- -
- 100%
- +
— А если не хочу?
— Тогда всё равно разговаривай. Хотеть на рынке вообще мало что значит.
Зарифа Мамедова стояла за соседним прилавком. Зелень у неё была разложена ровными пучками, ни один лист не торчал в сторону. За порядком она следила сама и на остальных смотрела так, будто считала их временными.
— Зарифа, — позвал я.
Она подняла голову.
— Директор.
— Можно поговорить?
— Можно. Только если про место, то все места заняты.
— Я пока не про место.
— Тогда про что?
— Про зелень.
— Про зелень лучше говорить с теми, кто её ест.
— Я хочу понять, кто её привозит.
Зарифа улыбнулась.
— Вот теперь разговор.
Она назвала четыре базы, двух водителей, несколько деревень и одного человека, который не числился поставщиком, но почему-то появлялся во всех разговорах. Я запомнил фамилию.
— А Расул Мамедов? — спросил я.
— Мой брат.
— Он тоже занимается овощами?
— Он занимается тем, чтобы овощи доезжали.
— Это разные вещи?
— Для директора — разные. Для рынка — одно.
Она сказала это спокойно. Я записал.
— С ним поговорю после обеда.
— Он уже ждёт.
— Откуда знает?
— Здесь знают, когда вы идёте, ещё до того, как вы выходите из кабинета.
— Это неудобно.
— Зато удобно тем, кто умеет пользоваться.
Я оставил её у прилавка и пошёл к административному корпусу.
В кабинете меня ждал Эльдар Алиев.
Я узнал его по памяти Алексея, но вживую он выглядел иначе. Тридцать один год, светлый костюм, аккуратная причёска, улыбка человека, который никогда не повышает голос, потому что ему обычно хватает одного взгляда собеседника. Русский без акцента. В руках — папка и пачка сигарет.
Он поднялся.
— Алексей Николаевич. Эльдар Алиев.
— Знаю.
— Это хорошо. Значит, не придётся начинать с биографии.
— Садитесь.
Он сел напротив, положив папку на колени.
— Расул Мамедов просил передать, что мы хотели бы спокойно обсудить несколько вопросов.
— Каких?
— Разгрузка, места, стоянка, аренда.
— Всё сразу?
— Мы люди практичные.
— Это я заметил.
Эльдар улыбнулся.
— Мы же не спорить пришли. Мы пришли понять.
— Что именно?
— Как вы видите дальнейшую работу рынка.
— Пока никак. Я первый день смотрю.
— Вы месяц директор.
— Сегодня первый день смотрю внимательно.
Улыбка Эльдара стала чуть тоньше.
— Раньше вы смотрели невнимательно?
— Раньше я думал, что рынок работает сам.
— А теперь?
— Теперь вижу, что он работает не сам.
Эльдар открыл папку.
— У нас есть несколько предложений.
— От кого?
— От торговцев.
— Каких?
— Тех, кто работает на овощном ряду.
— Почему они передают предложения через вас?
— Потому что я умею разговаривать.
— А они не умеют?
— Они умеют торговать.
— Вы — нет?
— Я умею и то и другое.
Он достал лист бумаги.
— Первое: просим закрепить за нами два места у центрального входа. Второе: сохранить нынешний порядок разгрузки. Третье: не менять тарифы до конца сезона. Четвёртое: не пускать на ряд случайных людей, которые не понимают, что продают.
— А пятое?
— Пятое — обсудим с Расулом.
— Почему не сейчас?
— Потому что сейчас мы знакомимся.
Я посмотрел на лист.
— Кто определил, что ваши места у центрального входа лучшие?
— Покупатели.
— А кто определил, что они принадлежат вам?
— Так сложилось.
— Как именно?
— Давно.
— Понял.
Эльдар чуть наклонил голову.
— Вы быстро понимаете.
— Я стараюсь.
— Молодым директорам обычно нужно время.
— У меня его мало.
— Почему?
— Рынок не будет ждать, пока я стану старше.
Эльдар рассмеялся.
— Хорошо сказано. Но мы не хотим вам мешать.
— И не будете.
— Мы всегда выполняли договорённости.
— Это важно.
— А вы умеете держать слово?
— Если дал.
— А если не дали?
— Тогда не обещаю.
Он закрыл папку.
— Расул будет рад это услышать.
— Передайте ему.
— Он сам хочет поговорить.
— Пусть приходит.
Эльдар поднялся.
— Сегодня?
— Сегодня.
— После четырёх.
— Хорошо.
Он задержался у двери.
— Алексей Николаевич.
— Да?
— Не сердитесь, если люди будут относиться к вам осторожно.
— Я не сержусь.
— Просто вы очень изменились за один день.
— Может быть, я просто выспался.
Эльдар улыбнулся уже искренне.
— Тогда вам надо чаще спать.
После его ухода я позвонил Людмиле.
— Вы слышали разговор?
— Через стену — нет. По лицу Эльдара — да.
— Что он понял?
— Что вы больше не будете подписывать всё подряд.
— Это хорошее начало.
— Алексей Николаевич.
— Да?
— Вы действительно собираетесь менять порядок разгрузки?
— Да.
— Котов будет против.
— Он имеет право.
— А Хромов?
— Тоже.
— Тонька будет ругаться.
— Она и так ругается.
— Галка расскажет всем, что вы сошли с ума.
— Она уже рассказала?
— Пока только мне.
Я положил трубку и открыл чистую страницу блокнота.
На ней написал:
«Рыноком управляют не те, у кого должности. Управляют те, кто контролирует отдельный поток: товар, людей, деньги, информацию или страх».
Ниже добавил фамилии.
Котов — грузчики и дневная разгрузка.
Зотов — ночь, склады, тяжёлая работа.
Хромов — мясо.
Тонька — молоко и бытовой слух.
Галка — местные овощи и новости.
Зарифа — зелень и южные поставки.
Расул — товар и надёжность.
Эльдар — переговоры.
Климов — документы, доступ и старые обещания.
Это была пока не власть. Это была её схема.
В четыре часа пришёл Расул Мамедов.
Он вошёл без сопровождающих. Высокий, спокойный, в тёмном костюме, который сидел на нём лучше, чем мой галстук на мне. Лицо открытое, взгляд внимательный. Человек, привыкший входить в чужие кабинеты без ощущения, что делает что-то чужое.
Эльдар сел рядом.
Расул протянул руку.
— Алексей Николаевич.
— Расул Мамедов.
— Рад знакомству.
— Взаимно.
Мы сели.
Расул не стал доставать бумаги. Сначала посмотрел на меня, потом на кабинет.
— Вы сегодня ходили по рынку.
— Да.
— Много посмотрели?
— Достаточно, чтобы понять, что мало.
— Рынок большой.
— Он не такой большой.
— Для человека, который здесь первый месяц, большой.
— Я был здесь и раньше.
— Директором — первый месяц.
— Директором — да.
Расул кивнул.
— Ваш предшественник был спокойным человеком.
— Я слышал.
— С ним было легко работать.
— Вы хотите сказать, что со мной будет трудно?
— Я хочу сказать, что мы ещё не знаем.
— Это честно.
— Мы стараемся быть честными в важных вопросах.
— А в неважных?
— В неважных можно быть гибкими.
Я посмотрел на Эльдара. Он не улыбался.
— Что для вас важно? — спросил я.
— Чтобы товар приезжал вовремя. Чтобы его не задерживали без причины. Чтобы места не меняли каждый день. Чтобы мои люди понимали правила. И чтобы правила были одинаковыми для всех.
— А если одинаковые правила вам не понравятся?
— Тогда я скажу.
— И что будете делать?
— Разговаривать.
— А если разговор не поможет?
— Тогда искать другой разговор.
Он произнёс это спокойно, без угрозы. Но я понял: Расулу не нужно было кричать, чтобы его услышали.
— Вы просили два места у центрального входа, — сказал я.
— Просил не я. Торговцы.
— Но вы поддерживаете просьбу.
— Если она разумная.
— Почему эти места должны быть вашими?
— Там лучше продаётся товар.
— Это я вижу.
— Вы хотите отнять их?
— Пока нет.
— А потом?
— Сначала хочу понять, почему они ваши.
Расул чуть откинулся в кресле.
— Они не наши. Мы там работаем.
— Долго?
— Достаточно.
— А если завтра придёт другой торговец и предложит больше денег?
— Он не сможет продать столько же товара.
— Значит, дело не в месте.
— Не только в месте.
— В чём ещё?
— В поставках.
Это был первый прямой ответ за весь разговор.
Я кивнул.
— Вот теперь мы разговариваем по существу.
Эльдар посмотрел на меня с интересом.
Расул сказал:
— Мы хотим работать спокойно.
— Я тоже.
— Тогда не меняйте то, что работает.
— Я ещё не знаю, что работает.
— Вы видели рынок.
— Я видел, как он выглядит. Это не одно и то же.
Расул задумался.
— Что вы хотите изменить?
— Пока ничего.
— Это хороший ответ.
— На сегодня.
Он поднялся.
— Тогда договорились.
— О чём?
— Пока ни о чём.
— Это тоже хороший ответ.
Расул усмехнулся.
— Вы действительно изменились.
— Мне уже сказали.
— Значит, это правда.
Они вышли.
Я остался в кабинете один и посмотрел на карту рынка, висевшую на стене. На ней были отмечены секции, склады, входы и пожарные проезды. Всё выглядело просто. Квадраты, линии, подписи.
Но за каждым квадратом стоял человек.
За каждым человеком — договорённость.
За каждой договорённостью — товар, деньги, родня, страх или привычка.
Я снял карту со стены и положил на стол.
Климов зашёл почти сразу.
— Что вы делаете?
— Смотрю.
— Карта висела на стене.
— Теперь лежит на столе.
— Зачем?
— На стене её видно только издалека.
Климов посмотрел на меня, потом на карту.
— Вы понимаете, что нельзя управлять рынком, если пытаться вмешаться во всё сразу?
— Понимаю.
— Тогда с чего начнёте?
— С того, что мешает всем.
— С чего именно?
— С разгрузки.
Климов вздохнул.
— Котов не согласится.
— Он не обязан соглашаться.
— Хромов будет недоволен.
— Он тоже не обязан быть довольным.
— Расул может воспринять это как давление.
— Он воспримет это как правило.
— А если не воспримет?
— Тогда поговорим ещё раз.
Климов посмотрел на меня почти с жалостью.
— Вы думаете, что люди здесь будут слушаться, потому что вы директор?
— Нет.
— А почему?
— Потому что им будет выгоднее слушаться, чем не слушаться.
Климов ничего не ответил.
Я снова повесил карту на стену.
— Завтра утром, — сказал я, — вы принесёте мне все документы по местам у центрального входа.
— Зачем?
— Хочу понять, кому они принадлежат.
— Я уже сказал: там сложившийся порядок.
— Теперь у этого порядка будет папка.
Климов медленно улыбнулся.
— Вы не понимаете, что делаете.
— Это возможно.
— Тогда почему так уверенно говорите?
— Потому что понимаю, что делаете вы.
Улыбка исчезла.
Он ушёл молча.
Я дождался, пока в коридоре стихнут шаги, и открыл блокнот.
На новой странице написал:
«Завтра. Разгрузка по очереди. Не спорить. Записать. Посмотреть, кто первым решит, что правило его не касается».
Потом добавил вторую строку:
«Климов — не главный. Но привык, что главный».
За окном рынок продолжал работать.
Товар двигался, деньги переходили из рук в руки, люди ругались и смеялись. Каждый ряд жил по своим правилам, а администрация делала вид, что отвечает за всё.
Я посмотрел на часы.
До завтра оставалось меньше суток.
Этого хватало, чтобы начать.
Глава 3
В шесть утра у ворот стояли две машины, и оба водителя утверждали, что приехали первыми.
Третий, на старом ГАЗе с дощатыми бортами, не утверждал ничего. Он спал, положив голову на руль. Из-под брезента торчала морковная ботва.
Я обошёл машины со стороны забора и едва не угодил ботинком в разбитый помидор. Вчерашний свободный проезд успел превратиться обратно в рынок. Для этого ему даже ночь целиком не понадобилась.
— Директор! — обрадовался один из спорщиков. — Скажи ему!
— Что сказать?
— Что я с половины шестого стою!
— Он без пятнадцати подъехал, — сообщил второй. — Я уже курил.
— Ты всё время куришь!
У ворот на перевёрнутом ящике сидел сторож. Перед ним остывал чай в банке, обёрнутой газетой. Шапку он надел, несмотря на август.
— Записывали, кто когда приехал? — спросил я.
— А зачем?
Первый водитель раскинул руки. Второй сплюнул.
Из двора доносился стук досок. Там разгружали машину, проехавшую раньше обоих спорщиков. Ворота были открыты настежь, но у самой горловины стоял ЗИЛ. Его задний борт опустили почти до забора. Въезд оставался шириной с человека, если человек не завтракал.
За ЗИЛом, поперёк двора, застыл фургон. У фургона открыли двери. Между двумя машинами бегал мужик в фартуке, пытаясь убедить грузчиков, что сначала надо к нему.
Котов стоял рядом с весами и считал деньги.
Я остановился возле него.
— Вчера договаривались про очередь.
Батя спрятал купюры в нагрудный карман.
— Так они по очереди и заехали.
— А теперь?
— Теперь разгружаются.
У фургона выругались. Грузчик с ящиком в руках упёрся в опущенный борт ЗИЛа, попробовал протиснуться боком и отступил.
— Разгружаются? — переспросил я.
Котов взял у него ящик, перенёс через борт и поставил на тележку.
— Видишь? Разгружаются.
Я подошёл к водителю ЗИЛа.
— Вы сейчас выйдете вперёд на три метра. Борт пока закройте.
— Мне сказали сюда.
— Кто?
Водитель кивнул на Котова. Батя не стал отпираться.
— Там вчера доски лежали, — сказал он. — Куда ему было?
На указанном месте досок уже не было. Они лежали дальше, у склада, где из них складывали пустые ящики.
— Значит, сегодня можно иначе. Фургон отойдёт к стене. Сначала выпустим ЗИЛ, потом разгрузим его. Товар из рук поставить. Под машинами с ящиками не бегать.
Водители посмотрели на бригадира.
Котов помолчал, потом махнул рукой.
— Ну, шевелись, Валера. Чего сидишь?
ЗИЛ загрохотал. Я отошёл к стене, давая ему место. Фургон сдал назад. Через несколько минут обе машины стояли так, что мимо них наконец могла проехать третья.
Ворота я попросил пока прикрыть.
— Опять остановил, — сказал Котов. — Вчера поставил, сегодня переставил. Работа какая-то будет?
— Будет. Дай мне десять минут.
— У людей товар.
— Поэтому десять, а не совещание на два часа.
Я повернулся к складу.
У двери стоял худой мужчина с коротко стриженными волосами. Он держал связку ключей на пальце и наблюдал за нами с тем терпением, какое бывает у людей после ночной смены. На нём была выцветшая рабочая куртка. Под рукавом виднелась синяя наколка.
— Михаил Зотов?
— Он.
— Задержитесь, пожалуйста.
— Уже задержался.
Он показал на ЗИЛ.
— Моим эту машину закончить и домой. Мы с десяти вечера здесь.
Котов недовольно повёл плечом.
— Я бы своими закончил.
— Твои деньги уже делят. А у моих три ряда в кузове.
Батя покосился на нагрудный карман, но промолчал.
Я попросил обоих пройти к весовой.
* * *
В весовой пахло мокрой мешковиной. На подоконнике лежал огрызок карандаша, на стене висел календарь, отставший на два дня.
Я развернул на столе лист, который забрал накануне в бухгалтерии. Раиса Моисеевна выдала мне его без охоты. Пришлось объяснять, что полную экономику рынка я приду мучить отдельно, а сейчас мне нужны расценки на переноску грузов.
— Это действует? — спросил я Котова.
Он глянул на бумагу.
— Действует.
— Тогда почему вчера за одинаковые ящики называли разную цену?
— Потому что ящики одинаковые, а носить по-разному. Одному у борта поставить, второму в конец ряда тащить. Ты сам попробуй.
Миха прислонился к косяку. Глаза у него были красные, но смотрел он внимательно.
— Тут есть переноска, — сказал я, ведя пальцем по строке.
— Есть. А ступеньки где? А если мешок порванный? А если он говорит — тридцать ящиков, а привёз семьдесят?
Я положил карандаш.
Батя говорил по делу. Это было неприятно только для человека, который собирался победить его одной бумажкой.
— Порванные мешки и лишние ящики считаем отдельно. До начала работы. Но цена за одно и то же должна быть одинаковая.
— У всех деньги разные, — ответил Котов. — Бабка с двумя мешками приехала, я ей мальчишку послал. Что мне с неё брать? А этот пузатый на яблоках за день мою неделю делает. С него можно.
— А бабку кто обслуживает, когда пузатый приезжает?
Батя потёр щёку.
— По обстоятельствам.
Миха тихо усмехнулся.
— Вот и разница, Толя. Ты с неё не берёшь, а она потом до обеда ждёт.
— Ты мне тут не рассказывай. Сам ночью что возишь?
— Что привезут, то и ношу.
— Ну да.
Они посмотрели друг на друга. Я накрыл ладонью лист.
— Ночь отдельно. Сейчас утро. Две машины должны были уйти полчаса назад. Вместо этого четыре человека обсуждают, кому сколько жалко дать.
Котов сел на край стола.
— Говори, как хочешь.
— По приезду записываем. Номер, товар, куда нести. Машина заходит, когда есть место для работы. Не когда водитель нашёл знакомого грузчика.
— А молоко? — спросил Миха.
— Молоко и мясо сразу к холодильникам. Отдельно отмечаем. Овощи ждут по порядку. Если кто-то с огурцами скажет, что у него молоко, проверяем кузов.
— Скажет, — уверенно ответил Котов.
— Значит, проверяем.
Миха почесал переносицу.
— Мелочь руками через калитку пусть несут. А то поставишь бабу с корзиной за пятью грузовиками, она тебе эту тетрадь съест.
— Согласен. Калитка свободна. Тележку только через работающую разгрузку не катить.
Я записал это на обороте листа.
С очередью они поняли быстро. С деньгами пришлось повозиться.
Я не собирался с утра сочинять новые расценки. Старые были вполне пригодны, если перестать прятать их от тех, кто платит. Мы выписали три самые частые работы: снять ящики к борту, донести до ряда, отнести на склад. Мешки отдельно. Количество груза и расстояние записывали до того, как первый человек брался за работу.
— А если сам разгрузит? — спросил Батя.
— Пусть разгружает. В свой черёд.
— Стоять будет три часа.
— Тогда заранее говорит, сколько у него людей. Одного с полным кузовом к воротам не ставим.
Миха оттолкнулся от косяка, подошёл к столу и ткнул пальцем в мой лист.
— Здесь напиши: кому сдаёт. А то принесли, положили. Потом хозяин пришёл — двух ящиков нет. И ищи.
— У тебя пропадали?
— У меня спрашивали.
Он сказал это так, что дальнейших объяснений не потребовалось.
Я добавил графу.
Пока мы разговаривали, в дверь заглянул жилистый мужичок с острым носом.
— Мих, там один спрашивает, можно ему быстренько. У него всего ничего.
— Сколько всего ничего?
— Полкузова.
— Слав, иди заканчивай ЗИЛ.
— Я и говорю, потом можно...
— Слав.
Мужичок исчез.
— Клещ, — пояснил Миха. — Ему покажи закрытую дверь, он начнёт думать, кому продать ручку.
Котов хмыкнул. Я дописал последние две строки и подписался.
— На сегодня работаем так. Вечером посмотрим, что не учли. Бесплатно трудиться никого не прошу. За одинаковую работу — одинаковые деньги. За место в очереди — ничего.
Батя прочитал лист ещё раз.
— Подписывать надо?
— Надо.
— Тогда дай нормальную ручку. Этим карандашом только в носу ковырять.
Я протянул свою.
Он расписался медленно, с нажимом. Миха поставил фамилию ниже и вернул мне ручку.
— Моим заканчивать можно?
— Можно.
— Ну, хоть что-то.
* * *
Сторож нашёл тетрадь в клетку. Первые страницы были заняты записями про дрова, какую-то швабру и долг Васьки.
— Середину откройте, — сказал я.
— Васька ещё не отдал.
— Мы его не вычёркиваем.
Сторож успокоился.
Порядок уже приехавших машин пришлось восстанавливать при помощи самих водителей. Самым ранним оказался спящий шофёр ГАЗа. Его разбудили, и он предъявил талон с базы, а заодно сообщил, что сторож помогал ему толкать машину, когда она заглохла у ворот.
Сторож вспомнил.
— Чего ж ты молчал? — возмутился один из спорщиков.
— Так я спал.
Морковь пошла первой после двух машин во дворе. Спорщики получили второй и третий номера. Ни один не был доволен, зато оба согласились, что другого пропускать вперёд нельзя.
Лист с расценками прибили к доске у весовой. Ещё один, с порядком въезда, я повесил у сторожа. Не слишком высоко: водитель должен прочесть, не выходя из кабины.
Тут обнаружилось, что Котов отпустил часть людей завтракать.
— Все вместе? — спросил я.
— Они с утра ничего не ели.
— Я не против еды. Двоих сейчас, двоих потом.
— Ты им сам скажи.
Я подошёл к грузчикам. Те стояли у стены с бумажными свёртками в руках.
— Кто с шести работает?
Двое подняли руки.
— Ешьте. Остальные их сменят через пятнадцать минут.
Один из оставшихся посмотрел на пирожок, потом на меня.
— Остынет.
— Дай сюда, я подержу, — предложил его товарищ с набитым ртом.
Пирожок немедленно спрятали за пазуху.
Работа пошла.
ЗИЛ уехал. Фургон закрыли. Морковный ГАЗ подался к весовой, и его водитель, ещё не совсем проснувшийся, едва не снёс колесом ведро сторожа. Двое грузчиков сняли первые мешки. Батя назвал количество и место, торговец кивнул, сторож скрипнул ручкой в тетради.
Я остался рядом.
Новые порядки хорошо работают первые пять минут. Особенно если начальник смотрит. Потом начальник уходит, и обнаруживается, что тётя одного грузчика, шофёр другого и давний знакомый бригадира по случайности торопятся именно сегодня.
Через полчаса у нас случился первый спор о деньгах.
Торговка потребовала отнести мешки дальше, чем сказала сначала. Грузчик остановился и позвал Батю. Тот уже набрал воздуха для ругани, но я показал на лист. Дополнительную переноску посчитали. Торговка заплатила, объявила всех жуликами и осталась смотреть, чтобы мешки поставили аккуратно.
Это меня устраивало.
Миха закончил ночную машину и подошёл прощаться. Славка Клещ маячил у него за плечом.
— Ты здесь весь день простоишь? — спросил Миха.
— До начала торговли точно.
— Тогда на ящик сядь. Ещё пригодятся ноги.
Он кивнул на ворота.
— И тетрадку не оставляй. У нас одна уже была.
— Куда делась?
— Мокрая стала. Потом потерялась.
Я посмотрел на банку с чаем, стоявшую возле записей.
Сторож проследил за моим взглядом и убрал её на землю.
Миха ушёл. Клещ задержался на секунду.
— Алексей Николаевич, а если человек благодарит после? Ну, за хорошую работу.
— После работы благодарит. Вперёд очереди благодарностью не проезжает.
Славка подумал и побежал за бригадиром.
К восьми во дворе стало теснее. Приехали новые машины, подтянулись торговцы. Из молочного ряда донеслось, что директор завёл у ворот перепись населения. Кто-то принёс табурет, но сесть я ещё не успел.
К калитке подошла Людмила.
— Борис Алексеевич спрашивает, когда вас ждать.
— Что принёс?
— Ничего. Спросил, когда ждать.
— Когда принесёт документы, сообщите.
Она посмотрела на тетрадь, на приколоченный лист, на Котова.
— Это всё за утро?
— Это пока подготовка.
— А к чему?
Во дворе резко просигналили.
Я повернулся.
Через открытые для выезжающей машины ворота втискивался голубой грузовик с яблоками. За кабиной, прямо на ящиках, стоял плотный мужчина в расстёгнутой рубашке. Он махал рукой Котову.
— Толян! Сюда двоих! Живо скинем и уйдём!
Батя отвёл глаза.
— Вот к этому, — сказал я.
* * *
Машина остановилась у навеса. До неё должны были разгружаться ещё четыре.
Человек в рубашке спрыгнул на землю. Из нагрудного кармана торчала расчёска. На мизинце блестело кольцо.
Двое грузчиков уже шли к нему с тележкой.
— Стоп, — сказал я. — Где запись?
Торговец развернулся.
— Какая запись?
— Очередь у ворот.
— А, это. Мы быстро.
— Вижу. Назад, пожалуйста. Сторож запишет.
Он улыбнулся и сделал шаг ко мне, как к человеку, которому сейчас по-свойски объяснят недоразумение.
— Директор, я здесь каждую неделю. Меня все знают. Толян знает. Спроси.
— Фамилия?
— Пахомов. Виктор. У меня яблоко нежное, оно на солнце плывёт.
На грузовике лежал свёрнутый брезент.
— Накройте, пока стоите.
Пахомов посмотрел на Котова.
— Толян, чего у вас тут?
Батя ковырнул ногтем заусенец на тележке.
— Порядок новый.
— Да я слышал. Ладно, ребята, берите.
Один грузчик поставил ногу на колесо.