Покемоны и иконы

1. Встать! Суд идёт!

«Встать! Суд идёт!» – в зале судебного заседания постепенно стихли разговоры, и пристав, небрежно зацепившись большим пальцем за бронежилет, как будто рука его была сломана и подвязана повязкой, привычным движением открыл дверь. Из коридора послышались тяжелые шаги судьи.

«Именем Российской Федерации.

Верх-Исетский районный суд города N C-кой области в составе председательствующей Криворучко Е. П., с участием государственного обвинителя старшего помощника прокурора Верх-Исетского района города N Копыловой Е. В., адвоката Башмакова А. В.

по обвинению Соколова Руслана Геннадьевича, 20 октября 1994 года рождения, с неоконченным высшим образованием, не работающего, ранее не судимого, в совершении девяти преступлений по части 1 статьи 282 Уголовного кодекса Российской Федерации, шести преступлений по части 1 статьи 148 УК РФ, одного преступления по части 2 статьи 148 УК РФ и одного преступления по статье 138.1 УК РФ установил:

в период времени, с 14 июля 2015 года по 19 августа 2016 года, подсудимый, поддерживающий экстремистские взгляды, на почве личных националистических взглядов, а также взглядов по отношению к религии и отдельным социальным группам совершил ряд умышленных преступлений, используя свои персональные страницы под названием «Соколов» в социальных сетях ВКонтакте и YouTube, а именно совершил действия, направленные на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека и группы лиц по признакам национальности, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе, публично, с использованием информационно-телекоммуникационной сети Интернет, кроме того, совершил публичные действия, выражающие явное неуважение к обществу, совершенные в целях оскорбления религиозных чувств верующих, кроме того, незаконно приобрёл специальное техническое средство, предназначенное для негласного получения информации, при нижеследующих обстоятельствах…»

Помню, как в детстве залез на крышу пятиэтажки. Решил слазить, собственно, на чердак, он оказался незапертым, и жажда открытий понесла меня вверх по металлической лестнице. До того момента, как я откинул тяжелую крышку, чердак мне всегда представлялся таким уютным местом, где можно было спрятаться с книжкой или просто побыть наедине со своими мыслями. Может, такие чердаки где-то и существуют, но чердак в нашей хрущёвке больше напоминал кошачий туалет. Запах, по крайней мере, там был соответствующий. Почему-то пол был засыпан песком, по которому была проложена узкая дорожка из досок. Чердак для всех трех подъездов дома был общим. Прячась по углам, ворковали голуби. Их пометом были загажены все доски, перегородки, даже телефонные провода, что нависали над проходом и неприятно гладили щёки, когда я пытался между ними протиснуться. В тени чердака ровными светлыми линиями было очерчено окно, через которое я попал на покатую крышу. Осторожно ступая по шиферу, я добрался до самого края крыши. Мною овладели одновременно и страх, и восхищение. Высота пугала, но она и манила своей свободой. Можно было или упасть вниз, как мешок песка с кошачьими экскрементами, или взлететь, как голубь. Поставив одну ногу вперед, отставив руку назад для равновесия, я нагнулся и посмотрел вниз. На лавочке кому-то перемывали кости пенсионерки, сосед ковырялся под капотом своей «Нивы», а в песочнице малышня обсыпала друг друга песком. Двор жил своей обычной жизнью. Но сверху эта жизнь выглядела совсем иначе. Во всех смыслах я был выше тех забот, что окружали меня внизу. Люди и предметы были игрушечными, легко можно было двумя пальцами прижать кого-нибудь, стоило только протянуть руку, универмаг уже не казался таким далеким, а небо, оно вдруг стало таким близким, что, казалось, вот-вот облако могло задеть шевелюру. Я стоял, очарованный, и завидовал птицам. От внезапно накатившего на меня счастья я даже на секунду закрыл глаза, чтобы всей грудью вдохнуть свежий воздух.

Когда стоишь, например, на бордюре и смотришь вниз на поверхность дороги, что всего в двадцати сантиметрах от твоей подошвы, глаза можно закрыть, и ничего не произойдёт. Ты будешь твердо стоять, не шелохнувшись. А когда под тобой уже двадцать метров, представить себя стоящим на бордюре крайне затруднительно. Закрывать глаза, стоя на краю пропасти, опрометчиво. Стоит на мгновение ослабить контроль и… бах! Или – шлёп! Звук будет зависеть от того, чем ты набит: динамитом или дерьмом. Я почувствовал, как стал терять равновесие. Неожиданно край старого шифера подо мной лопнул. Колени подкосились, и тело стало заваливаться набок. От внезапного страха я ещё сильней зажмурил глаза. Вдруг через черноту век поплыли радужные круги, меж которых, как кадры старой кинохроники, замелькали серая крыша, голубое небо, высокие сосны, клумбы у подъезда – отрывисто, смазано, будто вот-вот плёнка оборвется…

Она сидела у огромного окна и трубочкой помешивала латте в высоком стакане. В её светлые русые волосы были вплетены солнечные зайчики, что отражались от глянцевого экрана телефона, лежащего перед ней на столике, и от начисто вымытого окна кофейни, через которое в лучах солнца блестели позолоченные купола храма. С соседнего столика мне хорошо были видны её длинные ресницы, хлопающие в такт неспешной музыке, лившейся из колонок откуда-то сверху. Алые пухленькие губы время от времени нешироко распахивались, впуская тонкую изогнутую трубочку, плотно её сжимали, а затем отпускали. Наблюдать за тем, как она пьет кофе, можно было бесконечно. Разыгравшаяся в голове фантазия вдруг заставила меня сконфузиться. Она повернула голову и посмотрела в мою сторону, как бы услышав шепот моих беззастенчивых мыслей. Как же порой нам надо мало времени, чтобы за доли секунды считать послание, уместившееся во взгляде, но как мучительно долго потом приходится его расшифровывать. Отвернувшись, она чуть заметно улыбнулась.

«Можно мне тоже в окно посмотреть?» – подошёл я к ней с совершенно идиотским вопросом.

«Так вы уже полчаса с него глаз не сводите», – подхихикнув, ответила она.

«Да, но за это время я так и не разглядел, что там», – подсаживаясь, я улыбнулся в ответ.

В тот день мы гуляли с Иркой до самого позднего вечера. Пришло лето, и воздух наполнился ароматами новой жизни, распускающихся цветов и зеленеющих газонов. Сумерки отступали все дальше в ночь, но уличные фонари по-прежнему загорались рано, бесцельно растрачивая киловатты электроэнергии.

Ирка была моложе меня на четыре года и только заканчивала школу, ей оставалось сдать ЕГЭ. Она уже знала, куда будет поступать. Видела себя юристом. Здесь мы с ней были на одной волне: я уже как два года перевёлся из шадринского педа на юридический в N. Но в отличие от меня, у неё было разложено все по полочкам. Была она из таких прилежных учениц, с хорошими манерами, в приличных шмотках. С ней даже материться рядом было стыдно. Я и не матерился. Для этого у меня была особая площадка, где можно было себе ни в чем не отказывать и не стесняться в выражениях. Это был мой канал на Ютубе. Там материться не возбранялось, поэтому большинство блогеров, кто для красного словца, кто для связки слов, щедро вставляли в свою речь короткие определения падших женщин, заменяли объяснения сложных и неразрешимых обстоятельств ёмкими словами и выражениями, имеющими женское или мужское начало, а своих виртуальных визави смело слали в пешую эротическую прогулку. Там царила свобода, на которую в реальной жизни рос дефицит.

«А ведь я заходила на твой канал», – озорно взглянув не меня, сказала она.

Она быстро перешла на ты, хотя поначалу и выкала мне. Когда ты в школе, то к разнице в возрасте относишься совсем по-иному: там два-три года имеют большое значение. А вот как только ты переступаешь школьный порог и оказываешься в среде, где молодость для большинства скорее объект зависти, а не пренебрежения, на разницу в возрасте ты просто перестаешь обращать внимание.

«И как тебе?» – не без интереса спросил я.

«Смело, ничего не скажешь. А ты не боишься, что найдутся возмущенные верующие и устроят тебе веселую жизнь?» – спросила она меня.

Боялся ли я? Тогда я ещё не предполагал, что опасность исходила не от этих ботов и гоблинов, пишущих всякое дерьмо в комментариях, а совсем от других.

2. В космос летал, чеченцев не видел

«…14 июля 2015 года Соколов Р. Г. умышленно, с целью пропаганды информации, направленной на возбуждение ненависти либо вражды, на унижение достоинства человека, группы лиц по признакам национальности, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе, а также в целях оскорбления религиозных чувств верующих совершил публичные действия, выражающие явное неуважение к обществу: разместил в свободном доступе для неограниченного круга лиц на своих страницах пользователя «Соколов» в социальных сетях ВКонтакте и YouTube в сети Интернет видеоизображение под названием «В космос летал, чеченцев не видел», которое ранее самостоятельно изготовил, используя техническое устройство с функцией аудиовидеозаписи, то есть совершил преступления, предусмотренные частью 1 статьи 148 и частью 1 статьи 282 УК РФ…»

В тот вечер мы гуляли с Иркой допоздна.

«Ты только представь: нас на Земле почти семь миллиардов, – с жаром я рассказывал Ирке, – из них девяносто восемь процентов – разные христиане, мусульмане, индусы, буддисты и прочие шаманы и только два процента от всего населения – атеисты!»

«То есть тех, кто верит, больше. Может, поэтому и правда пока за ними?» – Ирка с прищуром смотрела на меня своими голубыми глазами и блестела белозубой улыбкой.

«Да какая за ними может быть правда? – не унимался я. – Мы в космос уже больше полвека назад человека запустили! На Луне были, скоро на Марс полетим! Мы даже погодой уже управлять научились: хотим – тучи над Красной площадью разгоним, а захотим – за Полярным кругом субтропики сделаем! За последние двести лет человечество ответило практически на все вопросы, раскрыло тайны всех явлений, которые его пугали многие тысячи лет. Всему теперь есть объяснение. Научное!»

«Хорошо, почему же тогда самая передовая половина человечества, американцы, самая верующая? У них даже на долларах надписано In God we trust», – пыталась раззадорить меня противоположной позицией Ирка.

«С чего ты взяла? Во-первых, не «половина». Во-вторых, в чем она «сама передовая»? Они, несомненно, преуспели в уничтожении других народов, но и в этом они не лидеры. И ведь, знаешь, гнобя индейцев и негров, они наверняка помнили о боге. И атомную бомбу на Хиросиму скидывали тоже с божьего благословения».

Ирка замолчала. После небольшой паузы я добавил:

«Кстати, знаешь, что у солдат вермахта на пряжках тоже надпись была «С нами Бог»?

«Ну ладно тебе, – она осторожно взяла меня за ладонь, – чего завелся?»

«Я ж не против, пусть верят, – смягчился я и её ладонь уже не отпускал. – Может, и хорошо, что мы такие разные и по-разному мыслим. Меня возмущает только, когда верой прикрываются, совершая подлости. Верующие ведь как думают: «Вот я нагрешу сейчас, а потом отмолю свои грехи в церкви». А церковь этому потакает, отпуская грехи. И чем грех страшнее, тем больше цена за отпущение. Но цена не в смысле тяжести будущих страданий в загробной жизни, а в смысле той, которую необходимо заплатить в этой. Причем заплатить деньгами церкви. Получается такой замкнутый круг: нагрешил – покаялся – заплатил – и твои злые дела обнулились».

Заметно стемнело и немного похолодало, лишь где-то далеко за домами ещё тлели угли багрового заката. Надо было двигаться в сторону дома.

«Пошли скорей», – потянул я Иру за руку, и мы побежали через дорогу на мигающий зелёный.

Вдруг из-за «Газели», ожидавшей перед пешеходным переходом, вылетела чёрная «Приора». Ну, вы знаете, ездят такие, с подрезанными пружинами, так что днище не пропускает ни одного «лежачего полицейского», и с наглухо затонированными стёклами, так что даже днём внутри салона, как ночью. «Приора» неслась, не снижая скорости, несмотря на то, что для машин продолжал гореть красный. Краем глаза я заметил приближающееся тёмное пятно: тусклый свет фар «Лады» кое-как пробивался через тонировочную пленку. Я, что было силы, впечатал подошву в асфальт и резко затормозил, сжав Иркину ладонь ещё сильней. В то же мгновение, царапая барабанные перепонки, из-под чуда отечественного автопрома вырвался визг тормозов. «Приора», оставляя на дороге чёрный след, пошла юзом, всё ближе и ближе надвигаясь прямо на нас. Бежать назад мы уже не могли: все силы были потрачены, чтобы остановить инерцию, с которой мы бежали по зебре, а времени сделать хоть какие-то усилия, чтобы двинуться в обратном направлении, уже не осталось. «Неужели пиздец?» – успело промелькнуть в моей голове.

Автомобиль вильнул, корму его развернуло, и он, уже не управляемый, со скрипом влетел на пешеходный переход. Не остановись мы, мы бы оказалась на его пути. «Приору» крутануло и отбросило на бордюр. Секунда – и со звуком сминаемой консервной банки бампер рассыпался на куски, а налетевшее на бетонную преграду переднее колесо вмялось в лонжерон, загибая на своём пути привода и рулевые рейки. Машина наконец остановилась. Мы с Иркой стояли неподвижно. Всё вокруг замерло. И даже городские звуки вдруг стихли. Тишину лишь нарушали низкие частоты сабвуфера, дребезжащего из багажника «Приоры», и завывания рэпера: «Лада седа-аан, бакла-ажан».

Спустя полминуты стихла и музыка. Задние и передняя двери со стороны пассажира враз открылись, и из машины вывалились очумевшие хачики. Видимо, водительскую дверь заклинило, поэтому из передней пассажирской вылезли двое. Всего их было четверо. Они стали осматривать машину, водитель, сев на корточки и заглянув под машину, схватился за голову и что-то провопил. Затем они резко развернулись и направились в нашу сторону.

«Ти, баран, бля! Ти куда прешь?!» – надвигался на нас один из них, размахивая руками.

«Мы шли на зелёный», – я попытался от него отстраниться, закрывая собой Ирку.

«Какой, на хуй, зелёный?! Посмотри, – он указал на светофор, – красный горит!»

«Тогда горел зелёный», – пытался спокойно объяснить я.

«Чо, бля, шары залил?!» – он не обращал внимания на мои объяснения.

Он подошёл ко мне вплотную, расправив плечи и по-орлиному выпятив голову вперед. Из-под широких чёрных бровей на меня смотрели два звериных глаза. Он и вправду был как зверек: тёмная недельная щетина; выступающие из устрашающей гримасы два белых клыка; покрытые бурной растительностью руки, которыми он размахивал у моего лица; резкие движения, что заставляли меня отступать назад. Неожиданно он толкнул меня двумя руками. Я качнулся и спиной навалился на Ирку. Она испуганно закричала.

«Парни, они не виноваты!» – справа послышался чей-то голос.

Все обернулись. Из «Газели» вышел полный мужичок и осторожно двинулся в нашу сторону.

«А ти кто такой?» – рявкнул на него зверек.

«Я вот на «Газели», – показывая на свой автомобиль, ответил мужичок.

«Вот и уебывай на ней отсюда!» – крикнул ему другой хачик, что стоял ближе к водителю грузовичка, и замахнулся на него.

Водитель «Газели» поднял ладони в знак смирения и задом отошёл к своему автомобилю. В этот момент зверек обрушил на меня свой кулак, попав прямо в переносицу. Из носа тут же хлынула кровь. Я согнулся, закрыв нос ладонью, и, крикнув Ирке «Беги!», кинулся на зверька, чуть не повалив его. Подскочили остальные и стали меня пинать, повалив на асфальт. Укрываясь от ударов, я всё же успел разглядеть, как Ирка скрылась за машиной, а «Газель» дала задний ход и через десяток метров развернулась на пустой дороге. Меня пинали, выкрикивая что-то и всё время норовя попасть в лицо. На моё счастье, с другой стороны подъехали два автомобиля и ослепили нас ярким светом ксеноновых фар. Первый остановился, а второй, что ехал за ним, громко просигналил. Никто из машин не вышел, но, видимо, сигнал немного всех отрезвил. Хачики перестали меня пинать. Я на четвереньках отполз в сторону и попытался подняться. Кровь продолжала хлестать из носа, но, кажется, ничего сломано не было. Я встал и, качаясь, вернулся на тротуар, откуда мы с Иркой начали переходить дорогу. Пока машины медленно и с опаской обруливали место аварии, я скрылся в темноте…

Воинственным атеистом я себя никогда не считал. Особого дела до верующих, если быть откровенным, мне никогда не было. Всегда считал, что дело каждого, в кого и во что ему верить или нет. Но, как говорится, твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого. Однажды меня возмутил один случай, когда эта тонкая грань, как мне показалось, была нарушена.

В N я занимался рекламой в интернете, у меня была своя студия и три непостоянных работника. Звучит, конечно, громко, но всё же приходилось даже снимать офис – угол в одном компьютерном зале, который постепенно загибался по мере того, как у его завсегдатаев стала появляться возможность покупать серьёзную технику себе домой. Недалеко от нас располагалась мечеть. Стояла середина лета, и подходил к концу мусульманский пост Рамазан[1]. Была жуткая жара днём и духота по вечерам, так что окна в офисе были распахнуты почти круглые сутки, из которых по несколько раз на день доносились призывы к молитве. Казалось, что мусульмане стекались, чтобы совершить намаз[2], со всех концов города. Все прилегающие дороги, тротуары, газоны, ближайшие дворы были заставлены машинами, среди которых преобладали старые «Жигули» и «Лады», часто с наглухо тонированными стёклами и с подрезанными пружинами. От того, что все желающие в мечети не помещались, люди молились прямо на улице. И всё бы ничего, только вечерами, когда солнце клонилось к закату, в округе происходило нечто невообразимое. К кафе, шашлычным и шаурмичным и к самой мечети десятками подвозились живые овцы и козы, которых тут же резали на глазах у прохожих прямо на асфальте, на траве, на детских площадках, где только находили место! Эти убийства происходили на глазах многочисленных зевак, среди которых было много детей. Всё это напоминало какой-то дикий и древний обряд жертвоприношения. А после заката там начинался пир, и это в пост! Из офиса мы уходили обычно поздно, поэтому приходилось пробираться через толпы снующих туда-сюда людей, через многоголосую и непонятную восточную речь и стойкий запах крови и свежего мяса.

Никогда не забуду, как однажды мне пришлось протискиваться через тот «восточный базар». Люди хаотично ходили, перетаскивали что-то, толпились кучками. Я обходил одного, второго, третьего и, увиливая от очередного встречного, чуть не наступил на лежащего на тротуаре барашка. Баран был живой, но не шевелился. Он лежал на боку, задние его ноги и одна передняя были связаны верёвкой. На нём восседал крепкий мужик с рыжей бородой, без усов, в тюбетейке. Бородатый прижимал барана к земле своими коленями. Одной рукой с закатанным по локоть рукавом мужик сжал гортань бедному животному, а другой рукой, в которой сверкнул огромный нож, одним привычным движением сверху вниз разрезал ему шею. Барашек, который до того лежал целомудренно, спокойно, вдруг стал дергаться всем телом, но его движения сковывали предательская верёвка и сидящий сверху убийца. Из разрезанного горла, пульсируя, тут же хлынула кровь, заливая руку мужика, шерсть умирающего животного и тротуарную плитку вокруг. Я не услышал ни жалобного блеяния, ни ужасного рева – только вырывающийся из перерезанного горла воздух. Он вышел почти беззвучно, слышалось только бульканье крови, струящейся из артерии. Наверное, так покидал безжизненное тело овечий дух.

Бедный баран мне снится до сих пор. В сущности, мы мало чем от овец отличаемся: нас загоняют в стада, регулярно состригают с нас шерсть, ставят в загоны, а когда приходит время принести жертву, выбирают из стада молодого, крепкого, без видимых дефектов барана и публично его режут. При этом ни жертва, ни стадо даже не смеют вякнуть. Один молчит оттого, что звук из легких через перерезанное горло не успевает долететь до голосовых связок, а другие – потому что боятся стать следующими.

3. Письма ненависти от верующих

«…1 декабря 2015 года Соколов Р. Г. умышленно, с целью пропаганды информации, направленной на возбуждение ненависти либо вражды, а также на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам национальности, отношения к религии, совершил публичные действия, выражающие явное неуважение к обществу, в целях оскорбления религиозных чувств верующих, разместив в свободном доступе на своих страницах пользователя «Соколов» в социальных сетях YouTube и ВКонтакте в сети Интернет видеоизображение под названием «Письма ненависти от верующих», которое самостоятельно изготовил, используя техническое устройство с функцией аудиовидеозаписи, то есть совершил преступления, предусмотренные частью 1 статьи 148 УК РФ и частью 1 статьи 282 УК РФ…»

Немного пройдя по тротуару, я завернул за угол.

«Русланчик!» – кинулась ко мне Ирка.

Я был рад её внезапному появлению.

«Молодец, что убежала», – сказал я, забирая у Ирки одноразовый бумажный платочек, который она достала, поспешив помочь мне вытереть кровь.

«Я сбежала! Так нельзя поступать!» – плакала она.

«Нет, ты всё правильно сделала, – я старался успокоить её. – Ты могла позвать на помощь».

«Но не позвала. Я сильно испугалась», – ревела Ирка.

«Перестань! Всё хорошо. Что ты могла сделать против тех отморозков? – я взял её ладонь и прижал к своей щеке. – Пошли скорей отсюда».

Я снова потянул её за руку.

Через пять минут мы были на соседней улице и направились к супермаркету. От его витрин было светло, а на парковке стояло такси. Мы быстро запрыгнули на заднее сиденье. Ирка назвала свой адрес, и мы решили сперва завезти её.

«У тебя точно нет переломов?» – беспокоилась всю дорогу Ирка, ощупывая меня.

Было больно, всё тело гудело, но я старался улыбаться. Получалось плохо. От этого Ирка снова начинала реветь. Наконец, мы доехали. Она не позволила мне довести её до подъезда, чмокнула меня в щеку и быстро вылезла из такси.

«Напиши, как доедешь!» – улыбнулась она мне на прощанье.

Я ехал и через стекло смотрел на убегающие фонарные столбы и витрины магазинов, а сам видел наглую, тупую рожу зверька на фоне разбитой «Приоры».

«Ти, баран, бля! Ти куда прешь?!» – зверек двигался на меня, покачивая бейсбольной битой.

«Это ты, баран, куда прешь?!» – отвечал я ему, становясь в боевую стойку.

Размахнувшись, зверек направил толстый конец биты прямо мне в висок. Мгновенно сделав большой шаг навстречу удару, я сократил расстояние так, что оказался в одной плоскости с его ударной рукой. Схватив своей левой рукой его кулак, в который была зажата бита, второй я сделал блок, остановив движение. Бита по инерции пролетела мне за спину, небольно ударив плечо. Охватив своей правой рукой его запястье, резко делая шаг назад, я вывернул его вовнутрь так, что зверек согнулся. Продолжая удерживать биту скованной рукой, он второй попытался схватить меня, но тут же получил жесткий удар ногой по яйцам. Я перехватил биту, крутанул ею в воздухе и снизу вверх впечатал зверьку прямо в голову. Он откинулся и упал навзничь. Резко обернувшись, я с налета сокрушил второго, попытавшегося схватить меня сзади. Третий, дергаясь и не решаясь напасть, истошно кричал и делал резкие выпады в мою сторону, вероятно, пытаясь напугать меня. Вдруг где-то за спиной я услышал Иркин крик. Я обернулся: четвертый схватил её сзади и одной рукой держал за горло.