Крылья есть - будем жить!

Глава 4

Глава 4. Чайка

Утро выдалось ясным, что для Сталинградской осени было скорее исключением, чем правилом, и Гуляев, воспользовавшись погодой, устроил Пламеневу нечто вроде внеплановой лекции по матчасти, пока техники готовили машины к вылету.

— Ты пойми одну вещь про свою «Чайку», — сказал он, похлопывая ладонью по обшивке крыла с той фамильярностью, с какой обращаются с норовистой, но привычной лошадью. — Как истребитель она уже устарела года три назад, немцы её на «мессершмиттах» щёлкают, если дать себя догнать по прямой. Но как штурмовик — машина живучая, прощает ошибки. Двойное крыло, маленькая нагрузка на плоскость — крутится так, что новые истребители иногда сами в свечку срываются, пытаясь её на вираже достать.

— А вооружение? — спросил Пламенев, хотя уже примерно знал ответ — знание пришло вместе со «слиянием», но послушать живого человека было полезнее, чем перебирать чужую память.

— РС-82 под крыльями, — Гуляев кивнул на направляющие, — реактивные снаряды, для наземных целей самое то, если попадёшь. Бомб до двухсот килограммов возьмёт, смотря как загрузить. Пулемёты — тоже ничего, но по бронетехнике слабоваты, там только по колёсам да по расчётам разгонять.

— А слабое место?

— Скорость, — Гуляев не стал скрывать очевидное. — Уйти от истребителя на прямой не сможет никогда, не для того машина строена. Вся надежда — на манёвр и на высоту, с которой заходишь. Возьмёшь высоту с запасом — есть время сманеврировать, если что. Пойдёшь низко и прямо — тебя щёлкнут раньше, чем поймёшь, что случилось.

Он похлопал крыло ещё раз, будто одобряя собственную характеристику, и отошёл проверять подвеску реактивных снарядов на соседней машине, но обернулся ещё раз через плечо.

— Да, и вот ещё что, — добавил он, будто вспомнив что-то важное. — Фонарь кабины не закрывай без крайней необходимости, даже если холодно. Знаю, знаю, — он поднял руку, предупреждая возражение, которого Пламенев и не думал произносить, — все новички жалуются на ветер. А обзор дороже комфорта, особенно когда истребители работают. Прозевал заход из-за закрытого фонаря — костей потом не соберёшь.

— Понял, — ответил Пламенев.

— Опять же, — Гуляев прищурился, разглядывая его с тем же профессиональным вниманием, с каким разглядывал бы приборную панель, — я смотрю, ты и без напоминаний, кажется, всё это уже знаешь. Не по годам соображаешь, братец. Тебе бы в другое время повезло — в мирной жизни лет через десять хорошим инструктором бы стал.

Он не стал дожидаться ответа, просто махнул рукой и отошёл, оставив Пламенева наедине с этим неожиданно точным замечанием, за которым, впрочем, никто и не думал искать второе дно.

Перед вылетом Дегтярёв собрал группу коротким инструктажем — не тем развёрнутым разбором правил, что он уже дал Пламеневу после первого дня, а конкретной постановкой задачи под конкретную цель.

— Заходим с юго-востока, — сказал он, водя карандашом по разложенной на ящике карте. — Солнце сейчас там, значит заход с той стороны — расчётчикам внизу труднее целиться против света. Идём плотным строем до цели, растягиваемся только на боевом курсе. Помните, что я говорил про количество заходов, — он поднял взгляд, обвёл группу коротким, тяжёлым взглядом, — и не повторяю это каждый раз для тех, кто уже слышал. У кого в голове не отложилось — обращайтесь к Судакову, у него теперь после разговора со мной должно было отложиться крепче прежнего.

Кто-то из группы издал короткий смешок — судя по всему, история про разбор с Судаковым уже стала известна если не всем, то многим.

— Сегодня ожидается прикрытие с воздуха, — продолжил Дегтярёв. — Разведка докладывает про истребители в этом квадрате. Если завяжется бой — не геройствуйте, «Чайка» не для дуэлей строена, крутитесь, тяните время, ждите, пока свои подоспеют или немцы горючее пожгут. Задача — довезти группу назад в полном составе, а не сбить рекордное число мессеров. Вопросы?

Вопросов не было. Группа разошлась по машинам.

Первую половину маршрута прошли спокойно — облачность стояла высокая, видимость хорошая, никакого противодействия с земли. Пламенев держал строй, привычно проверяя показания приборов по кругу — высота, скорость, обороты, топливо, снова высота, — и Гаранин отмечал про себя, что этот цикл проверок стал уже частью новой, объединённой памяти, не принадлежащей больше только одному из них.

Тревога пришла по радио резко, без предупреждения:

— Истребители, слева выше, атакуют!

Пламенев вскинул голову — три силуэта заходили сверху слева, острые, стремительные, узнаваемые даже издалека по характерному очертанию крыла: «мессершмитты», немецкие истребители, о которых предупреждал Дегтярёв.

Строй рассыпался мгновенно — каждый пилот бросил машину в свой манёвр, не дожидаясь команды, потому что команду в такой ситуации отдавать было уже некогда. Один из немцев зашёл в хвост машине справа от Пламенева, дал короткую очередь — трассы прошли мимо, но достаточно близко, чтобы советский пилот рванул свою «Чайку» в резкий вираж, уходя из-под удара.

Гаранин почувствовал, как тело реципиента среагировало раньше осознанной мысли — руки бросили ручку управления в противоположную от захода немца сторону, машина завалилась в крутой вираж, теряя высоту, но выигрывая в развороте то, чего никогда не смог бы выиграть на прямой.

Немец, заходивший теперь уже на самого Пламенева, попытался повторить манёвр, но его машина была тяжелее, быстрее, привычнее к прямому полёту — на такой малой скорости и таком крутом развороте истребитель начал терять Пламенева из виду, соскальзывая по внешней дуге виража.

Скорость падает. Высота триста. Немец справа сзади, дистанция сокращается медленнее, чем должна бы. Ещё один довод в вираж, потуже.

Пламенев довернул машину ещё круче, до предела, на грани срыва в штопор, и немец, не успевая скорректировать угол атаки, проскочил мимо, метрах в пятидесяти, так близко, что Пламенев на мгновение увидел очертания вражеской кабины, фонарь, отблеск на остеклении.

Выстрелить он не успел — да и не думал об этом, всё внимание уходило на удержание машины в вираже, на то, чтобы не потерять скорость до критической и не сорваться самому. Немец, потеряв цель из прицела, потянул машину вверх, набирая высоту для повторного захода.

Краем глаза Пламенев увидел, как второй немецкий истребитель заходит на пару машин впереди — «Чайка» одного из молодых пилотов группы металась из стороны в сторону, явно не находя нужного ритма для ухода, теряя высоту быстрее, чем следовало бы. Гаранин, оценивая ситуацию тем же холодным взглядом, каким оценивал обстановку на месте аварии, понял: пилот паникует, дёргает машину рывками вместо плавных манёвров, и это только облегчает немцу задачу.

— Тридцать второй, не дёргай резко, ровнее в вираж бери! — крикнул Пламенев в эфир, сам не успев до конца осознать, что вмешивается, что это не его дело, что он новичок второго дня, дающий советы кому-то, о ком ничего не знает.

Голос ответил не сразу — секунда, может, две, — но манёвр действительно выровнялся, вираж стал шире и плавнее, и немец, так же как и его товарищ секундой раньше, начал терять цель, соскальзывая по внешней дуге.

— Уходим общей группой на бреющий, — скомандовал по радио ведущий, и Пламенев, вслушиваясь в приказ сквозь звон в ушах, довернул машину вниз, к самой земле, где истребителям было опаснее гоняться за юркими бипланами — риск зацепить землю на резком манёвре у немцев был не меньше, чем у советских лётчиков.

Бой продолжался ещё несколько долгих минут — короткие очереди, резкие развороты, чьё-то ругательство по радио, чей-то короткий вскрик, тут же оборвавшийся, — но постепенно немцы начали отставать, отворачивая в сторону, не желая размениваться на затяжную схватку с группой, уходящей всё ниже и всё плотнее прижимающейся к рельефу.

— Все целы? — спросил ведущий, когда угроза осталась позади.

Голоса откликнулись один за другим — все шесть машин были на месте, хотя как минимум у двух, судя по докладам, обшивка получила новые пробоины. Никто не был сбит. Никто не потерян.

Первый воздушный бой в новой жизни закончился без победителя — злой, короткий, вымотавший нервы до предела, но выигранный в главном: группа возвращалась домой в полном составе.

На аэродроме царило то особое, приподнятое настроение, что бывает после дня, обошедшегося без потерь, — редкое, ценимое именно потому, что редкое.

— Ну ты глянь на него, — Прилуцкий, уже успевший вернуться со своего вылета раньше, встретил Пламенева у машины с довольной ухмылкой. — Второй день на фронте, а уже от мессеров вертится, как уж на сковородке. Везучий ты, братишка, признавайся, в рубашке родился?

— Не знаю, — честно ответил Пламенев. — Само получилось.

— У везучих всегда «само получается», — Прилуцкий хлопнул его по плечу с обычной своей бесцеремонностью. — Не спорь, прими как есть.

Волынцев, проходивший мимо с докладом от Ахметова, притормозил на секунду, окинул Пламенева коротким взглядом.

— Слышал про вираж, — сказал он без особого выражения. — Неплохо для второго дня.

Он коротко кивнул — не как поздравление, а скорее как отметку в невидимом реестре, который вёл в голове только для себя, — и пошёл дальше, не задерживаясь для разговора.

К машине подошёл ещё один пилот — тот самый «тридцать второй», молодой, худой, с всё ещё бледным после боя лицом.

— Спасибо, — сказал он неловко, не зная, куда деть руки. — За подсказку. Я там совсем растерялся, дёргал машину, как в первый раз штурвал взял.

— Плавнее в вираж, — ответил Пламенев коротко, без утешений и без осуждения, тем же тоном, каким разговаривал бы с новичком-стажёром на своей прежней работе. — Резкий манёвр съедает скорость, а без скорости вираж не спасает, только тянет время до того, как тебя достанут. В следующий раз бери угол постепенно, не рывком.

— Понял, — пилот кивнул, всё ещё немного смущённый, и отошёл, что-то бормоча себе под нос — то ли благодарность, то ли попытку запомнить сказанное.

Гаранин, наблюдая за этой короткой сценой, отметил про себя нечто важное: полк держался. Держался на пределе, теряя людей и машины почти каждую неделю, но держался — и в этом коротком, почти незаметном кивке Волынцева было больше правды о состоянии эскадрильи, чем в любой сводке Ахметова: те, кто оставался жив достаточно долго, чтобы заслужить такой кивок, становились чем-то вроде опоры для остальных, даже не осознавая этого сами.

Вечером, когда стало ясно, что группа вернулась без потерь второй день подряд, в землянке царило совсем другое настроение, чем в первый вечер знакомства Пламенева с полком, — не напряжённая настороженность людей, ощупывающих новичка, а лёгкая, почти праздничная разрядка.

Прилуцкий, порывшись под нарами, извлёк на свет видавшую виды гармонь, потёртую, с треснувшим кое-где перламутром на кнопках, и под общие одобрительные возгласы устроился на табурете в центре землянки.

— Ну что, — объявил он с торжественностью циркового конферансье, — раз уж все живы, будем это дело отмечать по-человечески.

Он растянул меха, взял несколько пробных аккордов, а потом заиграл что-то простое, знакомое всем с детства — незамысловатую, но цепляющую мелодию, под которую половина землянки тут же подхватила слова, нестройно, кто в лад, кто мимо, но с той душевностью, которая с лихвой окупала любые огрехи в исполнении.

Пламенев не пел — не то чтобы стеснялся, а просто слова чужой юности не держались в памяти достаточно твёрдо, чтобы вывести их вслух без запинки. Он сидел с краю, слушал, и Гаранин внутри него отмечал с каким-то не до конца понятным самому себе умилением: вот из чего люди на этой войне черпают силы жить дальше между вылетами — не из громких лозунгов, не из сводок Совинформбюро, а вот из этого, простого и глупого одновременно, нестройного хора голосов в прокуренной землянке.

— Эй, Кузьмич, потише ори, — беззлобно бросил кто-то в сторону особенно старательного, но не особо музыкального голоса, — ты не соловей, ты филин, у тебя другая порода голоса!

Землянка захохотала, Кузьмич, кем бы он ни был, не обиделся, наоборот, заорал ещё громче, назло, и это тоже стало частью общего веселья.

В какой-то момент в дверном проёме показался Дегтярёв — он не вошёл, остался стоять у входа, прислонившись к косяку, и молча слушал минуту или две, с тем особым выражением лица, какое бывает у людей, позволяющих себе на короткое время отступить от должностной дистанции, не переставая при этом быть теми, кто эту дистанцию должен держать.

Никто не стал приглашать его сесть, никто не смутился его присутствия — просто приняли как данность, ещё один свидетель редкого вечера без потерь. Постояв немного, Дегтярёв так же молча кивнул своим мыслям и ушёл, не сказав ни слова, но что-то в этом его коротком присутствии у входа сказало Пламеневу больше о состоянии полка, чем любой доклад: командир, который позволяет себе несколько минут послушать, как поют его подчинённые, — это командир, который помнит, что они не только цифры в журнале Ахметова.

Гармонь играла ещё долго, песня сменяла песню, кто-то то и дело подначивал Прилуцкого сыграть что-то другое, тот с готовностью соглашался, путал аккорды, смеялся над собственными ошибками и играл дальше.

В какой-то момент Прилуцкий, отложив на минуту меха, чтобы перевести дыхание, повернулся к Пламеневу.

— А ты чего не поёшь, братишка? — спросил он без всякого укора, скорее с любопытством. — Голос-то есть?

— Не знаю слов, — ответил Пламенев честно, и это было буквально правдой — слова чужой юности, которую он теперь носил вместо собственной, ускользали от него именно в те моменты, когда требовалось воспроизвести их вслух, среди людей, ожидающих узнавания.

— Ну, дело наживное, — Прилуцкий философски пожал плечами, — за полгода тут все слова выучишь, других не останется, куда деваться. Вот увидишь, к зиме сам заголосишь громче Кузьмича.

Землянка снова засмеялась, Кузьмич возмущённо запротестовал, кто-то из угла бросил ещё одну шутку, и разговор рассыпался на десяток параллельных реплик, слившихся в тот самый гул, который Гаранин про себя определил как звук человеческого тепла, противостоящего холоду войны просто самим фактом своего существования.

Пламенев, сидя в этом тёплом, прокуренном гуле, впервые за два дня новой жизни позволил себе просто быть — не считать, не анализировать, не готовиться к следующему вылету, а сидеть в кругу людей, для которых он теперь был своим, и слушать, как обычная, потрёпанная гармонь превращает тяжёлый военный вечер во что-то похожее на дом.

Глава 5

Глава 5. Переправа

Задачу довели утром, ещё до общего построения — Дегтярёва вызвали к Ковалевичу, и когда комэск вернулся, лицо у него было тяжелее обычного.

— Переправа, — сказал он коротко, разворачивая карту на снарядном ящике перед собравшимися пилотами. — Немцы навели понтонный мост через балку, тянут по нему снабжение к передовой группировке. Штаб дивизии приказал разбить к вечеру. Данные разведки — прикрытие плотное, минимум четыре зенитных батареи в радиусе километра от моста, плюс подвижные точки на берегах.

Он ткнул карандашом в отметку на карте, потом обвёл взглядом строй.

— Идём восьмёркой. Это не прогулка над колонной грузовиков, это будет самый жёсткий заход из всех, что вы видели за эти дни. Кто первый раз идёт под настоящий зенитный огонь такой плотности — держите себя в руках. Паника убивает быстрее, чем осколок.

Пламенев слушал, и Гаранин внутри него методично раскладывал вводные по полочкам — восемь машин, плотное прикрытие, единственная цель, время отхода критично, потому что чем дольше группа висит над районом, тем точнее становится огонь снизу. Задача была из тех, что не прощают ошибок и не оставляют времени на импровизацию.

— Заход одной волной, разбиваемся на две четвёрки перед самой атакой, — продолжил Дегтярёв. — Первая четвёрка бьёт по мосту, вторая — по зенитным точкам на подходе, чтобы прикрыть первую. Судаков, ты во второй четвёрке, работаешь по батарее на северном берегу, как договаривались.

Судаков, невысокий, крепко сбитый лейтенант с уверенным, чуть заносчивым лицом, кивнул с явным удовлетворением — задача бить по зенитке, судя по всему, льстила его самолюбию больше, чем безликая штурмовка моста.

— И запомните все, — Дегтярёв обвёл строй тяжёлым взглядом, — один заход. Отработал — уходишь. Я не хочу сегодня вечером писать похоронки за красивые жесты.

Подход к цели группа держала плотным строем, набирая высоту заранее, с запасом — Пламенев следил за альтиметром, за скоростью, за интервалом между машинами, и весь этот привычный, отточенный за считаные дни цикл проверок впервые ощущался не заёмным умением реципиента, а полностью своим.

Балка открылась впереди неожиданно — узкая полоса воды, через которую немцы действительно успели навести понтонный мост, и по обе стороны от него уже разворачивалось то, что Дегтярёв обещал: тёмные вспышки зенитных разрывов, вставшие плотной стеной, будто кто-то методично, без спешки развешивал в воздухе смертельные флажки.

— Разбиваемся, — скомандовал ведущий. — Первая четвёрка на мост, вторая — работайте зенитки.

Пламенев, идущий в первой четвёрке, довернул машину на боевой курс. Разрывы вставали всё гуще — слева, справа, снизу, — и текст происходящего для Гаранина сжался до серии коротких, рубленых наблюдений: разрыв слева, близко, не задело; разрыв снизу, тряхнуло; впереди мост, ещё пятьсот метров, держать курс.

Зенитный огонь шёл не хаотично — Гаранин уловил в нём систему, ритм, с каким расчётчики внизу вели машины по стволам, и довернул чуть в сторону, ломая предсказуемость собственной траектории на входе в боевой курс, хотя это стоило доли секунды точности прицеливания.

Слева одна из машин четвёрки вздрогнула от близкого разрыва, качнулась, но выровнялась — обошлось. Впереди, метрах в трёхстах, разрыв встал прямо по курсу ведущего, и тот довернул резко, уходя вбок, теряя долю секунды на манёвр, но сохраняя машину целой.

Мост приближался — серая полоса понтонов, натянутая через воду, с редкими фигурками грузовиков, застывших на переправе в ожидании своей очереди. Пламенев поймал цель в прицел, дождался нужной дистанции и нажал сброс.

Бомбы ушли вниз, и разрыв встал точно у одного из понтонов, ближе к середине моста — вода взметнулась столбом, переправа дрогнула, один из сегментов моста осел, начиная крениться в сторону.

Попадание. Не полное разрушение, но серьёзное повреждение — снабжение через эту переправу теперь пойдёт с задержкой, если вообще пойдёт.

Пламенев вывел машину из атаки резким доворотом, используя невысокую гряду холмов вдоль балки как естественное укрытие от зенитного огня — приём, вспомнившийся не из инструктажа Дегтярёва, а из совсем другой жизни, где точно так же приходилось использовать рельеф, чтобы спрятать вертолёт от порывов ветра или от посторонних глаз в спорных охотничьих угодьях. Здесь рельеф прятал не от ветра, а от прямой видимости зенитных расчётов, и это работало не хуже.

Разрывы позади начали редеть — группа выходила из зоны наиболее плотного огня, отходя над самой землёй, петляя между складками местности.

Голос в наушниках сорвался неожиданно, резко:

— Судаков, ты куда, отставить, вернись в строй!

Пламенев обернулся насколько позволяла кабина и увидел: одна из машин второй четвёрки, вместо того чтобы вслед за остальными уходить от цели, разворачивалась обратно, снижаясь к позиции подавленной было зенитной батареи на северном берегу.

— Добью её, одна пушка ещё стреляет, — донёсся в ответ голос Судакова, азартный, уверенный в себе.

— Отставить, я сказал! — рявкнул Дегтярёв, но было уже поздно — машина Судакова входила во второй заход, снижаясь над позицией, которая, оправившись от первого удара, уже разворачивала оставшийся ствол навстречу.

Гаранин видел это со стороны, с безопасного уже расстояния, и весь его многолетний опыт немедленно и безошибочно определил то, что должно было случиться дальше, за секунду до того, как это произошло.

Зенитный снаряд разорвался прямо у фюзеляжа, и «Чайка» Судакова, ещё мгновение назад летевшая ровно, вдруг переломилась в воздухе неестественно, будто кто-то невидимый одним рывком сломал игрушечный самолётик — крыло отделилось, машина закрутилась, теряя куски обшивки, и рухнула вниз, в район самой батареи, оставляя за собой короткий, быстро погасший след дыма.

Никто ничего не сказал по радио. Молчание стояло долгую, тяжёлую секунду, прежде чем ведущий произнёс сухо, без эмоций, тем тоном, каким фиксируют факт, а не оплакивают его:

— Судакова больше нет. Все на сбор, курс домой.

Группа сомкнула строй и потянула прочь от балки, оставляя позади разбитую переправу, догорающие остатки зенитной батареи и место, где секунду назад ещё существовал живой человек с уверенным, чуть заносчивым лицом.

Разбор проходил у штабной землянки, сразу после посадки, без промедления — Дегтярёв не стал ждать ужина или вечернего построения, собрал группу немедленно, пока подробности вылета были ещё свежи в памяти каждого.

— Кто мне объяснит, что произошло на северном берегу? — спросил он, и голос его был не громким, но таким, что все присутствующие невольно вытянулись чуть прямее.

Никто не ответил — вопрос был риторическим, все и так знали ответ.

— Судаков пошёл на второй заход без команды, — продолжил Дегтярёв сам, раз ответа не последовало. — Я сказал перед вылетом — один заход. Не потому что мне нравится звучание этой фразы. Не потому что это красиво в уставе записано. А потому что зенитный расчёт, который пропустил тебя один раз, на второй заход уже знает твою высоту, твою скорость, твой примерный курс. Первый заход — это неожиданность для них. Второй — это уже пристрелка, только пристреливаются не по мишени на полигоне, а по живому человеку в кабине.

Он замолчал на секунду, обвёл группу тяжёлым взглядом.

— Судаков был хорошим лётчиком. Летал уверенно, стрелял метко. Но уверенность без дисциплины на этой войне не спасает никого, она только откладывает момент, когда тебя собьют, до тех пор, пока ты не решишь, что можешь себе позволить лишнее. Он решил, что может. Оказалось — не может.

Пламенев слушал, и Гаранин внутри него фиксировал произошедшее с той же холодной методичностью, с какой Ахметов вёл свой журнал: ещё одна строчка статистики, ещё одно подтверждение правила, ещё один урок, оплаченный человеческой жизнью вместо простого объяснения на словах. Он не испытывал ни ужаса, ни особой скорби — только ясное, отчётливое понимание того, что правило «один заход» отныне не абстрактная рекомендация, а нечто, подтверждённое собственными глазами.

— Разойтись, готовиться к следующему вылету, — закончил Дегтярёв и первым отвернулся, давая понять, что разбор окончен.

Следующий день выдался нелётным — низкая облачность легла плотным одеялом над аэродромом, дождь со снегом сыпал редкими, но упрямыми зарядами, и Дегтярёв, коротко посовещавшись с метеорологом, объявил вылеты отменёнными до улучшения погоды.

Безделья, впрочем, не случилось — полк, как всегда в такие дни, переключился на хозяйственные заботы, и одной из первых в списке значилась колка дров: печи в землянках и полевую кухню нужно было топить каждый день, вне зависимости от того, летает полк или нет.

Пламенева определили в бригаду вместе с Прилуцким и ещё парой техников, и он взял в руки топор с тем же лёгким удивлением, с каким накануне брал в руки банный веник, — тело реципиента, судя по всему, было привычно к физическому труду куда больше, чем к парилке, руки сами находили нужный хват, нужный замах.

— Э, да ты вроде умеешь, — заметил Прилуцкий одобрительно, наблюдая, как первое же полено раскалывается ровно пополам с одного удара. — Деревенский, что ли?

— Что-то вроде, — уклончиво ответил Пламенев, вспоминая одновременно и заготовки дров у собственной охотничьей избушки в прошлой жизни, и смутные, но вполне убедительные воспоминания реципиента о деревенском детстве где-то на Урале.