницу, забулдыгу. Придут, а подходящего гроба и нет: все разобрали, товар-то популярный, – одни розовые с золотой отделкой и цветами остались. Так Коля никогда не откажет – обтянет поверх розового скромным темным сатином. Все ж покойник мужеского полу, уважения требует. Не лежать же ему, как Барби, в розовом.

Вот, в середине-то девяностых по-другому было. И схоронить-то по- человечески – целая проблема. Где машину достать, где автобус? Копалей одних полдня по городу бегаешь, ищешь. И каждого уговори, каждому дай, поднеси с поклоном. А он, сука, выкобенивается: то ему земля смёрзлась, то дождями всё расквасило, лопата вязнет – добавить бы надо. И гробов такого раздолья, как нынче, не бывало. Не гробы – ящики фанерные. Покойнику лежать-то в нем – грех один. А покойник – тоже человек, хоть и бывший. Деликатность нужна.

В таких условиях не до деликатности, родственникам даже скорбеть некогда – как зайцы мечутся в поисках справок и нужных людей.

Колина мать не справилась бы с похоронами. Поэтому он выжил. После того случая.

За покладистость и сговорчивость в городе любили Коленьку. И за руки золотые – не китайского, отечественного – производства, закаленные суровой школой гроботесов, ГПТУ № 26. Всё мог Коленька, все умел, что касается похоронного дела. А за другое не брался – скучал.

Николай вышел из церковной калитки, повернулся лицом к иконе, перекрестился и только после этого натянул старенькую вязаную шапку – падал снег.

– Коля, когда ты уже телефон себе купишь? Сорок минут здесь танцую, уши отморозил, – друг детства Серёга Тазов картонными ботиночками утрамбовал снег около крыльца в мастерскую Лаврентьева, – ведь случись чего – даже не сообщить тебе никак!

– А вот ты, Серёжа, взял и пришёл, без телефона справился, – Коля пошарил за дверной обналичкой, достал ключ, – сейчас чайку попьём, с яблочным вареньицем, – Коля вставил ключ в замочную скважину и подтолкнул деревянную дверь плечом. – Напрасно ты, Серёжа, шапкой пренебрегаешь, – потопай-потопай ногами-то, не спеши, – а задержался бы я на службе?

– Натопался уже! – Тазов нетерпеливо протиснулся в тёмный коридор, густо уставленный крестами, – ставь чайник, Коленька, температура падает, – Серёга побыстрей миновал частокол крестов и вошёл в мастерскую.

После уличной серости и сумеречного коридора, квадратная проходная комната с пыльными окнами радовала буйством красок. Мастерская, она же магазин, пестрила розовым, салатовым, нежно-голубым и хвойно-зеленым, здесь пахло древесиной, бабушкиным шкафом и – если принюхаться – неприятно пластиком. Так пахнет искусственная ёлка. По периметру разместились яркие коробки для кукол в человеческий рост, как на витрине «Детского мира». Что поделаешь – люди любят нарядные гробы. А из ёлки Коля мастерил траурные венки.

– Что-то новенькое, Коленька? Точней – старенькое. Знакомое зеркало, – Серега обнаружил свою невзрачную персону с красными ушами в мутном треснутом стекле.

– Да вот, из школы привезли. Говорят: кроме тебя, Николай, никто не отреставрирует, возьмись, будь любезен, – Коля бережно провел ладонью по облупившейся бронзе старинной рамы.

– Сделаешь? Надо бы, так-то…

– Раму починю. А вот с трещиной как быть – пока не придумал. Чай-то будешь? – Коля, на ходу снимая ватную куртку, шагнул в кухню.

На электроплитке уютно заворчал чайник с земляничками. На столе, покрытом клеенкой, появилась вторая кружка – гостевая – с щербинкой, звякнула алюминиевая чайная ложка, завертелась выставленная эмалированная мисочка.

– Ты, Серёжа, в следующий раз в шапке приходи, – Николай накладывал варенье из банки в миску, маленькая кухня наполнилась ароматом осеннего сада, пряной листвы и детства. Когда от тяжести яблок в карманах съезжают штаны, их надо изо всех сил двумя руками тянуть за резинку вверх, иначе потеряешь. А ещё надо бежать, потому что и сад этот, и яблоки растила чужая бабка и она уже заметила воришек, размахивает клюкой и грозит на всю улицу детской комнатой милиции.

Таз и Лавр встречались в условленном месте за гаражами, поровну делили добычу, а иногда просто устраивали обжираловку – в соседском огороде всегда всё вкуснее. Те яблоки оказались крупной китайкой. У Коли свело челюсть и брызнули слёзы, а Серёга долго плевался, пытаясь избавиться от оскомины во рту. С горкой красивых, как нарисованных, яблочек расправились здесь же. Намалевали углём на кирпичной стене рожу китайца и расстреляли мишень яблочными снарядами, чтобы не смела китайская морда обманывать советских пацанов.

– Я, Коленька, в следующий раз внутри тебя ждать буду, не побоюсь твоих гробов, – Тазов обхватил руками кружку с горячим чаем и наслаждался теплом, – ты мне нычку показал. Знаю теперь, где ключ спрятан.

– Не получится. Я и сам понятия не имею, куда в следующий раз положу. Может, под коврик, может в карман.

– Тогда телефон куплю тебе на день рождения, – Серёга осторожно отхлебнул.

Коля приподнял клеенку, выдвинул ящик:

– Есть у меня телефон, – он пошарил в недрах ящика и аккуратно выложил на стол кнопочный обшарпанный «Алкатель», – вот. Мне Олежа Мизгирёв ещё в две втором году подарил. Только экстренные вызовы, – Коля еще раз запустил руку под стол, извлек зарядное устройство, в нескольких местах перемотанное синей изолентой, – хорошо, что напомнил. Подзарядить пора.

– Напрасный труд и перевод электричества, Коленька. Ты так и так никому не звонишь.

– Сказал же: для экстренных случаев, – Коля вставил штекер в гнездо, вилку в розетку, но включать аппарат не спешил. – А ты ко мне и сам придёшь, без всяких телефонов.

– Приду, куда денусь, – Тазов ёрзал на табуретке, его свербила новость. – Тут, Коль, такое дело: вечер встречи выпускников, помнишь? Традиция! И юбилей – двадцать пять лет. Как думаешь, может, Петрова приедет, ради такого случая перестанет нос воротить?

– Может и приедет, может и нет. Я её с выпускного не видел, – Коля всё-таки нажал кнопку включения, аппарат завибрировал, и Коля сразу перевернул телефон экраном вниз, накрыл широкой ладонью.

– А кто видел-то? – Серёга ботинками выбивал неритмичную дробь на полу, согревая ноги, – интересно – жирная? Коль, а вдруг приедет?

– С чего бы, Серёженька? Столько лет знать нас не хотела.

– Так – юбилей! Мне вот любопытно посмотреть на артистку нашу. Звезда все ж таки! Вот бы приехала, – мечтательно протянул Тазов.

– Ну, тогда без меня. Не охота старое ворошить, да и Машеньку жалко: Наталья точно набросится, – Коля внезапно разозлился. – Не пойду. Вареньице кушай.

– Ты, Коля, не друг, а портянка. Бог с ней, с Петровой. Не ездила сто лет – и не надо. Чё сразу не пойду-то? – Тазов хватанул большой глоток и задержал дыхание, – чё кипяток-то какой!?

– Сам хотел греться.

– Коль, ну ты подумай, ну как я без тебя? Народ спрашивать начнёт: где Коленька? Как он жив-здоров? Мне про гробы что ль твои рассказывать?

– Про себя рассказывай, – Лаврентьев наблюдал, как густое варенье растворяется в жидком чае.

– Не легче. Гордится вообще нечем: безработный-профессионал. Да еще чморить начнут: расписывать, как я в том году голый в тазике по лестнице спускался: «Тазик в тазике». С тобой никто не вякнет, постесняются. Пошли, а? Для меня вечер встречи – свет в окне, отдушина в жизни моей бесприютной, – распалялся Серёга, – я что, часто о чем-то прошу, Коля?

– А сидр из церковных яблочек?

– Так-то – дегустация! Если я его не попробую – кто качество продукта оценит? Ты ж не притрагиваешься! – Тазов с досадой ткнул ложкой в миску с вареньем, – тоже из церковных?

– Из них, из них, родимых, кушай, не стесняйся.

Тазов вскочил с табуретки, едва не опрокинув кружку:

– Да иди ты, Коля, со своими гробами! – он демонстративно шагнул в сторону входной двери и вдруг замер, прищурившись – вот не хотел тебе говорить, а скажу! Скажу, раз ты такой друг! Я тебя тогда, в школе, на собственном горбу тащил, не задумывался, что сам чуть тёплый. Ты, Коленька, может и жив остался только благодаря тому, что у тебя такой верный друг был. Герой. А ты… – Сергей дёрнул молнию куртки, скривившись, миновал разноцветье мастерской и затопал по аллее из крестов. – Кроме сидра ничего и не просил у тебя!

Коля медленно поднялся из-за стола:

– Разве не Олежа Мизгирёв тащил? – он догнал Серёгу почти на выходе, – говорили, что Олежа.

Мужчины стояли друг напротив друга в потёмках коридора. Арктические Колины глаза заблестели. Тазов радовался сумеркам, можно было не прятать бегающий от случайно шлепнутого вранья взгляд. Он поспешно открыл дверь и спрыгнул с крыльца. Дверь захлопнулась. Потревоженные кресты с грохотом завалили выход.

Коля вернулся на кухню и перевернул телефон. На мерцающем экране светилось сообщение: «Абонент «Машенька. Моя» звонил 6 раз». Коля нажал на кнопку вызова. Длинные гудки соединяли его с единственным номером, записанным в телефонной книге.

– Алё, Коленька! Здравствуй, родной. Наконец-то. Я с самого утра телефон обрываю, а ты все «абонент-не-абонент». Коленька, я всё решила!

– Я в тебе и не сомневался никогда. Ты у меня умница, – Коля улыбался по-отечески, на автомате теребил край шапки, которую снимал только в храме – Машенька вязала.

– Коленька, я приеду на юбилей выпуска. Я подумала: ну, сколько можно бояться призраков прошлого? Может, их и нет давно, а я столько лет потеряла, друзей не видела, тебя, – женский голос в трубке захлёбывался от волнения и восторга, сбивался, будто спеша высказать мысль, чтобы не потерять. Или не передумать, – а, может, ребята считают, что мне всё равно? Что я забыла? А я ведь не забыла ничего: ни школу, ни друзей, ни выпускной. Коленька, ты один все про меня знаешь, только ты и поддерживал меня все эти годы, несмотря на то что я натворила. Ты ведь им расскажешь, ты поможешь мне? Поможешь, как всегда?

– Но, Машенька, – Коля дождался секундной паузы в монологе собеседницы, – подумай…

– Нет-нет, не отговаривай меня больше, не береги, я всё решила. Нет сил прятаться от этих людей. Родных. Хочу всем в глаза посмотреть, и обнять, и попросить прощения. И жить дальше с лёгким сердцем, собой опять стать, а не проекцией, – Маша шумно вдохнула. – Я приеду, Коленька. Ты рад?

– Да, Машенька, конечно, Машенька.

Коля так долго держал кнопку отбоя, что телефон издал характерный прощальный звук и, мигнув экраном, погас. Коля швырнул его на место, с такой силой задвинул ящик, что Серёгина недопитая кружка все-таки не устояла, упала на бок и теперь остывший чай стекал по столу на табуретку, крупными каплями собирался в лужицу на холодном полу.

МИЗГИРЁВ

Тонированная девятка с рёвом обогнала черный Крузер Мизгирёва, заплевала лобовое стекло снежной жижей, и исчезла. Заплясали дворники.

– Давай-давай, наяривай, добрый человек, – Олег махнул лихачу и почесал лысину, – на трассе камера.

 На экране смартфона высветился входящий вызов. Звуки Олег давно отключил – раздражают.

– Мизгирёв, слушаю. Еду с объекта. Все с домом нормально, ничего серьезно не рухнуло. С местными разрулил – организуем им благоустройство территории за счет «Стройсервиса». Напомни-ка, ты мне теща, чтобы перед тобой отчитываться? – в голосе послышались стальные нотки, – зам меня. Директора. Вот и замещай. Я свои сапоги без тебя знаю. Отбой.

110 на спидометре. Он чуть сбросил скорость – терпеть не мог нарушений. 109 – нормально.

– Мизгирёв. Слушаю! Проиграли торги? За что плачу дебилам? Сам решу. Отбой.

За окнами придорожные кусты слиплись в непрерывную сизую ленту. На обочине мелькнуло рыжее пятно. Олег вдавил тормоз.

– Да, дорогая. Молока куплю. У меня входящий. Целую.

Двойная сплошная запрещала разворот, машина резко сдала назад, замигали аварийные огни.

– Мизгирёв. Слушаю! Я подрядчик. Да, «Стройсервис». Буду. Отбой. – Олег открыл водительскую дверь, шагнул из машины, стараясь не поскользнуться в раскисшем снегу.

Сбитый пёс подтягивался на передних лапах, пытался выползти из грязной каши, незаметно скрыться, но задние ноги не слушались: волочились тряпками, а без них крупное мускулистое тело было не поднять.

– Здоровенный-то какой! А всё ж, не проскочил…Ты, рыжий, никуда не уходи пока, я сейчас.

Мизгирёв открыл багажник, переоделся из кашемирового пальто в видавшую виды камуфляжку, натянул рабочие перчатки. Достал два аккуратных свертка.

– Эх, только почистил салон, – он методично расстелил на заднем сидении полиэтиленовую плёнку, – ты как, дружище? Ещё здесь? – большое серое покрывало Олег разложил поверх плёнки, проверил, чтобы нигде не съезжало.

Собака, конвульсивно сучила лапами, медленно отползая с обочины в кювет.

– Ты это брось, рыжий. Сдохнуть в канаве никогда не поздно, это мы с тобой всегда успеем. Предлагаю подёргаться. Ты мне сейчас помоги, не ешь меня, ладно? – Олег наклонился над псом, примериваясь, как ловчее его взять. Рыжий предупреждающе зарычал. – Не, мы не так договорились, дружище. Вспоминай: ты меня не кусаешь, я тебя везу к доброму доктору. И тебе хорошо и мне спокойней. – Олег протянул руку, чтобы потрепать бедолагу по мокрой замызганной холке, пёс клацнул зубами в сантиметре от ладони. – Согласен, брат. Ты круче. Но это дела не меняет. Ты не смотри, что я здоровенный, это к вкусовым качествам не имеет никакого отношения. Так что, давай, поднимаемся шустрей, меня люди ждут. – Олег натянул на запястья манжеты куртки, прихватил пса под грудь и приподнял. Пёс вцепился в толстый рукав, с глухим рыком вгрызался, стараясь добраться до плоти.

– Молодец, парень, упёртый ты, – пёс уместился на сидении, но рукав не выпускал. – Да я, собственно, не возражаю. Нравится куртка – жри, всё равно не прокусишь. Её болгаркой-то не разрежешь. – Мизгирёв вытянул руку из рукава, оставил камуфляжку собаке, надел пальто и занял водительское место. – КЛМН, брат, нас с тобой весь мир потерял! Ты потерпи, нам еще в пару мест надо заехать.

Замигал телефон.

– Мизгирёв, слушаю!

Жизнь Олега Мизгирёва – отлаженный механизм. Вечный двигатель без сбоев, поломок и внештатных ситуаций. Крупная строительная компания, начавшаяся с одного кирпича, выигрывала тендер за тендером. Все знали: Мизгирёв – это надежность, обязательность, честность. Двухэтажный дом с садом, женой и двумя крепкими пацанами-погодками. Упругие, как резиновые мячики, круглоголовые – никаких сомнений, чьи дети – клонированная копия отца.