Шаг в тишину

Тишина в квартире была не просто глубокой — она казалась осязаемой. Плотной, липкой, обволакивающей каждый предмет мебели, оседающей серой пылью на подоконниках, забивающейся в легкие с каждым неровным вздохом. Не той благостной, уютной тишиной, которая укрывает после тяжелого рабочего дня, а давящим, звенящим вакуумом.

Три года…

Господи, неужели прошло три года?!..

Она медленно открыла глаза. Взгляд привычно, уже на одних только рефлексах, уперся в потолок. Там, прямо над кроватью, от угла к лепнине вокруг старой люстры ползла тонкая, извилистая трещина. Тридцать шесть месяцев она просыпалась и смотрела на эту паутину, разрывающую белую штукатурку. Тридцать шесть месяцев она чувствовала, как точно такая же трещина расползается внутри нее самой, дробя душу на мелкие, острые осколки, которые резали при каждом неосторожном движении.

Но сегодня… сегодня что-то изменилось.

Она не почувствовала привычной тяжести в груди. Того свинцового, ледяного кома, который обычно парализовывал волю еще до того, как она успевала сбросить одеяло. Вместо него внутри зияла абсолютная, звенящая пустота. Боль не ушла, нет — она просто выгорела. Истлела до самого основания, оставив после себя лишь горстку серого пепла.

— Хватит… — шепот сорвался с пересохших губ, прозвучав в пустой комнате оглушительно громко. Голос был хриплым, чужим, словно она не говорила вслух целую вечность. — Просто… хватит.

Она резко, рывком откинула тяжелое ватное одеяло, которое все эти годы казалось ей могильной плитой. Босые ступни коснулись пола. Ледяной ламинат мгновенно обжег кожу, посылая по нервным окончаниям электрический разряд отрезвления. Вдох. Выдох… Дыхание со свистом вырывалось из груди. Грудная клетка вздымалась так тяжело, будто она только что пробежала марафон. Марафон длиной в три года, в котором не было победителей, а финишная черта все время отодвигалась за горизонт.

Пальцы дрожали. Она сжала руки в кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони, оставляя на коже белесые полумесяцы. Эта легкая, отрезвляющая физическая боль помогала сфокусироваться. Помогала зацепиться за реальность.

Шаг. Еще один.

Она двигалась по квартире как привидение — бесшумно, едва касаясь поверхностей. Коридор казался бесконечно длинным туннелем, в конце которого тускло мерцал желтоватый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь не задернутые жалюзи на кухне.

Окно. Серый, равнодушный утренний город за стеклом только-только начинал шевелиться в своем промозглом тумане. Редкие машины скользили по мокрому асфальту, оставляя за собой шипящий, влажный звук… Бесконечный поток чужих жизней, судеб, проблем и радостей. Поток, из которого она добровольно вычеркнула себя, запершись в этой бетонной коробке наедине со своими демонами.

«Ради чего?!.. Ради кого я хоронила себя заживо?!» — мысль обожгла сознание, но тут же погасла, не успев разжечь истерику. Нет. Никаких слез. Лимит слез был исчерпан где-то на исходе второго года.

Она отвернулась от окна. Взгляд скользнул по столешнице. Старая турка, пачка недопитого кофе, забытая с вечера чашка. Темно-синяя керамика с крошечным, едва заметным сколом на самом краю. Сколько раз она сидела вот так, обхватив эту чашку обеими руками, до побелевших костяшек, в тщетной попытке согреть заледеневшие изнутри внутренности? Сколько раз она смотрела на пар, поднимающийся над темной жидкостью, и мечтала просто раствориться в нем? Исчезнуть. Стереться из реальности.

Пальцы машинально потянулись к холодной керамике. Металл мойки неприятно холодил бедро.

— Все… — выдохнула она, и в этом коротком слове было столько стальной, непреклонной решимости, что сама атмосфера на кухне, казалось, стала плотнее. — Все закончилось.

Движения, еще минуту назад казавшиеся неуверенными и сомнамбулическими, внезапно обрели невероятную четкость. Механическая точность человека, который собирается обезвредить бомбу. Или… человека, который собирается взорвать свою собственную тюрьму.

Она вернулась в спальню. Распахнула дверцы шкафа. Запах нафталина, старых духов и застоявшегося времени ударил в нос. На верхней полке пылился старый дорожный чемодан — темно-серый, потертый на углах, купленный когда-то для совершенно другой, счастливой жизни.

Она потянула его на себя. Чемодан тяжело ухнул на разобранную кровать, подняв в воздух облачко золотистой пыли, заплясавшей в бледных лучах рассвета.

Молния разъехалась с сухим, трескучим звуком, разорвавшим тишину спальни как пила.

Что нужно взять с собой, когда уходишь навсегда? Когда отрезаешь прошлое тупым ножом, без анестезии, по живому мясу? Оказалось — пугающе мало.

Она не стала методично складывать вещи. Никаких сентиментальных раздумий над каждым свитером. Пара теплых кофт. Любимые, затертые до дыр джинсы. Белые футболки. Белье. Зарядное устройство. Документы… Паспорт, который она не открывала так давно, что с трудом узнала девушку на фотографии. Девушку с распахнутыми глазами, в которых еще была жизнь.

Она не взяла ни одной фотографии. Ни одной книги с дарственной надписью. Ни одного украшения, подаренного в «той» жизни. Каждая вещь в этой квартире была заражена. Каждая рамка на комоде, каждая декоративная подушка фонила токсичной радиацией воспоминаний, от которых она задыхалась три года.

«А вдруг я пожалею?.. А если…?!»

Пальцы на мгновение замерли над стопкой вещей. Сердце предательски дрогнуло, пропустив удар, а затем заколотилось где-то в горле с бешеной скоростью. Страх — липкий, животный, парализующий — попытался запустить свои когти в ее сознание.

— Нет, — произнесла она вслух, и звук собственного голоса мгновенно отрезвил. — Никаких «если». Больше — никогда.

Она с силой захлопнула крышку чемодана. Замки щелкнули — резко, окончательно, ставя жирную точку.

В прихожей пахло сыростью от непросохшего зонта. Она сняла с вешалки длинное черное пальто, накинула на плечи. Тяжелая драповая ткань легла на спину, словно защитный панцирь, броня перед выходом в открытый космос.

Взгляд упал на тумбочку у зеркала. Там, на стеклянной поверхности, сиротливо лежала связка ключей. Два длинных ключа от верхнего замка, один короткий — от нижнего. И маленький брелок в виде металлической совы.

Она взяла ключи в руку. Холодный металл привычно впился в ладонь. Вес этой связки был ей знаком до боли. Тысячу раз она проворачивала эти ключи в замке изнутри, на все обороты, запираясь от мира. Отсекая себя от людей, от солнечного света, от возможности снова почувствовать боль.

Дыхание… Медленный, глубокий вдох через нос. Воздух наполнил легкие до отказа. Выдох… через чуть приоткрытые губы.

Она разжала пальцы.

Связка со звоном упала обратно на стеклянную полку. Металлический лязг эхом отскочил от стен узкого коридора.

Она не заберет их с собой. Ей больше некуда и незачем возвращаться.

Рука легла на холодную, гладкую ручку входной двери. Металл холодило кожу, но сейчас этот холод казался правильным. Очищающим. Она нажала на ручку и потянула тяжелую металлическую створку на себя.

В лицо немедленно пахнуло сквозняком. Запахом старой краски, хлорки, которой уборщица мыла лестничные пролеты, и едва уловимым ароматом чьего-то свежезаваренного кофе с нижних этажей. Это был запах обычной, простой, текущей своим чередом жизни. Запах свободы, от которого закружилась голова.

Она перешагнула через порог, выкатывая за собой чемодан. Колесики глухо стукнули по бетонному полу лестничной клетки.

Она не стала оборачиваться. Не бросила последнего, прощального взгляда на темный коридор своей добровольной тюрьмы. Просто потянула дверь на себя.

Громкий, сухой щелчок автоматического замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Мосты рухнули. Прошлое осталось за запертой дверью, к которой у нее больше не было ключей. Впереди была только холодная утренняя пустота, пугающая неизвестность и дорога. Но впервые за три мучительных года эта пустота не вызывала желания забиться в угол и выть. Она вызывала желание сделать шаг.

Шаг в тишину. И первый по-настоящему свободный вдох.

Глава 1. Точка

Утро не началось с будильника. Оно началось с тишины, которая вдруг стала невыносимой.

Она лежала неподвижно, уставившись в потолок. В сером рассветном свете трещина над кроватью казалась глубже, чем вчера. Словно за ночь дом немного просел под тяжестью накопленной внутри усталости. Три года… Три года она засыпала и просыпалась, считая эти извилистые линии. Она знала каждый изгиб, каждое ответвление этой штукатурной вены. Иногда ей казалось, что если она протянет руку и коснется её, то потолок просто рассыплется, погребая её под слоем мела и старых воспоминаний.

Вдох… Медленный, осторожный, словно в легких не осталось места для воздуха.

Выдох…

Снаружи, за плотными шторами, город уже начинал свою обычную суету. Глухо рокотали мусоровозы, где-то вдалеке взвизгнули тормоза, прокричала чайка — странный, неуместный звук для этого района. Жизнь там, за стеклом, текла по своим законам, не спрашивая разрешения. А здесь… здесь время застыло в густом, сером желе.

Она села на кровати. Кожа на плечах мгновенно покрылась мурашками — в квартире всегда было холодно, сколько бы она ни выкручивала регуляторы на радиаторах. Холод шел не от окон. Он сочился из углов, из пустых кресел, из зеркала в прихожей, которое разучилось отражать что-либо, кроме тени.

Босые ноги коснулись пола. Ламинат отозвался едва слышным скрипом. Этот звук прорезал тишину, как скальпель.

Она шла на кухню, не зажигая света. Полумрак был привычнее, безопаснее. На кухонном столе стояла синяя керамическая чашка. Та самая. С маленьким сколом на ободке, похожим на крошечный щербатый оскал. Она провела подушечкой большого пальца по неровному краю. Шершаво. Больно. Правильно.

Рука потянулась к чайнику. Механическое движение. Щелчок кнопки.

Тихое шипение закипающей воды начало заполнять пространство. Она стояла, прислонившись лбом к холодной дверце холодильника, и слушала этот звук.

— Зачем?.. — прошептала она в пустоту.

Вопрос повис в воздухе. Ответа не было. Не было уже тысячу дней.

Когда чайник выключился, тишина вернулась, став еще тяжелее. Она насыпала кофе в чашку — две ложки, без сахара. Залила кипятком. Черная воронка закружилась, поднимая на поверхность светлую пену. Запах… терпкий, горький, он должен был бодрить, но вызывал лишь легкую тошноту.

Она обхватила чашку обеими ладонями. Тепло медленно проникало сквозь кожу, добираясь до костей, но внутри всё равно оставался ледяной стержень.

Взгляд упал на календарь на стене. Старый, с перекидными листами. На нем всё еще значился октябрь. Прошлого года. Или позапрошлого?.. Она уже не помнила, когда перестала переворачивать страницы. Время потеряло линейность. Оно превратилось в замкнутый круг, где каждый новый день был точной копией предыдущего, только чуть более блеклой, чуть более изношенной.

Она сделала глоток. Горькая жидкость обожгла язык.

«Я больше не могу», — мысль пришла не в виде слов, а в виде физического ощущения. Словно в плотине, которая сдерживала океан серости, вдруг появилась крошечная дырочка. И через эту дырочку начало сочиться понимание.

Если она не уйдет сейчас — она не уйдет никогда. Она просто врастет в этот пол, станет частью этой мебели, покроется пылью и исчезнет, так и не дождавшись весны.

Пальцы на чашке сжались сильнее. Костяшки побелели.

— Прямо сейчас… — голос сорвался, превратившись в хрип.

Она поставила недопитый кофе на стол. Чашка звякнула о столешницу. Жидкость плеснула через край, оставляя на дереве темное пятно, похожее на кляксу. Она не стала вытирать.

В спальне она сразу достала чемодан. Он лежал на антресолях, покрытый тонким слоем забвения. Когда она спустила его вниз, в нос ударил запах пыли и старой кожи. Этот чемодан видел её счастливой. Он помнил вокзалы, аэропорты, смех и предвкушение дорог. Теперь он выглядел как гроб для её старой жизни.

Она начала кидать в него вещи. Без разбора.

Свитер — колючий, серый. Джинсы. Рубашка.

Пальцы работали быстро, лихорадочно. Она боялась остановиться. Боялась, что если замрет хоть на секунду, то страх снова свяжет её по рукам и ногам.

На дно чемодана упала маленькая шкатулка. Она замерла, глядя на неё. Рука потянулась к крышке, но тут же отпрянула.

Нет. Не открывать. Там — письма. Там — чеки из ресторанов, где они когда-то сидели вдвоем. Там — засушенный цветок, рассыпавшийся в труху. Там — яд.

Она захлопнула чемодан так резко, что замок прищемил край свитера. Плевать.

Она подошла к зеркалу в прихожей. Впервые за долгое время она посмотрела себе в глаза. На неё глядела незнакомка. Бледная кожа, тени под глазами, плотно сжатые губы. Волосы, собранные в небрежный пучок.

— Кто ты?.. — спросила она у отражения.

Отражение промолчало. Оно было таким же пустым, как и эта квартира.

Она накинула пальто. Оно было тяжелым, словно сшитым из камня. Застегнула пуговицы — одну, вторую, третью. Каждое движение стоило ей колоссальных усилий.

Ключи на тумбочке. Связка с брелоком-совой. Сова смотрела на неё своими стеклянными глазами, кажется, осуждающе.

Она взяла ключи. Они были холодными.

Входная дверь всегда открывалась со скрипом. Этот звук она ненавидела больше всего — он всегда предупреждал мир о её появлении. Или о её возвращении в клетку.

Она вышла на лестничную площадку. Воздух здесь был другим — пахло чужими обедами, дешевым табаком и сквозняком. Настоящим, живым сквозняком.

Она притянула дверь за ручку. Медленно.

Щелчок замка.

Всё.

Она стояла перед закрытой дверью, тяжело дыша. Сердце колотилось в самые ребра, выбивая рваный ритм. Паника подступила к горлу горячим комом.

«Вернись! Открой дверь! Там безопасно! Там всё знакомо!» — кричало подсознание.

Она опустила взгляд на свои руки. Ключи лежали на ладони.

Она знала, что должна сделать.

Медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, она положила ключи на коврик у двери. Глупый коврик с надписью «Welcome», которую она всегда считала издевкой.

Она выпрямилась. Сделала глубокий вдох.

Лестница вела вниз. Темные пролеты, засиженные мухами лампочки, щербатые ступени.

Она пошла вниз, таща за собой чемодан. Колесики грохотали по бетону:

Бух… Бух… Бух…

Каждый этаж — как сорванная чешуйка старой кожи.

Третий…

Второй…

Первый…

Тяжелая железная дверь подъезда поддалась с трудом. Она толкнула её плечом и…

Свет ударил в глаза. Не яркий, приглушенный облаками, но после полумрака квартиры он казался ослепительным. Холодный ветер немедленно полоснул по лицу, забираясь под воротник, обжигая легкие.

Она остановилась на крыльце.

Мир вокруг был огромным. Шумным. Равнодушным.

Мимо прошла женщина с собакой. Собака, маленький нелепый терьер в попоне, на секунду замерла, понюхала воздух рядом с её чемоданом и потянула хозяйку дальше. Никто не заметил, что здесь, на этих трех ступенях, только что произошло крушение вселенной. И её новое рождение.

Она сделала первый шаг по асфальту.

Он был мокрым. На нем дрожали отражения голых ветвей деревьев.

Куда идти?!..

У неё не было плана. Не было адреса. Только чемодан с несколькими свитерами и дыра в груди, которую теперь нужно было чем-то заполнять.

Она пошла вдоль улицы. Колесики чемодана теперь шуршали по мелкому гравию.

Люди обгоняли её, спеша на работу. Машины обдавали брызгами из луж. Жизнь… Она чувствовала её кожей. Каждую вибрацию, каждый звук.

На углу стояла кофейня. Сквозь большое запотевшее стекло было видно, как внутри горит теплый свет. Люди сидели за маленькими столиками, читали газеты, смотрели в телефоны. Они казались такими устойчивыми. Такими… настоящими.

Она на мгновение замерла. Захотелось зайти туда. Спрятаться в этом тепле, в запахе выпечки.

Но нет. Не сейчас.

Она должна была уйти как можно дальше от этой улицы. От этого района. От этой версии себя.

Она вышла к остановке. Желтый автобус как раз подкатывал к обочине, тяжело отдуваясь тормозами. Двери открылись с шипением.

Она не знала, куда он идет. Ей было всё равно.

Она подняла чемодан — он оказался удивительно легким — и шагнула на подножку.

В салоне было тепло и пахло мокрой одеждой. Она прошла в самый конец, к окну.

Автобус дернулся и поехал.

Она прижалась лбом к стеклу. Оно было ледяным и вибрировало вместе с двигателем.

Мимо поплыли знакомые дома. Аптека. Гастроном. Сквер с поломанными скамейками.

Всё это теперь становилось декорациями к фильму, который она досмотрела.

Она закрыла глаза.

Три года…

Три года она была тенью.

Теперь тени не было. Была только она. И тишина, которая больше не давила, а… слушала.

Автобус набирал скорость. Город за окном размывался в серые полосы.

Она положила руку на чемодан. Пальцы всё еще дрожали, но в этой дрожи больше не было страха.

Только ожидание.

— Куда едем, девушка? — голос кондуктора, хрипловатый и будничный, заставил её вздрогнуть.

Она открыла глаза. Посмотрела на полную женщину в форменном жилете, которая протягивала ей билетную ленту.

— До конца, — ответила она. И сама удивилась тому, как твердо прозвучал её голос. — Мне — до самого конца.

Кондукторша хмыкнула, оторвала билет и пошла дальше по салону.

Она сжала маленький клочок бумаги в кулаке.

Её личная точка невозврата осталась позади. Теперь оставалось только одно — научиться дышать заново. Без оглядки на трещины на потолке.

Автобус повернул на мост. Внизу, скованная серым свинцом, несла свои воды река. Мощная, холодная, вечная.

Она смотрела на воду и чувствовала, как внутри что-то окончательно обрывается. Последняя нить. Последняя привязь.

Свобода оказалась горькой на вкус. Как тот утренний кофе.

Но она была готова её распробовать. До конца.

До самой последней капли.

Глава 2. Воздух на трассе

Автобус дернулся в последний раз, тяжело выдохнул сжатым воздухом и замер. Конечная. Даль

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.