Крылья есть - будем жить!

Работа шла мерно, без спешки — удар, ещё удар, полено в сторону, следующее на колоду, — и в этом монотонном, физическом ритме было что-то успокаивающее, что-то, позволяющее наконец разложить по местам всё пережитое за последние дни без остроты немедленного действия, требующего мгновенной реакции.

— Слыхал уже, наверное, — сказал один из техников, устраиваясь рядом с охапкой наколотых поленьев, — что Судаков вчера погиб.

— Слыхал, — коротко ответил Пламенев, продолжая колоть.

— Жалко парня, — техник покачал головой. — Он мне ещё в сентябре фотографию показывал, невеста у него в Куйбышеве осталась, красивая девка. Теперь вот и не узнает толком, как оно было.

— Такое дело, — вставил Прилуцкий, впрочем, без особой мрачности в голосе, скорее с тем спокойным фатализмом, который, видимо, был единственным способом переживать подобные новости изо дня в день, не срываясь. — У меня тоже с собой карточка есть, мать с сестрой снимались перед моим отъездом. Если что — заберёте, отправите, знаете кому.

— Типун тебе на язык, — беззлобно отозвался кто-то, и разговор, помолчав пару ударов топора, свернул на менее тяжёлую тему: кто откуда родом, у кого какое хозяйство осталось дома, какая в этом году была картошка на огородах до войны.

Гаранин, продолжая мерно работать топором, ловил себя на неожиданной мысли: этот простой, тяжёлый физический труд успокаивал точно так же, как когда-то успокаивала возня с вертолётом между вылетами санавиации — проверка креплений, промывка фильтров, любая механическая, повторяющаяся работа руками, позволяющая голове отдохнуть от постоянного расчёта рисков. Здесь, посреди чужой войны, среди людей, ставших ему за считаные дни ближе, чем кто-либо в прежней жизни, топор в руках и запах свежерасколотой древесины оказались неожиданным островом покоя — таким же, каким накануне была банька, только без пара, зато с тем же самым честным, невыдуманным ощущением тела, делающего понятную, нужную работу.

Ближе к обеду к бригаде присоединился сам Гуляев — не потому что его отправили, а потому что печку в мастерской, где чинили моторы, тоже нужно было чем-то топить, а свободных рук на аэродроме в такой день было немного.

— Судаков, значит, — сказал он, устраиваясь с топором напротив Пламенева, разминая плечи перед работой. — Слышал уже. Жалко машину — крепкая была, я её только третьего дня к вылету подготовил, движок перебрал заново.

Пламенев чуть было не удивился этой странной, вывернутой наизнанку логике скорби — техник в первую очередь вспоминал не человека, а машину, — но тут же одёрнул себя: для Гуляева, проводящего рядом с этими бипланами больше времени, чем рядом с людьми, потеря самолёта, возможно, значила ровно столько же, сколько потеря пилота, просто выражалась она другими словами.

— А парень тоже жалко, конечно, — добавил Гуляев, будто прочитав его мысль, и с размаху всадил топор в очередное полено. — Только я так скажу: машину я хотя бы починить могу, если не до конца разбита. А человека не починишь. Так что про машину говорить проще — не так больно.

Он произнёс это буднично, без всякого пафоса, но в этой простой фразе Гаранин уловил больше правды о том, как люди на этой войне справлялись с постоянными потерями, чем в любом официальном разборе Дегтярёва: находили способ говорить о боли обходным путём, через что-то менее личное, чтобы не сломаться, произнося её напрямую слишком часто.

К вечеру гора наколотых дров выросла достаточно, чтобы хватило на несколько дней вперёд, и бригада, усталая, но довольная сделанным, потянулась к землянкам ужинать — с тем спокойным, будничным чувством выполненного дела, которое война, при всей своей жестокости, всё-таки оставляла людям в промежутках между вылетами.