Голова Шамиля

Глава 1

Глава 1

Карта висела на стене уже три года.

Я купил её на аукционе в Москве, ещё до СВО, когда деньги водились и было время на глупости. Литография 1843 года, «Карта Кавказской линии и сопредельных земель», потрёпанная по краям, с бурыми пятнами в правом нижнем углу - не кровь, просто вода, уверял продавец. Я ему верил. Карта была хорошая: чёткая, подробная, с обозначением всех постов, редутов и крепостей правого фланга. Прочноокопская стояла на своём месте - маленький кружок на правом берегу Кубани, аккуратная надпись вязью.

Три года я на неё смотрел. Сначала просто так. Потом с интересом. Потом как на что- то личное.

Личным оно стало после того, как я нашёл в семейном архиве - точнее, в картонной коробке из- под сапог, которую мать хранила на антресолях - пожелтевшую справку о прохождении службы. Фёдор Архипович Зубов, Кубанский линейный батальон, 1840–1864 годы. Звание при выходе в отставку - полковник.

Я тогда сел на пол прямо в коридоре с этой бумажкой в руках.

Полковник. Как я – недаром дед, полковник Красной армии, шутил, что в роду у нас ни одного генерала. Я тогда спросил – не обидно ли? Дед улыбнулся и ответил, что почетно: значит, в роду все воевали, а не штаны в штабе просиживали. Я вот довоевался до протеза вместо левой ноги и полной служебной непригодности.

Жена Ирина потом долго объясняла, что совпадение звания и снаряд, который не дал мне дослужиться до генерала и нарушить семейную традицию - это просто совпадение, и незачем делать из этого родовое проклятие. Она права. Она всегда права в таких вещах. Именно поэтому мы прожили вместе двадцать три года - она умела быть правой без торжества в голосе.

Нога перестала болеть примерно к марту. Протез был немецкий, хороший - лучше, чем я ожидал от военной медицины. Я научился ходить почти без хромоты, потом без трости, потом без паузы перед лестницей. Тело приспосабливается. Тело вообще умеет то, что голова запрещает.

Голова не приспосабливалась никак.

Не к тишине. Не к тому, что в восемь утра не надо никуда. Не к тому, что Ирина перестала ждать и теперь просто была рядом - что оказалось, как ни странно, труднее. Я ходил по квартире, смотрел в окно на краснодарские крыши, пил кофе, читал. Всё это я умел делать физически. Внутри при этом было как в брошенном блокпосте: стены стоят, крыша есть, а жить некому.

В октябре Ирина уехала к дочери в Москву на две недели. Дочь ждала второго ребёнка. Я сказал - езжай, всё хорошо. Она уехала. Всё было хорошо.

Я достал коробку из- под сапог, книги про Кавказскую войну, которые покупал последние два года, и разложил всё это на столе в кабинете рядом с картой.

Фёдор Архипович Зубов. Двадцать четыре года на Кавказской линии. Вышел в отставку полковником в 1864- м, когда война закончилась. До этого - урядник, хорунжий, сотник, есаул. Всё по делу, без прыжков. Человек воевал.

В семье про него говорили мало и коротко: воевал, выслужился, вернулся, завёл детей. Я листал книги и думал, что было бы неплохо - вот так, двадцать четыре года в горах. Настоящая война, не позиционная. Каждый день - лес, следы, засады, рейды. Противник умный, злой, знающий свою землю. Никаких брифингов в пять утра про «стабилизацию обстановки на отдельных участках». Просто работа.

Потом подумал, что это, наверное, нездоровая мысль для человека пятидесяти двух лет с протезом.

Потом подумал, что здоровье тут ни при чём.

Ирина была в Москве. Часы показывали половину второго ночи. За окном шёл дождь - тихий, краснодарский, не такой как в горах. Я сидел перед картой, перед книгой, перед справкой о прохождении службы Фёдора Архиповича Зубова, и думал: каким же ты был, Федька. Девятнадцать лет, станица Прочноокопская, осень 1840 года. Ещё ничего не умеешь по- настоящему. Ещё впереди двадцать четыре года.

Должно быть, я заснул прямо в кресле.

Потому что следующее, что я помню - был запах.

Не кофе, не бумага, не краснодарский дождь. Дым. Дерево. Что- то животное, тёплое, живое - навоз или сено, или и то и другое сразу. И ещё - земля. Земля с запахом, которого в городе не бывает.

Я открыл глаза.

Потолок был низкий. Брёвна. Между брёвнами - пакля, кое- где выпавшая. Одно маленькое окно с мутным стеклом, за которым начинался рассвет. Я лежал на чём- то твёрдом, накрытый чем- то тяжёлым. Что- то подсказало – овчина.

Первая мысль была спокойная и деловая: что- то не так.

Вторая мысль была тоже спокойная: надо понять, что именно.

Разведчик в голове включился раньше, чем остальное. Лежу. Дышу ровно. Слышу: за стеной - петух. Корова. Дальше - ещё петухи, много. Деревня или станица. Тишина без машин, без гула, без фона цивилизации, который есть всегда и который замечаешь только когда его нет.

И тут случилось странное.

Не мысль - скорее ощущение, как когда слышишь чужой язык и вдруг понимаешь слово. Просто знаешь - и всё, без усилия, без перевода. Дед зовут Архип. Мать - Матрёна. Жена - Аксинья, замужем меньше года. Конь во дворе - Серый, мерин, норовит влево. Изба своя, не съёмная, отец построил до того как погиб в рейде в тридцать седьмом.

Это была не моя память. У меня не было деда Архипа и жены Аксиньи. У меня была Ирина в Москве у дочери и карта на стене в Краснодаре.

Но знание сидело в голове так же плотно и уверенно, как сидит знание собственного имени. Не вспомнилось - просто было. Как будто кто- то другой жил в этом теле до меня и оставил всё на своих местах - имена, голоса, запахи, привычки - а сам ушёл. Быстро и без предупреждения.

Я подумал: Фёдор.

Подумал - и почувствовал что- то нехорошее внизу живота. Не страх. Просто нехорошее.

Я пошевелил пальцами.

Пальцы двигались - все десять. Потом - ноги.

Обе.

Это меня остановило.

Я лежал и смотрел в потолок с паклей между брёвен и чувствовал обе ноги. Левую - как обычно. Правую - тоже как обычно, то есть так, как она не чувствовалась уже несколько месяцев, потому что её не было ниже колена.

Она была.

Я медленно сел.

Тело отозвалось - молодо, без утреннего скрипа в пояснице, без привычного усилия с правой стороны. Просто сел. Откинул овчину. Посмотрел на ноги.

Обе были на месте. Обе - в портах из грубого серого сукна, заправленных в шерстяные чулки. Ноги были молодые - не мои. То есть мои, но не те. Тонкие в щиколотке, без той въевшейся усталости, которая накапливается в мышцах после сорока лет нагрузок.

Я поднял руки. Посмотрел.

Руки тоже были молодые. Правильные руки - рабочие, с мозолями, но мозоли не мои. Другой характер. Левая немного грубее правой - значит, левша или тренировался с левой. Я провёл пальцами по лицу: щёки гладкие, почти без щетины. Скулы высокие. Нос - не мой нос.

Я был кем- то другим.

Спокойствие держалось ещё секунд десять. Потом я встал, сделал четыре шага к стене, упёрся в неё ладонями и просто подышал.

Три войны. Две контузии. Один протез. Нервная система закалённая - я не паниковал даже тогда, когда надо было паниковать. Сейчас тоже не запаникую. Просто нужно понять, что происходит.

Запах правильный для 19 века - это я уже мог сказать уверенно. Читал достаточно, чтобы знать: так пахло тогда. Потолок, окно, овчина, порты из сукна - всё правильно. За стеной петухи и коровы - станица, раннее утро. Я в теле молодого человека лет восемнадцати- двадцати, который только что спал под овчиной.

Вариант первый: я сошёл с ума. Возможно. Проверить сложно изнутри.

Вариант второй: я умер и это что- то загробное. Маловероятно - слишком конкретно для загробного.

Вариант третий: я каким- то образом оказался в 1840 году в теле человека, которого по всем признакам звали Фёдор Архипович Зубов.

Вариант третий был невозможным. Но запах кизяка и отсутствующий городской фон говорили именно за него.

Я развернулся.

Комната была небольшой - четыре на пять шагов, если мерить честно. Печь в углу, ещё тёплая. Стол, две лавки. Рушники на стенах - вышитые, белые с красным. В другом углу - сундук, окованный железом. У окна - веретено на лавке, недоделанная работа.

И в дверях стояла девушка.

Она вошла беззвучно - или я не услышал, потому что думал. Молодая, моложе двадцати. Тёмные волосы убраны под повойник. Глаза карие, серьёзные. В руках - глиняный кувшин, наверное с водой. Она смотрела на меня и в её взгляде было то, что я видел в глазах моей Ирины. Нежность. Привычная, домашняя, и оттого еще более ценная.

- Проснулся, - сказала она.

Не вопрос - утверждение. Негромко. Я открыл рот. Закрыл. Подумал и согласился:

- Проснулся.

Голос вышел чужой - молодой, чуть выше моего привычного, без той хрипотцы, которая появляется после сорока. Но говорил я сам. Язык знал слова.

Девушка поставила кувшин на стол. Подошла ближе - посмотрела мне в лицо внимательно, как смотрят на человека после болезни.

- Бледный, - сказала она. - Сегодня едешь?

- Сегодня, - сказал я.

Она кивнула. Отвернулась к печи.

Я смотрел ей в спину и в голове у меня ворочалась одна мысль, которую я гнал, но она возвращалась. Медленная, тяжёлая, как жёрнов.

Если я - Фёдор Зубов. Если это 1840 год. Если это его жена, которой ему было девятнадцать лет, и они только что поженились - то эта девушка с тёмными волосами и кувшином воды, которая смотрит на меня с нежностью и говорит «проснулся» тем голосом, которым говорят только с человеком, которого любят…

Это моя прабабка.

Моя прабабка в шести коленах.

Я отвернулся к стене. Стена была надёжная, бревенчатая, ни в чём не виноватая. Я смотрел на неё и думал о холодной воде, о горах, о боевом уставе пластунских команд - о чём угодно, кроме того, о чём думать не следовало.

В углу висело зеркало - небольшое, тёмное от времени, в деревянной раме. Я посмотрел на него. Потом отвёл взгляд.

Пока рано. Успею.

- Аксинья, - позвал я.

Она обернулась.

- Мать уже встала?

- Встала, - сказала она. Помолчала. - Ругается.

- На что?

- На меня, - сказала Аксинья просто, без жалобы. - Как обычно.

Я кивнул. Это я понял без объяснений.

За окном петухи орали вразнобой, корова требовала чего- то своего, и где- то дальше по станице уже гремело ведро - кто- то шёл к колодцу. Утро в Прочноокопской, осень 1840 года, разворачивалось без спроса и без паузы.

Я жил теперь в нём.

И надо было понять, что с этим делать - желательно до того, как войдёт мать.

Она появилась через две минуты, и я все понял про Матрёну Зубову задолго до того как увидел: шаги тяжёлые, уверенные, хозяйские - человек, который знает где его место и не сомневается в этом знании. Так ходят люди, которые привыкли, что их слушают. Помимо ее шагов, слышал я звуки и снаружи – шаги, скрипы и кряхтенье.

Мать вошла, окинула меня взглядом - быстрым, оценивающим - и сразу переключилась на Аксинью.

- Каша готова? - спросила она.

- Почти, - сказала Аксинья.

- «Почти» - не готова, - сказала мать. - Он едет сегодня. Поесть надо нормально.

Аксинья ничего не ответила. Помешала в котелке.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал то, чего не ожидал: не раздражение, не жалость к Аксинье - а профессиональный интерес. Как будто разбирал позиции противника. Матрёна давила не со злости - это была привычка, система, воздух в котором она дышала. Невестка - это должность, и должность эта по умолчанию ниже. Не потому, что Аксинья плохая. Просто порядок.

В 2025 году я бы знал, что сказать. Здесь - нельзя. Фёдор Зубов, девятнадцать лет, первые месяцы брака, не встрял бы. Значит и я не встряну.

Пока.

- Мам, - сказал я.

Мать посмотрела на меня.

- А че там? – кивнул на окно.

- Дед встал, - ответила она. - Во дворе сидит. Тебя ждёт.

Я кивнул и пошёл во двор.

Архип Никитич Зубов сидел на завалинке и смотрел на реку - Кубань отсюда была видна полоской между плетнями, блестела в раннем свете. Дед был старый - лет семидесяти, может больше - маленький, сухой, с руками как корни. Но сидел прямо. Таких стариков я видел раньше: они сгибаются только в гробу.

Я подошёл. Сел рядом.

Он не сказал ничего. Я тоже.

Мы сидели и смотрели на Кубань. Петухи постепенно успокоились. По улице прошла женщина с коромыслом - кивнула нам, мы кивнули. Где- то в глубине двора Серый - мерин, средней паршивости конь, которого мне описала память тела ещё до того, как я его увидел - переступал копытами и недовольно фыркал. Он всегда фыркал. Я уже это знал, хотя не знал откуда.

- Едешь, - сказал Архип наконец. Не спрашивал.

- Еду.

Он кивнул медленно.

- Отец твой, - сказал он, - в двадцать два первый раз пошёл в рейд за Кубань. До этого - кордон, посты. Обычная служба. В рейде и стал казаком. Не раньше.

Я слушал.

- Ты едешь в девятнадцать, - сказал Архип. - Раньше него.

- Да.

- Это не лучше и не хуже, - сказал дед. - Просто раньше.

Помолчал. Встал - медленно, с усилием - и ушёл в дом. Через минуту вернулся. В руках у него было что- то завёрнутое в тряпицу.

Он развернул.

Шашка была хорошая. Сразу видно - горская работа, не казённая: клинок чуть изогнутый, рукоять тёмного дерева, на гарде серебряная насечка. Такие вещи не покупают - берут. Я видел подобное в музеях и на аукционах. Живой инструмент, не экспонат.

Архип держал её горизонтально, на вытянутых руках. Смотрел на меня.

Я смотрел на него.

Пауза длилась долго. Я считал про себя - восемь секунд, десять, двенадцать.

Потом он опустил руки. Завернул шашку обратно в тряпицу.

- Не заслужил, - сказал он ровно. Без жестокости, без объяснений. Просто констатация.

Я кивнул.

- Понимаю.

Дед посмотрел на меня - долго, странно. Как будто услышал что- то в двух этих словах. В том, как я их сказал. Фёдор Зубов, девятнадцать лет, должен был, наверное, обидеться. Или промолчать с опущенной головой. Не сказать «понимаю» таким голосом.

Архип ничего больше не сказал. Пошёл обратно в дом.

Я остался на завалинке.

За спиной из избы доносился голос Матрёны - она объясняла Аксинье что- то про сборы, методично и непрерывно. Серый во дворе фыркнул особенно выразительно, как будто тоже имел мнение.

Я смотрел на Кубань.

В голове у меня укладывалось медленно, как осадок в мутной воде. Факты. Только факты, остальное потом.

Первое: я в теле Фёдора Зубова. Тело молодое, здоровое, обе ноги. Память тела дала мне язык, имена, базовые навыки - я знал как зовут лошадь, знал голос матери, знал имя жены. Остальное - моё.

Второе: сегодня Фёдор уходит на службу. Значит и я ухожу.

Третье: Фёдор больше нет.

Это третье я думал последним, потому что оно было тяжелее первых двух. Мальчишке было девятнадцать лет. Он не выбирал. Он просто был - и перестал быть, потому что я заснул в кресле перед картой.

Я сидел на завалинке в Прочноокопской, осень 1840 года, и мне было не по себе от этого. Не страшно - мне вообще редко бывало страшно в обычном смысле. Просто не по себе. Как после контузии, когда голова работает, а тело чужое.

Только сейчас наоборот.

Тело моё. Голова тоже моя. А вот всё вокруг - чужое.

Пока.

Из сеней вышла Аксинья с миской. Поставила рядом - каша, хлеб, кусок сала. Ничего не сказала. Постояла секунду и ушла обратно.

Я посмотрел на еду.

Потом - на Кубань.

Потом достал из памяти всё, что знал про Кавказскую войну, про Прочноокопскую, про правый фланг, про Засса, про пластунов, про то как это всё закончится в 1864- м. Двадцать четыре года. Шамиль возьмут в плен в 1859- м. Черкесское сопротивление сломят к 1864- му. Я знал финал, знал ключевые точки, знал имена.

Это было моим единственным преимуществом.

Всё остальное надо было нарабатывать заново. Язык - уже есть, спасибо телу. Конь, шашка, кремнёвое ружьё - разберусь. Уставы, чины, кто кому кланяется и почему - выучу. Горы - увижу сам.

Я взял хлеб. Откусил.

Хлеб был тяжёлый, ржаной, с кислинкой - такой не продают в краснодарских магазинах. Хороший хлеб.

- Зубов! - позвала мать из- за двери. - Снаряжение смотрел?

- Смотрел, - ответил я.

- Ружьё смазал?

- Смазал.

Я не смазывал. Но разберусь.

Серый во дворе фыркнул ещё раз - презрительно, на этот раз явно в мой адрес. Я оглянулся на него. Он смотрел на меня маленькими умными глазами и жевал что- то.

- Привыкай, - сказал я ему вполголоса.

Он отвернулся.

Счёт пока был явно не в мою пользу.

Сборы заняли полдня.

Мать командовала ими как опытный старшина перед выходом - методично, без суеты, без лишних слов. В суму шло: смена белья, две рубахи - нижняя, вышитая Аксиньей по вороту красными нитками, и верхняя, рабочая. Войлочная подстилка, она же постель в походе. Котелок. Огниво и трут. Кусок сала в тряпице, хлеб на три дня, пара луковиц. Моток верёвки. Игла с нитками - мать сунула молча, не глядя на Аксинью, как будто это само собой разумелось.

Аксинья укладывала рубахи. Матрёна стояла рядом и смотрела как она укладывает.

- Не так, - сказала мать.

Аксинья переложила.

- Вот так правильно, - сказала мать. Ушла за котелком.

Я наблюдал всё это через открытую дверь, стоя во дворе с кремнёвым ружьём в руках - чистил замок, изучал устройство. Ружьё было длинное, тяжёлое, с азиатским прикладом - казённая вещь, не своя. Кремнёвый замок я видел раньше только в музеях. Здесь - живой, рабочий, требующий обслуживания.

Рядом стоял подсох - короткое копьё с сучковатым древком. Я уже разобрался зачем: при стрельбе - воткнуть в землю, ствол на сучок. Самодельные сошки.

Кинжал - дедов, настоящий, хороший - висел на поясе. Это была единственная вещь в моём снаряжении, которая вызывала уважение без оговорок.

Армейская сабля в кожаных ножнах - штамповка, ничего особенного - висела рядом. Баланс так себе. Привыкну.

- Федька, - сказала мать от двери. - Иди есть.

Я пошёл.

За столом сидели все трое: мать во главе, Архип у окна, Аксинья у печи - ближе всего к выходу, дальше всего от центра. Я сел напротив деда.

Ели молча. Так едят перед дорогой - серьёзно, не торопясь. Щи были наваристые. Хлеб тот же, тяжёлый. Я ел и думал, что последний раз ел вот так - молча, за общим столом, перед чем- то важным - было перед первым выходом, в девяносто девятом, в Дагестане. Тогда тоже никто особенно не разговаривал.

- Слушай старших, - сказала мать наконец. - Не лезь вперёд без надобности.

- Хорошо.

- В карты не играй. Пьяным на посту не стой.

- Я знаю.

Мать посмотрела на меня. Что- то в моём голосе её остановило.

- Знаешь, - повторила она. - Ладно.

Архип жевал молча и в разговор не вступал. Аксинья подлила мне щей - я поймал её взгляд на секунду и сразу отвёл. Смотрел в стол. Там было безопаснее.

После обеда мать ушла в огород. Архип вышел на завалинку. Мы с Аксиньей остались в избе вдвоём на три минуты - пока я застёгивал суму.

Она стояла у стола и не уходила.

Я возился с ремнём сумы и старательно думал о кремнёвом замке, о подсохе, о дороге на Прочный Окоп. Я думал о Кубанской кордонной линии, о Зассе, о том сколько часов пешим ходом от станицы до крепости. Я думал обо всём кроме того, что она стояла в трёх шагах от меня и ждала.

- Федь, - сказала она.

- М?

- Ты другой стал, - сказала она.

Я остановился.

- С какой поры? - спросил я осторожно.

- Сегодня утром, - сказала она. - Проснулся другой.

Я помолчал. Застегнул ремень.

- Это служба таким делает, - сказал я. - Заранее.

Она не ответила. Когда я поднял голову - она смотрела на меня внимательно, без тревоги, без упрёка. Просто смотрела. Как смотрят на человека, которого хорошо знают и вдруг замечают в нём что- то новое - и пока не решили как к этому относиться.

Умная девочка, подумал я. Зря не спрашивает - не потому, что не заметила, а потому что решила подождать.

- Возвращайся, - сказала она наконец.

- Вернусь.

Она кивнула. Взяла полотенце с лавки и ушла на двор.

Я стоял посередине избы с сумой в руке и смотрел на зеркало в углу. Рушник всё ещё висел на нём - она повесила сама, я не просил.

Когда- нибудь сниму. Не сейчас.

Выехали в полдень.

Нас было трое: я, двое станичников - Гришка Беленко и ещё один, Сидор, который сразу начал рассказывать что- то про соседскую корову и не останавливался. Гришка ехал молча и изредка кивал. Я ехал молча и думал.

Серый шёл ровно - это меня удивило. На завалинке он косил злым глазом и норовил прикусить мне руку при каждом удобном случае. В пути успокоился. Может, тоже ехал первый раз - и решил пока не выпендриваться.

Дорога шла вдоль Кубани - пыльная, колейная, разбитая колёсами. Осень стояла сухая и тёплая, трава по краям пожелтела, но не высохла. Небо было высокое, чистое. Степь пахла так, как степь пахнет только здесь - полынью, землёй, чем- то ещё неуловимым.

Я слушал, как Сидор рассказывает про корову, и думал: вот оно. Началось.

Двадцать четыре года. Война, которую я знал по книгам и картам - теперь стала той дорогой под копытами Серого. Засс, которого я знал как исторического персонажа - теперь был живым человеком в крепости, куда я ехал. Горцы, которые в книгах были «противником» - теперь были где- то в тех лесах, за рекой, и совсем не читали те же книги.

Это была настоящая война. Не позиционная. Лес, следы, засады, рейды.

Серый подо мной фыркнул - на этот раз, кажется, одобрительно.

Я поправил ружьё за спиной и поехал дальше.

Глава 2

Глава 2

За первый час Сидор успел рассказать про корову, про мельника, про жену мельника, про соседа жены мельника и про какой- то спор о меже, который тянулся уже третий год и, судя по интонации, должен был тянуться ещё столько же. Гришка Беленко ехал рядом и изредка кивал - с тем выражением человека, который давно перестал слушать и просто обозначает присутствие.

Я ехал позади них и думал.

Не о корове и не о меже. О том, что впереди - три дня дороги, потом Прочный Окоп, потом сборный пункт, потом люди, которых я не знаю, и служба, которую я знаю только по книгам. Книги - это одно. Живые люди в реальном времени - другое. Разница примерно как между картой местности и самой местностью.

Дорога шла вдоль Кубани - пыльная, разбитая, с глубокими колеями от телег. По левую руку река блестела сквозь камыши, по правую тянулась степь - жёлтая уже, осенняя, с редкими купами деревьев у горизонта. Небо было высокое и чистое, без единого облака. Солнце ещё грело, но без летней злости - мягко, по- осеннему.

Серый шёл ровно.

Это продолжало меня удивлять. Во дворе он был склочный, норовистый, с явными претензиями к мирозданию. В пути - деловой и спокойный. Как будто работа отдельно, характер отдельно. Я его понимал.

- Зубов, - сказал вдруг Гришка, не оборачиваясь.

- М.

- Ты в каком батальоне?

- Кубанском линейном.

- А, - сказал Гришка. - Мы тоже. Сидор - тоже.

- Значит, вместе едем.

- Значит, вместе, - согласился Гришка.

Это исчерпало его интерес к разговору. Он замолчал. Сидор немедленно заполнил образовавшуюся тишину продолжением истории про мельника - оказывается, у мельника был ещё и брат, и брат тоже имел отношение к спору о меже.

Я слушал и думал о том, что язык 1840- х у меня работает нормально - говорю правильно, понимаю всё. Но есть нюансы. Некоторые обороты у Сидора я ловил с секундной задержкой. Некоторые слова память тела давала быстрее, чем голова успевала их осмыслить. Это надо было отслеживать - пока не станет автоматическим.

Ещё - темп речи. Здесь говорили медленнее, чем я привык. С паузами. Без торопливости, которая в моём времени стала нормой. Я уже дважды начинал фразу быстрее, чем следовало, и оба раза притормаживал в середине.

Мелочи. Но мелочи, на которых прокалываются.

К вечеру первого дня добрались до небольшой станицы - Гришка назвал её Темижбекской, я запомнил. Переночевали у какого- то дальнего родственника Сидора - тот принял без лишних слов, накормил, выделил место в сарае рядом с лошадьми.

Сарай был тёплый, пах сеном и навозом. Серый устроился у своей привязи с видом существа, которое наконец попало в нормальные условия. Я лёг на сено и уставился в темноту.

Гришка засыпал быстро - три минуты, и уже ровно дышал. Сидор ещё немного поговорил сам с собой про мельника, потом тоже затих.

Я не спал.

Лежал и думал о том, что за сегодняшний день ничего особенного не произошло. Дорога, разговор ни о чём, ночлег. Жизнь девятнадцатилетнего казака, уходящего на службу. Обычная, негероическая, без засад и рейдов - просто пыль под копытами и история про мельника.