Самый лучший пионер
- -
- 100%
- +
Перешли дорогу, прогулялись по дворам и вошли в обшарпанную, пахнущую хлоркой – а чем еще? – поликлинику. Уши сразу наполнились детским плачем, шумом тихих разговоров и редкими окриками. Отстояв очередь в регистратуру, отстояли очередь к травматологу, который отправил нас стоять в очереди на рентген. Некоторые вещи в родной стране совсем не изменились.
Снимок отдавать сразу никто и не подумал – придется прийти сюда завтра, уже с тетей Надей в качестве сопровождающей – отгулы у мамы не резиновые. По пути в районо, не удержавшись, угостились мороженым. Вкусно, блин! Вот и районо – старая кирпичная двухэтажка с плотно засаженной елями территорией. Кусочек был отдан под парковку – два «Москвича» и один «Запорожец». Невелики шишки, получается, раз «Волгу» не выделили. Мама быстренько меня просветила:
– Главный сейчас в отпуске, поэтому нас примет его заместитель – Степанида Ивановна.
– Запомнил! – отрапортовал я, и мы по крылечку из выщербленного мрамора вошли в очередное казенное здание.
Да что ж у вас с ремонтом‑то так плохо?
– Нам к Степаниде Ивановне, – доложила мама бабушке‑вахтеру.
– А, маленький писатель! – сверкнула она очками. – Проходите в 203‑й.
Поблагодарили и пошли.
– Может ли человек быть великим на первом этаже? – глубокомысленно заметил я на лестнице.
– Это ты хорошо придумал, – хихикнула мама.
Постучали – можно? – и вошли в кабинет.
Вот тут обстановка уже получше – даже обитый дерматином диван есть! Еще – настоящая пальма в кадке, канцелярские шкафы, печатная машинка на столе секретаря – отдельной площади ей, видимо, не полагается – и женщина со строгим лицом в очках в почему‑то показавшейся импортной оправе, в белой блузке и черной юбке. Волосы заплетены в косу, немножко омолаживая эту даму «за сорок».
Кроме этих двоих, в помещении нашлись классная руководительница и симпатичная девочка – моя ровесница, одетая в юбку, гольфики, белую рубаху с длинным рукавом и пионерский галстук. Черные волосы собраны в две косички, рядом на столе лежит красная пилотка. На левом рукаве, над пионерским значком – матерчатая полоска с тремя маленькими пластиковыми красными звездочками. Мне почему‑то стало неловко – на мне‑то галстука нет!
– Здравствуйте, – поздоровались все со всеми, и нам с мамой предложили присесть.
– Я – Степанида Ивановна, – представилась и. о. начальника. – С Антониной Петровной вы знакомы. Это – Алла Викторовна, мой секретарь, а здесь у нас… – Указала на мою ровесницу: – Солнцева Екатерина, член районного пионерского штаба.
Ути боже, какие мы важные!
– Наталья Николаевна, – представилась мама. – Это Сережа.
– Наш начинающий писатель, – добавила хозяйка кабинета.
– Хорошую ты сказку написал, Андропов! – с улыбкой похвалила меня пионерка.
– Спасибо! – поблагодарил я.
– Так… – Степанида Ивановна залезла в стол и достала оттуда пять тетрадок – именно столько занял первый том. – Это я возвращаю, Аля копию напечатала.
– Спасибо! – поблагодарил я обеих, пока мама убирала драгоценные рукописи в сумочку.
– С этой копией я пойду в гороно, – поделилась планом начальница. – А уже они, если им понравится – а им обязательно понравится, – добавила она с улыбкой, – отправятся дальше, до самого «Детгиза».
– Спасибо вам огромное! – снова поблагодарил я, а мама выставила на стол конфеты – «чаю попить».
Оплату приняли как должное, и в дело вступила моя ровесница:
– Через неделю у нас в ДК мероприятие, посвященное безопасности дорожного движения. Я бы хотела попросить тебя прийти и рассказать про аварию.
Бесплатная известность нам нужна!
– Саму аварию я не помню, – признался я. – Но могу рассказать, как невесело после нее выздоравливать.
– Годится! – одобрила девушка и грустно вздохнула: – Ты и вправду все забыл.
– Мы в одном классе учимся? – предположил я.
– Да! Я – твоя староста, – раскрыла она свою личность.
– Извини, – покаялся я.
– Ничего, ты же просто болеешь, – со светлой улыбкой покачала она головой.
– А расскажи, пожалуйста, Сережа, как ты такую сказку придумал? – перешла к более актуальной теме Степанида Ивановна.
В ответ я толкнул десятиминутную речугу на тему «фашизм», «геноцид», «правящие элиты», «несправедливость капиталистической системы» и так далее. К ее концу глаза у всех присутствующих были размером с пятак.
– А может, ты с первого сентября будешь политинформацию проводить? – ловко воспользовалась моментом новообретенная староста.
– Могу попробовать, – не стал отказываться я.
Мне же в партию вступать, такой пункт в резюме лишним явно не будет. Кроме того – как отказать такой милахе? Жаль, мала, но я готов подождать пару лет.
– Что ж, – кашлянув в кулачок, вынесла вердикт и. о. – Теперь у меня не осталось никаких сомнений – ты действительно способен написать такое. Извините, – покаялась перед нами с мамой.
Заверили, что ничего страшного, и пионерка вызвалась проводить меня до дома. Посмотрел на маму, получил одобрительный кивок, попрощался, и мы покинули кабинет.
– А ты правда ничего не помнишь? – спросила спутница, сложив ручки за спиной и заглядывая мне в лицо.
Какое замечательное любопытство в голубых глазках!
– «Ничего» – это слишком сильно, – уточнил я. – Я помню все, что не касается меня и окружающих меня людей. Еще разговариваю странно и почерк сильно испортился, – добавил то, что слышал от других.
– Бедняжка! – сочувственно вздохнула она. – А школьные предметы?
– Экзамен точно сдам, – уверенно кивнул я.
– Ты всегда хорошо учился, – покивала девочка и попрощалась с вахтершей: – До свидания, теть Свет!
– До свидания! – попрощался и я.
Бабушка махнула нам рукой, и мы вышли в пахнущее тополями лето. Новая жизнь мне очень нравится!
– Чего это ты такой довольный? – заподозрила неладное Катя.
– Дома месяц сидел, – улыбнулся я. – А ведь каникулы! Радуюсь, что гулять можно. – И предложил: – Может, лучше я тебя провожу?
– Мне в ДК нужно, – заметила она.
– И хорошо – как раз покажешь, где он. Город‑то я тоже забыл, – развел руками.
– А ты не заблудишься? – проявила она заботу.
– Не тайга же! – самоуверенно фыркнул я и спросил: – А в этом ДК английскому учат?
– В нашем ДК, – поправила меня Катя. – Там все есть – и английский, и французский, и немецкий, и испанский, и даже японский, но на него мало кто ходит – там эти, роглифы!
– Иероглифы, – поправил я.
Девушка покраснела и фыркнула:
– Просто оговорилась!
Гордо поправив косу, она ускорила шаг. Пришлось ускориться и мне.
– А как проводят политинформацию? – спросил я.
– Ты и это забыл? – вернулась она к прежнему любопытному режиму. – Но я подумала…
– Я мылю глобально! – широко развел я руками.
– «Мыслю»! – захихикала она, прикрыв рот ладошками.
– Оговорился, – улыбнулся я. – А вот некоторые социально‑общественные знания и навыки утеряны. Возьмешь надо мной шефство?
– Возьму, – с улыбкой пообещала она. – Например, можно взять газету и рассказать о том, что в ней написано.
Чисто как комментаторы новостей в ютубе.
– Это я могу! А почему никто из класса меня не навещал?
Девушка осеклась и устремила взор на асфальт:
– Я только вчера вернулась из деревни, все лето там просидела. А ребята… – Шаркнула сандаликом. – Тоже, наверное, разъехались?
Добрая какая! Ладно, так и запишем – Сережа с одноклассниками не шибко ладит. Странно даже – вроде по советским меркам образцовый школьник.
– Ты мрачный был, – видимо проиграв схватку с совестью, вздохнула Катя. – Нелюдимый совсем. Смотрю на тебя и не узнаю – как подменили! – Просветлев, убедила саму себя: – Ничего, я слышала, что у творческих людей такое бывает. Как Ньютону яблоко на голову упало, только тебя – машиной задавило, – хихикнула она и осеклась.
– Смешно! – улыбнулся ей я, и Катя расслабилась.
Вот и клуб Русакова Союза Коммунальников, по совместительству – «Школа Коммунизма» и «Профсоюзы» – именно эти надписи были отлиты на выступающих архитектурных элементах здания.
– Прекрасный образчик конструктивизма, – заметил я.
– Архитектор – Константин Степанович Мельников, – добавила Катя, и мы вошли в прохладное после уличной духоты здание.
– Языки – на третьем этаже, – поведала спутница после обмена приветствиями с дежурной бабушкой. – Пойдем, я покажу!
К моему огромному удивлению, она схватила меня за руку и потащила вверх по лестнице. Ничего такого, само собой, но все равно приятно!
– Ну что, куда будешь записываться? – обернувшись, спросила она.
– На английский пока, а там видно будет, – честно признался я.
«Роглифы» я бы поучил – там много технически вкусных штук, может, и получится наладить обмен на ворованную интеллектуальную собственность из будущего. Но это уже потом – сначала делаем вид, что осваиваем инглиш.
Взяли меня без проблем, и теперь трижды в неделю буду ходить сюда, заниматься. Мне даже выдали учебник – щедра советская власть. Катя предложение тоже записаться отклонила, и мы с ней попрощались на лестничной площадке второго этажа:
– Мне – туда, – показала она рукой на проход.
– Тогда до встречи! – махнул я ей. – Спасибо, что показала, как тут и что.
– Пока! – махнула она в ответ.
Покинув ДК, хлопнул себя по лбу и вернулся. Спросив у бабули, где тут музыке учат, записался еще и на гитару: дед Леша – это замечательно, но лучше вот так. Вот теперь все, можно идти домой.
Глава 4
Добраться до дома не заблудившись у меня получилось. А как иначе? Это – те же самые города, просто рекламой не присыпали. По пути запомнил расположение двух магазинов (мама рассказывала, что ходит в них в разные дни недели – ассортимент, мол, отличается), пельменной (сюда долго не пойду – вчера с мамой целую кучу налепили, она на рынке была и оставила там аж двенадцать рублей), номерной столовой и кинотеатра. Зашел и проверил цены в последнем – мне сюда еще девочек водить, нужно знать таксу. Жесть – десять копеек детский дневной! Двадцать – если фильм двухсерийный. Честно – в два раза длиннее равно в два раза дороже.
Мороженое мы с мамой покупали по девять копеек, молочное, в бумажном стаканчике и с деревянной палочкой. Расплачивалась она «полтинником», а сдачу отдала мне – в кармане шорт звенят тридцать две копейки. Три билета, получается! С местными ценами вообще становится непонятным стремление попаданцев искать клады. Вон у мамы средний доход из зарплаты плюс швейного «калыма» около ста шестидесяти рублей, и мы с ней вдвоем живем не сказать чтобы плохо – сыты, одеты не хуже окружающих, и даже черно‑белый телевизор есть, а на сдачу с мороженого я еще могу сходить с девочкой в кино. Ну на рынок мама не чаще раза в месяц ходит, это да, но я в той жизни в «Азбуку вкуса» так гонял, полакомиться оверпрайс‑жратвой.
Клады… Да ну их, эти клады – абсолютно чисто и прозрачно поднимемся легальными методами. Вдруг «дедушка» в какой‑то момент однофамильца заметит и рыть начнет? С другой стороны – можно образцово‑показательно сдать драгоценную находку государству, которое, как известно вообще всем, остро нуждается в валюте. Следом за кладом совершенно закономерно в голову влезла тема следующая – маньяки и предатели.
Отстой! Вот во‑о‑обще не хочу! Делать нечего – назвался попаданцем, полезай в электричку до Ростова. Разомнусь на Чикатиле – я же хороший человек и себе подобных никогда раньше не резал. Этот – наиболее отвратителен, и совесть грызть должна поменьше. Мама очень удачно уезжает на всю последнюю неделю августа, а с Надей я договорюсь. На дорогу тридцати двух моих копеек не хватит, но время «намутить» побольше еще есть – например, мама будет отправлять меня за хлебом и «забывать» отобрать сдачу. Проблема вторая – как? Ладно, место работы известно – телефонная станция в населенном пункте Родионово‑Несветайская, потусуюсь до конца рабочего дня, прослежу и пырну ножиком в темном переулке. Звучит парадоксально: клады нельзя, а мокруху можно?! Все именно так – кто обратит внимание на едущего в электричке школяра? Да какие тут электрички – тыща км, если по прямой, а по прямой никогда не бывает! Это полноценные двое суток поезда! Ладно, потом придумаю, как лучше поступить.
Артем с братом все еще сидели во дворе, куда вышел погулять и рыжий Вовка – это именно он у нас мастер крутить «солнышко». При виде меня все трое обрадовались, пришлось подойти, поручкаться и присесть рядом – а что мне дома делать?
– Как оно? – попытался с моей помощью развеять скуку боксер.
– Ништяк! – отрапортовал я. – Тетенькам из районо книга понравилась, понесут к людям поважнее. Глядишь, лет через пять и опубликуют.
– А че пять? За*бись же книжка! – наконец‑то признал мой талант Артем.
– Вообще о*уенная! – добавил Вовка.
– Ну прикинь – где я и где, например, Некрасов? Или Шолохов? Или Стругацкие?
– Стругацких тоже ни*уя не печатают! – расстроенно поведал Артем. – А этих – вон, полные магазины и дома у каждого по три собрания сочинений. Зачем столько?
– Тоже не знаю, – пожал я плечами. – Но раз так делают, значит, так нужно, – выразил лояльность старшим товарищам из Кремля.
– Нужно‑х*южно! – скаламбурил Артем и спросил: – У тебя деньги есть?
– Не‑а! – от всей души соврал я.
– И у меня нет! – поспешил соврать он в ответ.
Не потому, что жадный, а из классовой солидарности – это прямо написано на его роже.
– Батя бутылки сам уже сдал, – вздохнул рыжий.
– Можем постритовать, – предложил я способ получения нетрудового дохода.
– Это как? – подозрительно прищурился Артем.
– Уличные музыканты с шапкой, – расшифровал я англицизм.
– А ты умеешь? – не стал он комплексовать.
– Дед Леша научил кое‑чему, для Арбата сгодится, – скромно ответил я.
– Погнали, – одобрил он и начал вставать. – Пойду мамке позвоню, чтобы не орала.
– Ага! – махнул я ему и пошел в подъезд.
Пока нас не было, приходил почтальон: «Комсомолка» – ее выписывает мама, «Советский спорт» – это мне, подписку маму попросил не продлевать, на фиг он нужен, и журнал «Работница» – тоже для родительницы.
Поднявшись в квартиру, сгрузил прессу на стол, достал свидетельство о рождении – на всякий случай, если вдруг случится детская комната милиции, – и мамин проездной, она разрешила пользоваться. Аккуратно завернул гитару в простыню, соорудил из бечевки сбрую, чтобы носить за спиной. Чем не чехол? Переодевшись в шмотки постарше, набрал номер Артема:
– Оденься как бич! – отдал инструкции и повесил трубку.
Он умный пацан, поймет. Далее – кухня, впихнул в себя бутер с колбасой, а не с «продуктом мясным механической обвалки по технологии „колбаса“». Где‑то я в шкафу видел кеды с дыркой…
Артема пришлось немного подождать. «Как бич» он одеваться не стал, но вид приобрел потертый. Вовка у нас в «апгрейде» не нуждается, а мелкий Славик, как и положено будущему первоклашке, чумазый и явно донашивает за старшим братом – даром что отец товаровед.
– Проездной? – спросил я у него.
– В наличии! – отрапортовал он.
А дети бесплатно в СССР ездят?
– На мелких у меня вот… – Боксер показал двадцать копеек и пояснил (а то «денег‑то нет»): – На черный день берег, но чего уж теперь…
– Нормально, вернется и приумножится! – заверил я его, и мы почапали к метро.
По пути я снял с головы кепку и вручил ее в руки Вове вместе с инструкциями:
– Доход делим на три части: я – играю и пою, ты… – посмотрел на Артема. – …Силовое прикрытие, на случай если мы кому‑то не понравимся.
– С милицией драться не буду! – сразу заявил он.
– И не надо! – одобрил я. – С милицией я договорюсь. Да и вообще – разве мы что‑то незаконное делаем?
– Вроде нет, – не очень уверенно ответил Артем.
– Да там таких полно! – успокоил нас Вова и спросил, тряхнув перед собой шапкой: – А я, значит, побираюсь?
– Надо говорить «Месье, же не манж па сис жур», – гоготнул боксер, проявив знание классики.
Хохотнув вместе с ним – смешно же! – успокоил насупившегося рыжего:
– Мы не побираемся, мы – работаем! Просто тусуйся рядом, приплясывай и подставляй шапку тем, кого угораздило задержаться.
– Понял, – Вовка успокоился.
– А мне долю? – заиграли в маленьком Славике гены отца‑товароведа.
– Мал еще! – надвинул ему кепку на глаза старший брат.
– А что там у Тани? – спросил я у ребят.
– Пи*дец полный, – многообещающе начал Вова и вздохнул: – Зря я тогда так – ей‑то хуже! Мой чего? Выпил и дрыхнет, воняет только… – Поморщился. – А у нее – буйный, чертей гоняет.
Артем покивал, подтверждая слова младшего товарища.
– Мамку ее бьет, теть‑Тоню, – продолжил Вова. – А она заявление не пишет – его подержат в вытрезвителе, выпустят, он неделю на завод походит и снова в запой.
– А «темную» не пробовали? – спросил я.
– Пробовали старшие, а х*ли толку? – сплюнул Артем на парящий от стоящей жары асфальт.
В метро было прохладно и красиво. В вопросах навигации я положился на старшего товарища, и вскоре мы оказались на Старом Арбате. Миновав пивную, палатку с мороженым и кулинарию, встали на углу с самым мощным трафиком.
– Вон туда со Славиком сядь и не отсвечивай, – попросил я Артема отойти – втягиваем тут первоклашку в попрошайничество.
Он не стал спорить и увел братика на стоящую неподалеку скамейку. Поднявшись на цыпочки, я осмотрелся – никакой милиции в зоне видимости! Эх, беззаботные времена!
«Распечатал» инструмент, повесил на шею. Железной волей смирив нервную дрожь в коленях, зашел сразу с козырей:
– Я начал жизнь в трущобах городских…
Народ здесь тусовался разный, по случаю рабочего дня – в основном дети и пенсионеры. Вот на последних песенка сработала очень хорошо, и уже после первого куплета нас окружили сердобольные бабушки и дедушки, а в подставляемую Славиком кепку щедрой рекой посыпался «донат», прямо пропорционально своей массе увеличивая муки совести. Да к черту – последнее не отдают!
К концу песни у большей части слушателей глаза были на мокром месте. Нехорошо, не буду больше грустное играть!
– Выйду ночью в поле с конем… – продолжил окучивать пожилую аудиторию базовым попаданческим репертуаром.
Донат на время поступать перестал – уж больно внимательно слушали, – но по окончании трека хлынул с новой силой, а среди монеток начали появляться рублевые бумажки. Какой‑то дедок протянул мне вынутую из авоськи под протестующий писк десятилетнего внука тетрадку и карандаш, попросил дать текст и ноты. Да на здоровье!
На третьей песенке из‑за угла появилась парочка ППСников и направились к нам. Аккуратно раздвинув народ, они дождались конца песни – и спросили, кивнув на шапку:
– Бродяжничаем? Побираемся?
Благодарная публика протестующе зароптала.
– Никак нет, дяденька милиционер! – улыбнулся я. – Музицируем, развлекаем граждан Советского Союза.
– За деньги! – заметил мент.
– Какие это деньги?! Фарцу иди тряси! – посоветовал дедок, который стребовал с меня запись «Коня».
– Милиция сама разберется! – протокольно ответил коп постарше и затребовал у меня документы.
Можно начать нагнетать и потребовать ксиву в ответ, но зачем? Достав из кармана свидетельство о рождении, предъявил сотрудникам.
– Андро… – полезли на лоб глаза старшего, он осекся, откашлялся, вернул мне документ и спросил: – Репертуар согласован?
– Не стану же я рядом с Вождем, – указал в сторону Мавзолея, – антисоветчину распевать! Я же пионер!
Народ одобрительно забурчал, и патрульные предприняли последнюю попытку:
– Ну‑ка исполняй!
Исполнить я был не прочь:
– На спящий город опускается туман…
Записав песню на подставленном довольными милиционерами планшете, получил от них отданную честь, по пятьдесят копеек в кепку от каждого, и они отправились патрулировать дальше. Концерт продолжился и неизбежно закончился. По его окончании записал желающим и остальные песни – мне не жалко, не забыв предупредить, что «музыка народная, слова народные», и мы откланялись.
Свернув в дворик потише, «подбили бабки».
– По пятнадцать на брата, о*уеть! – возрадовался Артем.
– Батя бы не отобрал, – грустно вздохнул Вова и, видимо, ощутив во мне надежду и опору, протянул мне набитые монетами горсти: – Пусть у тебя полежат, я потом попрошу, когда надо будет!
Ссыпав все в мои руки, он выковырял пару монеток – и одну отдал боксеру:
– За метро!
– Спасибо!
Может ли пионер на пятнадцать рублей скататься в Ростов, зарезать там Чикатило и вернуться обратно?
Вернувшись домой, застал там сидящую за швейной машинкой маму. Трудится!
– В ДК ходил? – оценила она гитару за спиной.
– В ДК тоже ходил, – подтвердил я. – На английский и музыку записался.
– Катя водила? – ехидно прищурилась мама.
– Она! – подтвердил я.
– А я тут вот… – Смущенно показала джинсы: – Подшить нужно. – Поерзала и добавила: – Хочешь, тебе такие купим?
– Щас бы штаны по цене телека носить! – хохотнул я. – Не, мне в отечественных шмотках нормально.
– Точно? – не поверила мама.
– Конечно! – ответил натаскавшийся этих джинсов в прошлой жизни по самое «не хочу» я. – Я же не папуас!
– Почему папуас? – удивилась она.
– В Тихом океане острова есть – Меланезия. Туда американцы после Отечественной войны много гуманитарной помощи самолетами завозили, – рассказывая, подошел к своему столу и машинально высыпал на него из карманов мелочь и пару одиноких бумажек – мы тянули жребий, кому отойдут только купюры, и выиграл Артем. Сделав вид, что так и задумано – не прятать же теперь! – продолжил: – А аборигены, не будь дураки…
– Ну‑ка подожди с аборигенами! – строго прервала мама. – Это откуда? И сколько?
– С ребятами на Арбате песни пели. С Артемом и Вовкой, – честно ответил я. – Людям понравилось, насовали вот. Не буду же я отказываться? Тридцать рублей.
– Сколько?! – схватилась за голову мама.
– Это мои и Вовины – он боится, что отец найдет и отберет. Буду ответственно хранить!
– А милиция?
– А милиции показал свидетельство о рождении, – снова не соврал я.
– Никогда так больше не делай! – строго наказала родительница.
– Хорошо, – послушно вздохнул я и спросил: – А если попросят?
– А надо чтобы не просили! – властно повысила голос мама.
– Пусть дома лежит тогда, – убрал я причину конфликта в шкаф. – Проездной, – показал маме, – на место кладу.
Родительница озадаченно кивнула, явно ожидая другой реакции.
– Покормишь меня?
И погода в доме сменилась на привычно‑солнечную.
– Я понимаю, что тебе хочется, к примеру, сводить девочку в кино… – трогательно воспитывала меня мама, пока я уничтожал пельмешки. – Но ты ведь всегда можешь попросить у меня.
– Дают – надо брать, – пожал я плечами. – Но больше так делать не буду, если ты против.
– Лучше не надо, – мягко улыбнулась она.
Легендарное «Как бы чего не вышло».
– А что там с аборигенами? – вернула она разговор к нормальной теме.
– А аборигены, не будь дураки, принимали гуманитарную помощь за подарки своих предков.
– Умно! – хихикнула мама.
– И когда американцам надоело, негры начали строить из веток и чего попало макеты взлетно‑посадочных полос, самолетов, вышек и так далее. А на себе рисовать летную форму, типа приманивать «божественных птиц». Называется «карго‑культ» – «культ грузов». И вот эти наши джинсы – тоже карго‑культ, типа модный американец!
Родительница рассмеялась, я помыл посуду, и мы вернулись в комнату.