- -
- 100%
- +
Глава 1
В тот день рынок закрылся раньше обычного.
Не потому, что закончился товар. Товар как раз приехал.
Не потому, что кончились покупатели. Их было столько, что у касс начали ругаться из-за сдачи.
Рынок закрылся, потому что я умер.
Сначала отказало сердце. Потом я упал между холодильниками и коробками с яблоками. Кто-то крикнул, чтобы вызвали скорую. Кто-то оттащил в сторону тележку. Один из продавцов продолжал спорить с покупательницей и только через минуту понял, что лежу я, а не мешок с картошкой.
Я услышал, как женщина сказала:
— Это директор.
— Который?
— Наш.
Дальше стало тихо.
Я умирал без особого достоинства. Не было ни красивого света, ни важных лиц, ни мыслей о том, что я не успел сделать. Просто воздух перестал нормально заходить в лёгкие, сердце начало биться как попало, а ноги стали чужими.
Мне было пятьдесят восемь. В таком возрасте уже не ждёшь, что организм внезапно решит устроить забастовку прямо посреди рабочего дня. Хотя организм вообще ничего не согласовывает.
Последнее, что я подумал: надо было всё-таки заменить тот холодильник весной.
Потом подумал, что это глупая мысль.
Потом уже ничего не подумал.
* * *
Я пришёл в себя от запаха пыли, дешёвого табака и старого линолеума.
Первые несколько секунд лежал неподвижно. Ждал боли в груди, звона скорой, голоса фельдшера. Ничего этого не было. Только где-то за стеной гремела посуда, а возле головы тикали часы.
Я открыл глаза.
Потолок был белёный. На нём шла длинная трещина. В углу висела круглая лампа под мутным стеклом. Рядом стоял шкаф, покрытый таким слоем пыли, что его можно было использовать как календарь.
Я сел.
Голова закружилась. Перед глазами поплыл тёмный круг. Пришлось подождать, пока он исчезнет.
На столе лежали папки, телефон с длинным витым шнуром и пачка «Примы». Телефон был чёрным, тяжёлым и совершенно не похожим на то, что обычно лежало у меня на рабочем столе. Пачка сигарет была настоящей, не музейной. На верхней лежала коробка спичек с надписью «Красноярская обувная фабрика».
Я посмотрел на свои руки.
Руки были молодыми.
На левой костяшке не хватало привычного белого шрама. Пальцы были тоньше. Кожа гладкая. На запястье не было часов.
Я встал и подошёл к шкафу с мутным стеклом. В отражении увидел худого парня лет двадцати пяти. Тёмные волосы, длинное лицо, белая рубашка, галстук, который кто-то завязал с первого раза, но слишком туго.
Парень выглядел так, будто его случайно назначили отвечать за взрослых людей.
Я его знал.
Алексей Николаевич Воронцов. Двадцать шесть лет. Выпускник торгового института. Месяц назад назначен директором городского рынка. Холост. Родители погибли несколько лет назад в авиакатастрофе. До директора работал товароведом и младшим администратором в городской торговле.
Он знал ГОСТы, инструкции и порядок оформления накладной.
Он не знал, как сказать грузчику, чтобы тот убрался с прохода.
Память пришла не сразу. Сначала отдельными кусками: кабинет, Людмила Сергеевна за соседним столом, отчёт по аренде, телефонный разговор с заместителем начальника горторга. Потом всё сошлось в одну картину.
Я был в его теле.
За окном стоял конец лета 1988 года.
Я снова сел за стол и посмотрел на папки.
На верхней было написано: «Городской рынок. Администрация». Ниже — дата: 25 августа 1988 года.
Сегодняшняя дата не вызвала удивления. В памяти Алексея она лежала рядом с другими сведениями, как ценник на полке.
Я подошёл к окну.
За стеклом виднелся двор рынка. Серый асфальт, забор, кирпичный склад и ворота, через которые уже протискивались грузовые машины. На дальнем ряду стояли торговки с бидонами. Возле мясного павильона курили двое мужчин в белых халатах. У въезда одна машина перегородила другую, а третья пыталась протиснуться между ними.
Я смотрел на это около минуты.
Потом понял, что мне всё равно, почему я здесь.
Возможно, я умер. Возможно, уснул. Возможно, меня перекинуло в прошлое. Возможно, существует какая-нибудь причина, которую я пойму через пять минут, через пять лет или не пойму никогда.
Ответ всё равно находился не в кабинете.
Он был во дворе.
Там стояли три машины, и каждая мешала двум другим.
Я взял со стола блокнот, ручку и вышел.
Людмила Сергеевна подняла голову.
Она сидела за маленьким столом в приёмной и раскладывала бумаги по стопкам. Тридцать с небольшим, короткая стрижка, строгая блузка. В памяти Алексея она была человеком, который знал о рынке больше директора, но предпочитал не показывать этого без необходимости.
— Алексей Николаевич, — сказала она. — Вы куда?
— На рынок.
Она посмотрела на меня так, будто я сказал, что собираюсь чинить холодильник лично.
— Вы там только что были.
— Тогда ещё раз.
— К вам через десять минут Борис Алексеевич.
— Пусть подождёт.
— Он не любит ждать.
— Я тоже.
Людмила на секунду задержала взгляд на моём лице. Наверное, заметила, что я говорю иначе. Потом пожала плечами и вернулась к бумагам.
— Людмила Сергеевна.
— Да?
— Сколько я здесь директор?
Она перестала листать бумаги.
— Месяц и три дня.
— А до меня?
— Борис Алексеевич.
— Заместитель?
— По хозяйственной части. Формально.
— А фактически?
Людмила посмотрела на дверь кабинета, будто за ней мог стоять сам Борис Алексеевич.
— Фактически он знает, где что лежит, кому что обещали и кто за что платит.
— А я?
— Вы знаете инструкции.
— Это плохо?
— Это полезно. Только рынок инструкций не читает.
Я кивнул.
— Кто ещё здесь принимает решения?
— Смотря какие.
— Хороший ответ.
— Я здесь давно.
Она начала загибать пальцы.
— Разгрузка — Котов. Ночью — Зотов. Мясо — Хромов. Молоко — Тонька. Овощи поделены. Там Галя картошкой командует, там Зарифа зеленью. За стоянку спрашивают у спортсменов. За милицию отвечает участковый Марков, но он отвечает только за то, чтобы ему не мешали брать бесплатное.
— А за рынок?
— За рынок отвечаете вы.
— Формально.
— Формально — да.
— А неформально?
Людмила аккуратно сложила бумаги в ровную стопку.
— Неформально рынок отвечает сам за себя.
— Это неудобно.
— Зато все привыкли.
На столе зазвонил телефон. Людмила сняла трубку.
— Администрация рынка… Да… Нет, сегодня нельзя… Я не знаю, кто вам это обещал… Нет, Борис Алексеевич не директор… Да, я понимаю, что вы с ним разговаривали…
Она посмотрела на меня.
— Да, директор на месте.
После паузы положила трубку.
— Что обещали? — спросил я.
— Место у центрального входа.
— Кому?
— Человеку, которого я раньше не видела.
— А кто обещал?
— Борис Алексеевич.
Я посмотрел на дверь своего кабинета.
— Он скоро придёт?
— Через десять минут.
— Пусть приходит.
— Вы будете с ним разговаривать?
— Я директор.
Людмила чуть заметно улыбнулась.
— Это пока должность.
Я вышел до того, как она успела понять, что повторила чужую фразу.
У ворот было шумно.
Зелёная «Газель» стояла поперёк проезда. За ней старый ЗИЛ сдавал назад, упираясь бортом в ящики. Между ними пытался развернуться чёрный «Москвич», который вообще не имел отношения к разгрузке, но относился к этому обстоятельству без всякого уважения.
Двое грузчиков спорили возле весов. Женщина в синем халате ругалась с водителем. Третий грузчик сидел на корточках и ел пирожок.
Я остановился.
Всё было понятно.
Не в деталях. Детали надо было проверить. Но общая схема читалась сразу: никто не отвечал за въезд, никто не отвечал за очередь, а тот, кто физически мог подвинуть машину, считал себя начальником.
— Здесь кто отвечает за разгрузку? — спросил я.
Никто не ответил.
Женщина продолжила кричать на водителя. Водитель показал ей кулак, но без особой злости. Грузчики переглянулись.
Из-за ящиков вышел Анатолий Котов.
В памяти он был Батей Котовым. Сорок девять лет, старший бригадир, на рынке с семидесятых. Широкий, седой, с руками, которыми можно было переносить холодильник, не меняя выражения лица.
— А тебе зачем? — спросил он.
— Я директор.
— Это я знаю.
Он сказал это без насмешки. Просто сообщил, что должность ему уже известна и впечатления не производит.
Я посмотрел на машины.
— Кто поставил «Газель»?
— Машина сама приехала.
— А «Москвич»?
— Тоже сама.
— Он к разгрузке относится?
— Он к человеку относится. Человек к рынку относится.
— К какому человеку?
Котов посмотрел на меня, потом на машину.
— К нужному.
Я записал номер «Газели».
— С завтрашнего дня разгрузка по очереди.
— По какой очереди? — спросил Котов.
— По времени приезда.
— А если одновременно?
— По номеру машины.
— А если номера одинаковые?
— Тогда по алфавиту.
Сидевший на корточках грузчик перестал жевать. Женщина в синем халате тоже замолчала.
Котов смотрел на меня дольше, чем требовалось для обычного ответа.
— Ты, я смотрю, серьёзный.
— Я директор.
— Это пока должность.
— Посмотрим.
Я повернулся к водителю «Газели».
— Машину убрать из проезда.
— Я товар везу.
— Я вижу.
— Мне разгружаться надо.
— В очередь.
— Я первый приехал.
— Тогда первый и будешь.
— А если меня не пустят?
— Поставишь машину нормально и будешь ждать.
Водитель посмотрел на Котова. Котов не помог.
— Я не понял, — сказал водитель.
— Это бывает, — ответил я. — Поставь машину вдоль стены.
Он ещё несколько секунд стоял на месте. Потом полез в кабину.
«Газель» сдала назад. Медленно, нехотя, но сдала.
Освободился проезд. ЗИЛ тоже пришлось переставить. Чёрный «Москвич» убрали после того, как я позвонил Людмиле и попросил найти его владельца.
На это ушло двенадцать минут.
За двенадцать минут рынок впервые за утро смог пропустить машину от ворот до склада без ругани.
Я записал время.
Котов подошёл ближе.
— Долго будешь тут стоять?
— Пока не пойму, как всё работает.
— А если не поймёшь?
— Тогда введу правила.
— Правила тут уже есть.
— Где написаны?
Котов усмехнулся.
— В головах.
— Значит, завтра забудут.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Тебя что, ночью подменили?
— Ночью спал.
— А сейчас?
— Сейчас работаю.
Котов сплюнул в грязь и вернулся к грузчикам.
Я остался у ворот.
Вокруг шумел рынок. Кто-то ругался из-за места. Кто-то просил взвесить мясо. Из молочного ряда доносился голос женщины, которая объясняла покупателю, что сметана сегодня такая же, как вчера, только дороже. На дальнем краю двора двое подростков катили ящики с помидорами, стараясь не попасть под колёса.
Я прошёл дальше, не вмешиваясь.
Это было труднее, чем казалось. Внутри всё время хотелось поправить, остановить, спросить, почему ящик стоит в проходе и кто разрешил торговать с пола. Но первый обход нужен был не для приказов. Если начать командовать, люди покажут только то, что привыкли показывать начальству.
У мясного ряда огромный мужчина в белом халате спорил с женщиной из соседней секции. Мужчину звали Григорий Савельевич Хромов. Он занимал место у стены и разговаривал так, будто рынок построили вокруг его прилавка. Женщина была Нина Павловна Крюкова — громкая, тяжёлая, с голосом, который перекрывал весь павильон. Они ругались из-за холодильной камеры. Каждый считал, что сосед занимает лишнее место.
— Директор идёт, — сказала какая-то продавщица.
Хромов посмотрел на меня.
— Алексей Николаевич, рассудите.
— Что случилось?
— Она залезла в мою камеру.
— Он держит там три ящика, — сказала Крюкова. — А товару у него на два.
— Моего товара не трогать.
— Ваша камера общая.
— Общая у вас зарплата.
Они оба замолчали и посмотрели на меня.
— Сегодня ничего не решаю, — сказал я.
— А когда решите? — спросил Хромов.
— Когда узнаю, кто кому что выделил.
— Всё по документам.
— Тогда проблем не будет.
— А если будут?
— Значит, документы неправильные.
Хромов хмыкнул. Крюкова фыркнула. Я пошёл дальше.
У молочного ряда Антонина Ивановна, которую все звали Тонькой-Сметаной, сунула мне в руки банку творога.
— Возьмите домой.
— Не беру.
— Молодой ещё. Домой возьмёте.
— Заплачу.
— Ещё чего.
— Тогда не возьму.
Она посмотрела на меня с жалостью.
— И кто же вас кормить будет?
— Сам.
— Сам он будет. Директор.
Творог она всё-таки убрала обратно, но вид у неё стал такой, будто я лично отказался от семейной жизни.
Я запомнил её, Хромова, Крюкову и ещё десяток фамилий. Не потому, что они были важнее остальных. Потому что на рынке те, кто громче всех спорит, почти всегда уже знают, что имеют право спорить.
У выхода с овощного ряда стояла сухая пожилая женщина в клетчатом платке. Галка Картошка. Она смотрела на меня спокойно, без любопытства. Рядом зелень раскладывала Зарифа Мамедова — аккуратно, ровными пучками, будто это не рынок, а выставка. Две женщины не разговаривали, но следили друг за другом.
Я понял: овощи тоже поделены. Просто здесь делили тише.
Я достал блокнот и начал составлять список.
Въезд.
Разгрузка.
Места.
Тарифы.
Склады.
Охрана.
Документы.
Люди.
Рынок не был загадкой. Он был плохой системой. Плохие системы обычно выглядят сложными только до тех пор, пока не начинаешь разделять их на простые процессы.
Сначала надо было понять, кто за что отвечает.
Потом — сколько за это платят.
Потом — кто получает деньги, хотя отвечать ни за что не хочет.
Я закрыл блокнот.
На втором этаже административного корпуса меня ждала целая жизнь Алексея Воронцова: отчёты, страх перед начальством, незаконченные распоряжения и люди, привыкшие, что директор ничего не решает.
Пусть ждёт.
У меня был рынок.
А рынок я понимал.
Я снова посмотрел на ворота. ЗИЛ уже разгружался. «Газель» стояла в очереди. Водитель чёрного «Москвича» нервно курил у забора и больше не пытался объяснить, кому принадлежит этот двор.
Первый порядок занял двенадцать минут.
Остальное займёт дольше.
Но теперь это была моя работа.
Глава 2
К обеду я уже знал, где на рынке стоят машины, но ещё не знал, кто их ставит.
Это была важная разница.
В кабинете меня ждал Борис Алексеевич Климов. Он сидел у окна, листал мою папку с отчётами и выглядел так, будто пришёл не на разговор с директором, а проверить, правильно ли уборщица протёрла подоконник.
Пятьдесят лет, аккуратный серый костюм, волосы зачёсаны набок. На столе перед ним лежала моя ручка. Я точно помнил, что оставил её возле телефона.
— Вы наконец-то появились, — сказал Климов.
— Я был на рынке.
— Я знаю. Людмила Сергеевна сказала.
— Что именно?
— Что вы ходите по рядам и задаёте вопросы.
— Это запрещено?
— Не запрещено. Просто обычно директор занимается документами.
— Документы сами по рядам не ходят.
Климов отложил папку.
— Алексей Николаевич, рынок — это не учебная практика. Здесь многое держится на договорённостях.
— На каких?
— На нормальных.
— Что значит «нормальных»?
— Таких, которые сложились до вас.
Я сел напротив. Климов не любил, когда ему задавали прямые вопросы. Это я понял по тому, как он начал постукивать пальцами по папке.
— Кто отвечает за разгрузку? — спросил я.
— Котов.
— Кто разрешает ставить машины во дворе?
— Смотря какие машины.
— Любые.
— Администрация.
— Кто именно?
— Я же сказал: администрация.
— Хорошо. Кто отвечает за места у центрального входа?
Климов улыбнулся.
— А что, уже кто-то пожаловался?
— Я спрашиваю.
— Там давно сложившийся порядок.
— Кто его установил?
— Не всё нужно устанавливать приказом.
Я записал в блокнот: «Климов — отвечает вопросом на вопрос. Знает больше, чем говорит». Рядом поставил дату.
— Вы что записываете? — спросил он.
— Разговор.
— Зачем?
— Чтобы не забыть.
Климов посмотрел на меня с лёгким раздражением.
— Вы раньше так не делали.
— Раньше я многое делал неправильно.
Он замолчал.
Мне было всё равно, заметил ли он перемену. Молодой Алексей провёл месяц в должности и успел заслужить репутацию тихого, исполнительного и удобного человека. На него можно было положить бумагу, дать распоряжение, попросить подписать объяснительную. С ним нельзя было поссориться, потому что он не спорил. Но и рассчитывать на него не стоило.
Такой директор удобен всем, кроме самого рынка.
— Сегодня после обеда у вас встреча с представителями овощного ряда, — сказал Климов.
— С кем?
— С Расулом Мамедовым. И его племянником.
— По какому вопросу?
— Они хотят обсудить места.
— Какие именно?
— Лучшие.
— А кто сейчас на лучших местах?
— Люди, которые там работают.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который вам сейчас нужен.
Климов поднялся.
— Не советую торопиться с решениями, Алексей Николаевич.
— Я пока только хожу.
— Иногда ходьба заканчивается тем, что наступают не туда.
— Я смотрю под ноги.
— На рынке этого мало.
Он забрал мою ручку со стола и положил рядом с телефоном.
— Борис Алексеевич.
— Да?
— Это моя ручка.
Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Конечно.
И вышел.
Я подождал, пока дверь закроется, и забрал ручку обратно.
* * *
После обеда я снова пошёл по рядам.
На этот раз Людмила Сергеевна дала мне список людей, с которыми стоило познакомиться. Список начинался с Григория Савельевича Хромова и заканчивался Расулом Мамедовым. Между ними стояли Тонька-Сметана, Галка Картошка, Боря Рыба и ещё шесть фамилий, часть которых я уже видел в памяти Алексея.
— Вы с ними раньше разговаривали? — спросил я.
— Со всеми.
— И как?
— По-разному.
— Кто самый опасный?
Людмила подумала.
— Опасный для чего?
— Для рынка.
— Тогда тот, кто знает, что вы ничего не сделаете.
— И кто это?
— Пока все.
Я положил список в карман.
— Теперь посмотрим, как быстро они переучиваются.
Первым был Хромов.
Он стоял у мясного прилавка в белом халате, испачканном кровью и жиром. Хромов выглядел так, будто мог голыми руками разделать быка, а потом ещё отнести его на склад. Рядом с ним два продавца спорили о весах, но при его появлении сразу замолчали.
— Григорий Савельевич, — позвал я.
Хромов обернулся.
— Алексей Николаевич. С чем пожаловали?
— Познакомиться.
— Мы знакомы.
— Раньше — формально.
— А теперь как?
— Посмотрим.
Хромов вытер руки полотенцем.
— Директор, у меня к вам просьба.
— Какая?
— Камера.
— Что с ней?
— Мало места.
— Сколько нужно?
— Ещё одна.
— Свободная есть?
— Если бы была, я бы не просил.
— Тогда почему вы просите?
— Потому что вы директор.
— А если свободной нет?
— Найдёте.
Он сказал это без наглости. Просто как человек, который много лет получал нужное через правильные разговоры.
— Сколько товара сейчас в камере? — спросил я.
— Нормально.
— Сколько это в килограммах?
— Вы же не будете считать каждый ящик.
— Буду.
Хромов нахмурился.
— Молодой человек, я мясом занимаюсь сорок лет.
— А я рынком теперь занимаюсь.
— Рынок — не мясо.
— Именно поэтому я спрашиваю про камеру.
Вокруг стало тише. Продавцы слушали, делая вид, что заняты своими ножами.
Хромов наклонился ко мне.
— Алексей Николаевич, всё, что здесь работает, работает давно. Не надо начинать с того, что всё сломано.
— Я пока не говорил, что сломано.
— Вы ходите с блокнотом.
— Да.
— Это обычно плохой признак.
— Для кого?
Хромов посмотрел на меня и впервые улыбнулся.
— Для тех, кто не любит цифры.
Я записал количество камер и попросил показать журнал хранения. Хромов не отказал, но сделал это с таким выражением лица, будто оказывал мне крупную услугу.
Журнал оказался заполнен небрежно. Часть ящиков стояла без отметок. В двух местах вес товара не совпадал с накладными.
Я ничего не сказал.
Хромов ждал.
— До завтра, — сказал я.
— Что до завтра?
— Разберусь с камерой.
— А сейчас?
— Сейчас я знакомлюсь.
Хромов снова вытер руки.
— Тогда познакомились.
— Похоже на то.
От мясного ряда я пошёл к молочному.
Тонька-Сметана заметила меня раньше, чем я подошёл. Она была женщиной крепкой, громкой и уверенной в том, что все вокруг питаются неправильно. На прилавке стояли банки со сметаной, творог, масло и несколько бутылок молока.
— Директор! — крикнула она. — Иди сюда, я тебе скажу.
Я подошёл.
— Слушаю.
— У тебя холодильник опять течёт.
— Какой?
— Молочный.
— Откуда знаете?
— Я в него товар ставлю. Мне откуда знать, что он течёт? Небо подсказало?
— Кому говорили?
— Всем.
— Всем — это кому?
— Предыдущему директору, нынешнему заместителю, электрику, завхозу и богу.
— Кто ответил?
— Бог молчит. Остальные обещали.
— Когда обещали?
— Каждый по-своему.
Я записал: «Холодильник. Течь. Пять обещаний. Ответственного нет».
Тонька заглянула в блокнот.
— Ты что, всё записываешь?
— Что успеваю.
— Запиши ещё, что цены у нас подняли, а молоко от этого лучше не стало.
— Это не поломка рынка.
— Это ты ещё молодой. Всё на рынке поломка рынка.
Она достала из-под прилавка банку сметаны.
— Забирай.
— Сколько?
— Домой.
— Сколько стоит?
— Ничего.
— Тогда не беру.
— Гордый?
— Организованный.
— Вот это слово вы, директора, любите. Организованный. А холодильник у вас неорганизованный.
— Завтра посмотрю.
— Завтра ты забудешь.
— Не забуду.
— Все так говорят.
— Я не все.
Тонька посмотрела на меня, потом убрала банку.
— Ладно. Иди. Только если холодильник загорится, не говори, что никто не предупреждал.
— Не скажу.
— И ещё, директор.
— Да?
— Не давай Борису Алексеевичу распоряжаться молочным рядом.
— Почему?
— Потому что он в молоке понимает столько же, сколько корова в бухгалтерии.
Я записал и это.
— Вы давно здесь работаете?
— Двадцать лет.
— И Борис Алексеевич всегда распоряжался?
— Пока директор не спрашивал, кто ему разрешил.
На этом мы расстались.
Галку Картошку я нашёл у овощного ряда. Она продавала картофель, морковь и лук, но на самом деле торговала сведениями. Это становилось понятно по тому, как к ней подходили люди: купить можно было у любого, а узнать, куда уехала машина и кто с кем поссорился, — только у неё.
— Галочка Фёдоровна, — сказал я.
— Не галочка. Галина Фёдоровна.
— Хорошо.
— А ты у нас новый директор?
— Месяц как новый.
— Месяц — это не новый. Это уже залежалый.
— Почему?
— За месяц человек либо начинает работать, либо привыкает к должности.
— А я что сделал?
— Пока ходишь.
— Это видно?
— На рынке всё видно.
Я посмотрел на весы. Они стояли на кривом ящике и показывали на полкило больше.
— Весы у вас врут.
— Врут все, сынок. Весы хотя бы честно.
— Почему не меняете?
— А кому менять?
— Администрации.
— Администрация — это ты.
— Теперь я знаю.
— Знать мало.
— Что нужно ещё?
— Не бояться тех, кто будет объяснять, почему менять нельзя.
Галка положила в пакет картошку.
— Это кому?
— Тебе.
— Сколько?
— Потом сочтёмся.
— Сразу.
— Тогда не бери.
Я достал деньги и положил на прилавок.
— Вот. По весу.
Галка пересчитала купюры, потом посмотрела на меня уже без улыбки.
— Ты точно Воронцов?
— Вроде бы.
— А раньше ты деньги не считал.
— Раньше ошибался.
— Кто тебя научил?
— Жизнь.
— Жизнь у тебя молодая.
— Зато рынок старый.
Галка кивнула в сторону зелени.
— Там Зарифа. Она раньше всех знает, кто что привезёт. Если хочешь понять овощи, разговаривай с ней.