Голова Шамиля

Но мне было хорошо.

Не радостно - просто хорошо. Как бывает, когда делаешь то, что надо делать, и знаешь куда идёшь, и незачем объяснять себе зачем. Это чувство я не испытывал с тех пор, как меня отправили домой с протезом вместо ноги.

Оказывается, я по нему скучал.

Серый вздохнул у привязи. Сочувственно, что ли.

- Привыкай, - сказал я ему в темноту.

Он не ответил. Уснул, наверное. Умный конь.

Второй день был длиннее первого.

Дорога отошла от Кубани, пошла через степь - открытую, без деревьев, с далёким горизонтом. Ветер тут был другой: прямой, без помех, с запахом горькой травы и чего- то незнакомого - не степного, другого. Я не сразу понял что. Потом понял: горы. Горы были ещё далеко, за горизонтом, но запах их уже шёл впереди.

Я поднял голову и посмотрел на юг.

Ничего не увидел - степь и небо, больше ничего. Но знал, что они там. Знал по карте, по книгам, по тому как менялся воздух. Кавказ. Главный хребет. За хребтом - Грузия и Персия, но это уже другая история.

Моя история - предгорья. Леса. Ущелья. Тропы, по которым ходят люди, знающие их наизусть и не оставляющие следов, которые умеет читать каждый.

Я умею читать другие. Посмотрим что у них.

- Зубов, - сказал Гришка.

- М.

- Ты раньше на линии бывал?

- Нет, - сказал я честно. - Первый раз.

- И я первый, - сказал он. Помолчал. - Говорят, там черкесы каждую ночь лезут.

- Говорят.

- Ты не боишься?

Я подумал.

- Нет, - сказал я.

Гришка посмотрел на меня - оценивающе, с той смесью уважения и недоверия, с которой смотрят на человека, сказавшего что- то неожиданно твёрдое.

- Я тоже не особо, - сказал он наконец. С некоторым усилием.

- Хорошо, - сказал я.

Сидор, до этого молчавший целых пятнадцать минут - рекорд за два дня - немедленно встрял с рассказом про соседа, который ходил на линию три года назад и вернулся. Сосед, по словам Сидора, говорил что там страшно, но терпимо, и кормят нормально, и черкесы хотя и лезут, но не каждую ночь, а через ночь, и то не всегда.

- Успокоил, - сказал Гришка.

Сидор не уловил иронии и продолжил.

На второй ночёвке остановились в открытом поле - станиц поблизости не было, до следующей не дотянули засветло. Развели небольшой огонь, сварили кашу из того что было. Серый пасся на длинном поводе, изредка посматривал на меня с видом лошади, которая в целом довольна жизнью, но оставляет за собой право передумать.

За огнём было хорошо - тихо, темно вокруг, звёзды как вчера. Сидор рассказывал. Гришка слушал. Я смотрел на огонь и думал.

Думал о том, что в Прочном Окопе меня ждут незнакомые люди, и среди них нужно будет встать правильно - не слишком заметно и не слишком незаметно. Новобранец, который ведёт себя как опытный, вызывает подозрения. Опытный, который прячется под новобранца, теряет время. Баланс - вот что нужно.

Думал о том, что знаю финал этой войны, но не знаю деталей. Карты я изучил, хронологию помнил - но горы не читаются по картам. Языки не учатся по книгам. Люди не складываются из биографий.

Думал о Зассе.

Генерал Засс, Григорий Христофорович - реальный человек, жёсткий и умный, немец на русской службе. Штаб- квартира в Прочном Окопе. Головы черкесов на частоколе - его метод, его подпись. Я читал про это и думал: психологическая война, эффективно, жестоко. Здесь буду смотреть на это живое - и придётся иметь своё мнение.

Думал о пластунах.

Пластуны - это то, что мне нужно. Разведка, засады, работа малыми группами в лесу. Моё. Вопрос - как попасть туда из линейного батальона. Показать что умеешь. Не сразу, не в первый день - но скоро.

- Зубов, - сказал Гришка. - Спи. Завтра рано.

- Сплю, - сказал я.

Он не поверил - по голосу слышно. Но не стал уточнять. Умный парень, этот Гришка. Мало говорит, много замечает. Такие в сотне ценятся.

Я лёг на спину, смотрел в звёзды и думал ещё немного. Потом перестал думать. Потом уснул.

Третий день принёс горы.

Они появились утром, на рассвете - я встал раньше других, вышел из- под попоны, оглянулся на юг. И увидел.

Далёкие, синие в рассветном свете, со снегом на вершинах, которые ловили первое солнце раньше, чем оно дошло до степи. Главный Кавказский хребет. Я смотрел на него и не двигался, наверное, минуту.

По книгам я знал что он большой. По картам понимал масштаб. Вживую - это было другое. Не потому что красиво, хотя красиво. Потому что реально. Потому что там, за этими снежными вершинами и лесистыми предгорьями, начиналась война - настоящая, долгая, не позиционная.

Двадцать четыре года.

- Красиво, - сказал сзади Гришка.

Я не ответил. Слово было правильное, но недостаточное.

- Там черкесы, - добавил Гришка.

- Там, - согласился я.

Мы постояли ещё немного. Потом Сидор проснулся и начал рассказывать про завтрак, и момент закончился.

Прочный Окоп показался после полудня.

Я увидел его издалека - высокий правый берег Кубани, вал, частокол по гребню. Флаг над главными воротами. Несколько строений за укреплением - казармы, склады, конюшни, штабное здание. Ничего лишнего. Военная крепость, без украшений.

Потом увидел частокол поближе.

Головы были насажены на колья - несколько штук, в разных местах по гребню. Черкесские, судя по всему - бороды, другие черты. Засохшие, потемневшие. Давние, не вчерашние.

Сидор за моей спиной охнул и замолчал. Впервые за три дня.

Гришка ехал молча, смотрел прямо перед собой.

Я смотрел на частокол и думал: Засс. Это его метод. Психологическое давление - показать горцам, что за Кубанью их не боятся, что смерть их не уважают, что противник хладнокровен и последователен. Работает или нет - другой вопрос. Здесь это норма.

Я живу теперь в этой норме.

У ворот нас остановил часовой - молодой казак, лет двадцати, с ружьём на плече. Потребовал назваться. Мы назвались. Он сверился с какой- то бумагой, кивнул, пропустил.

Мы въехали в крепость.

Внутри было людно.

Осень - время, когда экспедиционные отряды возвращались с летних кампаний на зимние квартиры. Прочный Окоп был одним из главных сборных пунктов правого фланга. Во дворе стояли кони, лежали тюки, горели несколько костров. Казаки - разные, из разных мест, с разными лицами. Говор смешанный: малорусский, русский, что- то ещё - я не сразу разобрал.

Нас направили к сотенному писарю - записаться, получить назначение.

Писарь сидел в небольшой каморке при штабном здании. Лысый, с чернильными пятнами на пальцах, с видом человека, которого утомили все на свете ещё лет десять назад. Записал нас быстро, выдал бумаги, сказал где разместиться и когда явиться на смотр.

- Зубов, - сказал он, не поднимая глаз. - Кубанский линейный, первая сотня.

- Да.

- Урядник Демьяненко. Найдёшь у третьей казармы.

- Понял.

- Свободен.

Я вышел.

Третья казарма стояла в дальнем углу крепости - длинная, низкая, с маленькими окнами. У входа сидело несколько человек, курили. Я подошёл.

- Демьяненко здесь?

Один из сидящих поднял голову. Лет тридцати пяти - сорока, с широким лицом, тёмными усами и глазами, в которых читалось всё сразу: кто ты такой, зачем пришёл, что умеешь, и почему я должен об этом заботиться.

- Я Демьяненко, - сказал он. - Ты Зубов?

- Зубов.

- Новобранец?

- Первый год.

Он посмотрел на меня - долго, методично, сверху вниз и снизу вверх. Я стоял спокойно. Не тянулся, не сутулился. Смотрел ему в лицо - не вызывающе, просто ровно.

- Откуда? - спросил он наконец.

- Прочноокопская.

- Отец служил?

- Урядник. Погиб в тридцать седьмом.

Демьяненко кивнул. Что- то в этом кивке изменилось - не потеплело, но сдвинулось. На полтона.

- Коня поставь к коновязи за казармой, - сказал он. - Место возьми внутри, где свободно. Смотр завтра утром.

- Понял.

Я взял Серого под уздцы и пошёл за казарму.

- Зубов, - сказал Демьяненко в спину.

Я обернулся.

- Шашка чья? - кивнул на мой пояс.

- Сабля казённая, - сказал я. - Шашки пока нет.

Он посмотрел на саблю. Что- то отметил про себя. Ничего не сказал.

Я пошёл дальше.

У коновязи уже стояло несколько лошадей. Рядом, привязывая своего гнедого, возился казак - молодой, моложе меня на вид, круглолицый, с выражением человека, которому хорошо везде и всегда.

- О, сосед! - сказал он, увидев меня. - Охримченко Микола. Откуда?

- Зубов. Прочноокопская.

- А я темижбекский. Ты сегодня приехал?

- Час назад.

- И я час назад. - Он привязал коня, выпрямился, протянул руку. - Демьяненко уже видел?

- Видел.

- Ну и как он тебе?

- Нормально.

Охримченко засмеялся - открыто, без причины, просто так.

- Нормально, - повторил он. - Ты первый, кто так говорит. Все остальные говорят «строгий» или молчат.

- Строгий тоже, - сказал я.

- Ага, - согласился Охримченко. - Но нормально. Ты правильно сказал.

Серый у коновязи покосился на гнедого Охримченко. Гнедой покосился в ответ. Они явно нашли общий язык - или решили пока не выяснять отношения.

- Пойдём внутрь, - сказал Охримченко. - Там ещё двое наших - татарин один и степной, я не разобрал кто. Места есть.

Я привязал Серого и пошёл следом.

Татарин и степняк. Интересно.

В казарме пахло деревом, дымом и людьми - запах любого военного жилья в любое время, видимо. Нары в два яруса, несколько лавок, печь в углу. Народу немного - большинство ещё во дворе. В дальнем углу сидели двое.

Первый - жилистый, смуглый, с чёрными прямыми волосами и спокойными тёмными глазами. Сидел прямо, не облокачиваясь. Смотрел на нас - без настороженности, без приветливости. Просто смотрел.

Второй - чуть старше, с широкими скулами и узкими глазами, в которых читалась та же спокойная оценка. Что- то перебирал в небольшом мешке, не поднимая головы.

- Охримченко, - сказал Охримченко, показывая на себя. - Микола. Темижбекская.

- Зубов, - сказал я. - Прочноокопская.

Жилистый посмотрел на меня.

- Ибрагимов, - сказал он. - Иосиф. - Пауза. - Юсуп.

Второй поднял наконец голову от мешка.

- Касымов, - сказал он. - Николай. - Ещё пауза. - Нурлан.

- Зубов, - повторил я. - Сергей. - И поймал себя. - Фёдор.

Никто не заметил. Охримченко уже искал место на нарах и что- то рассказывал про дорогу. Ибрагимов - Юсуп - смотрел на меня с лёгким интересом. Нурлан снова опустил глаза к своему мешку.

Я выбрал место у стены, положил суму, сел.

Мы были в одной казарме. Завтра утром - смотр. Послезавтра - служба.

Началось.

Вечером я вышел во двор.

Прочный Окоп на закате выглядел иначе, чем днём. Тише. Костры горели ровно, без суеты. Кубань внизу блестела последним светом. Горы на юге потемнели, слились с небом - только снег на вершинах ещё светился, розовый, нереальный.

Я стоял у частокола и смотрел на горы.

Где- то там - Шамиль. Пока ещё не тот Шамиль из учебников, не имам с портрета. Пока ещё просто умный и жёсткий противник, набирающий силу. 1840 год - он только начинает. У него впереди пик могущества, потом постепенное сжатие, потом Гуниб в 1859- м.

Я знал это всё. Знал как закончится.

Но знание финала не даёт знания дороги. Дорога - это завтрашний смотр, и Демьяненко с его тяжёлым взглядом, и Нурлан с его молчанием, и Юсуп с его внимательными глазами. Дорога - это горы, в которые я ещё не входил. Это лес, где следы читаются не так, как в степи. Это ружьё, которое даёт осечку в сырость. Это шашка, которую я ещё не заслужил.

Рядом со мной остановился кто- то - я почувствовал прежде чем услышал. Шаги лёгкие, без лишнего звука.

Нурлан.

Встал у частокола в двух шагах. Смотрел на горы.

Мы постояли молча минуты три.

- Ты раньше видел? - спросил он наконец.

- Нет, - сказал я. - Первый раз.

Он кивнул. Помолчал.

- Красиво, - сказал он.

- Да, - согласился я.

- И опасно.

- Это обычно вместе.

Нурлан посмотрел на меня - коротко, боковым взглядом. Что- то в этом взгляде было - не оценка, другое. Как будто слова ему понравились, но он не привык это показывать.

Он ушёл так же тихо, как пришёл.

Я постоял ещё немного. Потом тоже пошёл в казарму.

Завтра - смотр. Демьяненко будет смотреть. Все будут смотреть.

Ничего. Пусть смотрят.