Поговори со мной, мама

ПРЕДИСЛОВИЕ

Заканчивая работу над этой рукописью, я понимала, что она меня вылечила. И когда оставались последние штрихи и не хватало только маленького шажка, чтобы рукопись стала настоящей книгой, появилось ощущение, что я воспринимаю эту историю как будто она уже не моя. В душе освободилось много места, сердцу стало легче, а в голове наступил покой.

Я использовала воспоминания близких людей, фотографии, письма из прошлого и медицинские карты, чтобы сохранить достоверность и отобразить события в правильном хронологическом порядке.

По просьбе некоторых героев их имена изменены.

ГЛАВА ПЕРВАЯ: Мама

Мама говорит, что детство у нее было благополучным, вспоминает его с теплом.

Она родилась на северо-востоке России, в Магадане. Семья жила не бедно. Ее дедушка со следами цинги на ногах был репрессирован и сослан сюда как военнопленный, после реабилитации занимался фотографией. В доме была фототехника и даже кинокамера – неслыханная роскошь в шестидесятые. У мамы с сестрой были немецкие куклы, детское пианино, коробки цветных карандашей по 36 цветов. В доме тоже был достаток: икра и крабы всегда были на столе. На Колыме многие были материально обеспечены, потому что Север предполагал надбавки к зарплате и пенсии, люди съезжались сюда на заработки. Но при этом жили в коммуналках, семья из нескольких человек – в одной комнате, в двух других – еще по семье. Все тогда мечтали об отдельном жилье, и в 1974 году, когда маме исполнилось четырнадцать лет, семья переехала жить в Татарстан, в тогда еще маленький городок на Каме – Набережные Челны.

В начале 1970-х годов здесь началась ударная комсомольская стройка завода-гиганта «КамАЗ» и со всех концов СССР люди устремились в город, чтобы построить свое будущее. Параллельно шло и строительство самого города. Его планировали увеличить в десятки раз, и инфраструктурная стройка шла ударными темпами. «КамАЗ» обеспечил сотням тысяч советских граждан комфортное жилье, современные учебные заведения, детские сады, медицинские учреждения, многочисленные объекты культуры, спорта, отдыха и досуга. Перспективы на будущее здесь были огромными. Мои дедушка с бабушкой с детьми (мамой и ее сестрой) почти сразу же получили квартиру и зажили новой жизнью.

Когда маме было семнадцать лет, она познакомилась с моим отцом – Сережей Смолиным, который жил двумя этажами ниже, и они начали встречаться. Они были ровесниками, дни рождения с разницей в девять дней. Через год его забрали служить в ракетные войска, а за несколько месяцев до этого мои мама и папа объявили своим родителям, что хотят пожениться. Родители были против. Слишком молодые. Через год мама окончила техникум и получила диплом, в перерыве между учебой и выходом на первую работу съездила к отцу в часть и вернулась беременной.

Мои будущие бабушки с дедушками этому не обрадовались, но и об аборте речи никто не заводил. И когда через пару месяцев отец приехал из армии в отпуск, они с мамой расписались. Мама устроилась на завод «КамАЗ», в отдел труда и заработной платы. Когда отец вернулся со службы, моему старшему брату Олегу исполнилось полгода. Жили они тогда у маминой мамы, ютились в двушке впятером.

Мама с отцом после его возвращения из армии. На плечах маленький Олег. Набережные Челны, 1980 г.

Мама говорит, что в те времена беременных не учили разговаривать с ребенком, пока он в животе. Материнские чувства не воспитывались. Про подготовку к родам речи тоже не было. Напротив, были распространены аборты, и это не считалось зазорным, потому что пока ребенок не родился, его вроде как не воспринимали человеком.

Первые семь дней после родов мама не видела своего ребенка, Олежку к ней не приносили, говорили, что у младенца травма – вывихнута ключица. Вместо этого приносили чужих детей на кормление, чтобы не застаивалось молоко. Иногда просто приходила санитарка массировать грудь. А потом Олега маме отдали и наконец их выписали. Дома все суетились и готовились к приезду малыша, радовались. Мама гордилась собой и была счастлива. Говорит, что любила гулять с коляской и с нетерпением ждала возвращения мужа.

Сергей вернулся из армии, устроился на работу слесарем в строительно-монтажное управление. Мама с папой нашли съемную квартиру и съехали от родителей. Жизнь шла своим чередом. Почти сразу же после переезда отец начал пить. «При родителях он себе этого не позволял, а теперь стал хозяином. Мужем», – рассказывает мама.

В то время вошли в моду дачи, и отец ездил шабашить на выходные к своему начальнику на участок. Денег с шабашки почему-то не приносил, зато возвращался всегда пьяным. Мама не знала, как себя вести, а спрашивать у родителей было не принято. Иногда пыталась вразумить отца, но не всегда делала это правильно. «Сюсюкать, – говорит, – сил не было. Хотя контры были не все время: если отец не выпивал – был нормальным человеком».

Когда мама забеременела во второй раз, мои бабушки с дедушками стали ее отговаривать рожать. Не давали прохода, настаивали на аборте. Бабушка в то время уже работала в роддоме и была организатором подобных операций. Но отец был не против еще одного малыша. Мама думает, что он вообще не вполне понимал, какая это ответственность. Давлению родственников она не поддалась и родила второго – Максима.

Правда, переносила его на десять дней. Максим родился весом всего два килограмма восемьсот граммов, был очень худеньким и вытянутым. Пальцы длиннющие, как у пианиста. Родня малыша приняла, иногда смеялась над ним, но вроде по-доброму. В полгода Максим вместо того, чтобы садиться, внезапно начал сразу пытаться вставать. Ребенку поставили диагноз – гипертонус. Вслед за этим врачи стали запугивать, что это может повлиять на его умственные способности. Брату назначали массаж и лечение. Мама считает, что все эти неприятные разговоры с бабушками и принуждение к аборту могли повлиять на развитие плода, будто заложили в него программу на уничтожение.

Мое рождение родителями тоже не планировалось. Но когда узнали, на этот раз никому говорить о беременности не стали. Тайна получилась долгой, меня скрывали до седьмого месяца, пока живот не стал совсем очевидным.

Я от братьев отличалась, при пеленании требовала к себе особого подхода. Старших детей мама заворачивала резкими движениями, быстрее-быстрее. Я же такого отношения к себе не терпела: морщилась и начинала всхлипывать. Мама умилялась – девчонка.

Папа, со слов мамы, был к нам почти равнодушен, продолжал пропадать на пьянках. И однажды, когда Смолин вернулся с очередных посиделок, мама его не впустила. Он тогда залез через соседский балкон, выбил балконную дверь и зарядил ей кулаком в лицо. Мама вызвала милицию и написала заявление. Но через некоторое время простила отца и заявление забрала. Стычки продолжались, рукоприкладство тоже. Мама начала его бояться.

Мне еще не было и года, когда мама окончательно устала от отца и подала на развод. Осталась одна с тремя детьми в свои неполные двадцать четыре года. Мама рассказывает, что, когда отвозила старших сыновей в садик, иногда приходилось оставлять меня без присмотра. Она очень из-за этого переживала, но делать было нечего, родственники не помогали. А когда вдруг объявились хозяева квартиры и попросили освободить жилплощадь, маме было абсолютно некуда пойти. Она попыталась обратиться за помощью к своей маме, но та отказала, посоветовав сдать нас в круглосуточный садик-интернат.

В те годы круглосуточные детские сады были обычным делом и никого не удивляли. Люди занимались строительством социализма, работать приходилось от зари до зари, детей отдавали на пятидневку в интернат, это было удобно. Но мама такую перспективу восприняла с ужасом и наотрез отказалась. На помощь пришла бывшая свекровь. Она и нашла нам другую съемную квартиру. Правда, и там мы надолго не задержались – спустя несколько месяцев хозяева тоже объявили, что решили сами здесь жить, а нам пора съезжать. Только тогда бабушка согласилась приютить дочь и внуков у себя.

Однако она гоняла дочь, чтобы та искала себе жилье: комнату в общежитии или любой другой угол. Мама обивала пороги профсоюзного комитета «КамАЗ», ходила на приемы к начальникам и своего добиться все-таки смогла. Спустя какое-то время ей выдали ордер на две комнаты в трехкомнатной квартире-малосемейке. А девять месяцев спустя среди коллег пробежал слушок, что в директорском фонде для нее готовят новую квартиру. Мама не стала терять времени, собрала необходимые справки и привезла их в профком. Так этот вопрос и решился: подсуетилась и получила отдельную трехкомнатную квартиру в новом доме.

Через год она ушла с завода и устроилась на работу в училище мастером производственного обучения. Занималась со студентами, сначала слесарная практика: тиски, набивники, ножовки, токарные станки, фрезерные станки. После практики на следующий год мама устраивала своих учеников на завод, контролировала процесс трудоустройства и распорядок рабочего дня, охрану труда, безопасность, прогулы и посещения. Маме очень нравилась эта работа, к тому же в училище хорошо платили и давали приличные премии. Была прямая зависимость: чем больше ее ученики зарабатывали, тем выше премию получала она сама. Работала много. А после трудового дня шла забирать нас из садика.

Когда мы подросли, дела пошли хуже. Мы с братьями бесконтрольно болтались где хотим, познавали мир и придумывали немыслимые развлечения. Мама догадывалась, что происходит что-то странное, но что именно – не знала, а мы не делились. Бабушка настойчиво советовала отдать нас в интернат, сама сидеть с внуками она не хотела. Мама отмалчивалась.

В первом классе у меня случился конфликт с учительницей, из-за этого меня оставили на второй год, и ходить в школу я перестала. Так как теперь я была предоставлена сама себе, то большую часть свободного времени проводила на улице. Конечно, мама, как могла, запрещала мне уходить одной из квартиры, прятала вещи, но я все время что-то придумывала и все равно сбегала. О том, что со мной происходило, пока я гуляла одна, не знала ни одна живая душа.

На следующий год я снова пошла в первый класс, и мама выдохнула. Стало спокойнее. Потом у нее появился ухажер, и еще через год мы уже общей большой семьей перебрались в пятикомнатную квартиру. Дядя Витя стал нашим отчимом, а его дети Женя и Лена нашими сводными братом и сестрой. Все дети в семье были примерно одного возраста, с разницей в один-два года. Дядя Витя не был вдовцом, дети жили с ним по решению суда, потому что их мать злоупотребляла алкоголем. Иногда она появлялась в нашей жизни и просила у отчима встречи с детьми, был период, когда сводная сестра Лена даже уехала к ней жить. Но это продлилось недолго и всего один раз, пока их мать снова не ушла в запой.

Моя мама говорит, что они с отчимом сами были еще молодыми и бестолковыми. Не всегда понимали, как со своими-то детьми ладить, а тут еще надо было уживаться с чужими. Мы же с новыми братом и сестрой уживались плохо, часто воевали. Родители с нами тоже справлялись не лучшим образом. Отчим выделял своих детей, мама выгораживала нас.

Наша пятикомнатная квартира была роскошной: два балкона, два туалета, две кладовки. Меня поселили вместе со сводной сестрой. Пацанов распределили по другим комнатам. Мама с отчимом в своей спальне. У нас даже был огромный обеденный стол, где все могли рассесться, и была настоящая традиция обедать вместе.

Мы часто ходили гулять в лес, собирали грибы и ягоды, но самым любимым было запекать картошку в фольге и трескать бутерброды вприкуску с помидорами, посыпанными солью. Возвращались домой уставшие, но довольные. И это снова было хорошее время, несмотря на обоюдную прохладу между нами и детьми дяди Вити.

Правда, потом в доме опять начались скандалы: измены, вранье и снова рукоприкладство. Однажды за несколько часов до Нового года мама с отчимом в очередной раз сильно поругались, а после собрались и ушли из квартиры. Вместо них вернулись Дедушка Мороз и Снегурочка. Принесли они тогда каждому по огромному мешку подарков – внутри каких только сладостей не было, да все импортные. Это было большущее счастье. Мы потом еще долго выменивали друг у друга разные батончики. Отчима с мамой в костюмах мы, конечно, узнали, и я, еще будучи ребенком, поняла, в какие игры приходится играть взрослым. Они всего несколько часов назад скандалили так, что стены тряслись, а тут вдруг устроили нам такой праздник.

На дворе 1993 год, в стране тяжелые времена, развал Союза, ельцинский переворот, когда решалась судьба не только политического устройства России, но и целостности страны. Настроения у граждан тогда были мрачные, цены повышались каждый месяц, люди жили бедно. Но мама рассказывает, что отчим работал в то время автоэлектриком в автосервисе и хорошо зарабатывал, у нас на все хватало. В то время мама ушла с официальной работы и занялась пошивом на дому. Говорит, что просто попробовала шить для себя и увлеклась, начала обшивать людей в городе и принимать заказы.

Тот Новый год с мешком подарков я запомнила на всю жизнь. Было много хорошего, когда мы съехались с дядей Витей и его детьми. Но когда разъехались и мама с отчимом развелись, детям все-таки стало гораздо лучше.

ГЛАВА ВТОРАЯ: Под влиянием горя

В апреле 1995 года мой старший брат впервые не вернулся домой. Мама его всюду искала, даже к речке ходила. А на следующее утро брат сам вернулся, так и не объяснив, где пропадал. Через некоторое время на него завели уголовное дело. Оказалось, что они с другом той ночью вскрыли какую-то машину. Пятнадцатилетнего пацана закрывать тогда не стали, но пока он находился под следствием, его снова поймали, теперь уже на краже магнитолы. После этого Олега отправили в СИЗО, далее был суд и детская колония в Казани на три года. Иногда мама ездила его навещать. Каждую неделю они писали друг другу письма.

Однажды пришло письмо, в котором Олег сообщал о туберкулезе – у него обнаружили открытую форму. Брата перевели в тюремную больницу, где он провел почти полтора года. Когда состояние улучшилось, его условно-досрочно освободили.

Дома Олег пробыл ровно один день, на следующий его уже положили в туберкулезный диспансер. Оттуда он стал сбегать по ночам и за нарушение больничного режима был выписан. Но дома Олег не лечился, прятал таблетки, из-за этого ему становилось хуже, и однажды он окончательно слег.

Его снова забрали в диспансер, на этот раз на носилках, потому что ходить сам он уже не мог. Снова началось лечение, только положительной динамики уже не было. Врачи предупредили: может умереть в любой момент. Рекомендовали забрать домой, чтобы в момент смерти он был не один. Но мама не могла рисковать нами, ездила к старшему сыну после работы каждый день. Однажды приехала, покормила его, он повернулся на бок и через несколько минут умер. Мама говорит, что слышала, как он глубоко и облегченно вздохнул, прежде чем перестал дышать. Одиннадцатого апреля 1998 года ему исполнилось восемнадцать лет, а шестнадцатого он умер.

Маму отправили из больницы домой, тело не выдали. Она ехала в трамвае, плакала. Домой к нам вернуться не смогла. В соседнем квартале жила ее сестра, и мама уехала к ней. Максим, так и не дождавшись в тот день матери, утром сам поехал в диспансер, чтобы навестить Олега. Там он узнал, что брата не стало. Старшие братья не были дружны, у них была неприязнь друг к другу, но тогда Макс почему-то вдруг собрался и поехал. Говорил потом: «Что-то почувствовал».

Мама была оглушена, ушла в себя. Сначала суд и тюрьма, а теперь смерть и похороны. Из-за того что Олег умер от туберкулеза, нас взяли на контроль. Всей семьей несколько месяцев мы проходили профилактическое лечение. Мамина швейная работа на дому прекратилась. Женщина, которая приносила ей большие заказы, после этой истории исчезла, что было логично и даже правильно, но для нашей семьи стало настоящим испытанием.

К нам приехали сотрудники санитарного надзора, обработали квартиру, забрали вещи Олега: постель, на которой он спал, и одежду. В то время у нас уже несколько лет жили взрослый ньюфаундленд Ник и подобранная на улице спаниелька Чара. Через два месяца после смерти брата ньюфаундленд начал надсадно кашлять. В городской ветстанции сказали, что людям с туберкулезом нельзя держать никаких животных. В городе не было оборудования, чтобы сделать рентген собакам и подтвердить диагноз, но по затяжному кашлю Ника было очевидно, что он заболел и теперь сам является источником инфекции. Спаниелька Чара не кашляла, но и ее оставлять было слишком рискованно, они с Ником часто спали вместе в кладовке, где для них была обустроена лежанка. Ветеринары категорически настаивали убрать животных.

Усыплять собак мы с мамой поехали вдвоем. Я не представляла, как это будет выглядеть, а когда увидела, как они задергались от инъекций (тогда умерщвление осуществлялось без наркоза), тяжело умирали в конвульсиях, я испытала большое потрясение. Мама тогда достала носовой платок из своей сумки, чтобы я как следует проплакалась и утерла сопли. Но она совсем забыла, что накануне использовала этот платок в лечебных целях, на нем остались следы мази со змеиным ядом, которой разогревают больные места. От мази глаза раскраснелись еще больше и стали гореть. Я плакала и смеялась одновременно от абсурдности происходящего. Потом мы на автобусе возвращались домой. И я точно знала, что навсегда запомню этот день – 3 июня. К нашим собакам я была очень привязана. Спаниелька Чара каждую ночь ложилась спать со мной в кровать, под одеяло, как человечек, она клала голову на подушку и прижималась ко мне спиной. Я зарывалась носом в ее шерсть, и мы засыпали в обнимку. А ньюфаундленд Ник был слишком огромным и почти все время проводил у себя в кладовке или в коридоре. По всей квартире летала его черная шерсть, его приходилось вычесывать, а мама пряла эту шерсть и вязала из нее рукавички и теплые носки для нас.

Мама сейчас говорит, что помнит из того времени только отдельные фрагменты, остальное – сплошь черные пятна. Часто путается или долго вспоминает, если нужны подробности. Говорит, что сразу же встала на учет в центре занятости и через полтора месяца после смерти сына вышла на работу на завод, в охрану. Сутки дежурила, трое дома. Это помогло удержаться на плаву.

Но пока она пыталась хоть как-то собраться и выжить, судьба приготовила для нее новые испытания. Внезапно заболел Максим. Мы все перепугались, переживали, что он подхватил туберкулез от Олега. Его обследовали, диагноз не подтвердился, мы выдохнули. Но Максим сильно сдавал, целый месяц его мучила жуткая простуда, и его отправили на повторные анализы. Только тогда выявили открытую форму туберкулеза, и он уехал лечиться в диспансер.

Из-за этого у нас в школе начались проверки. Был конец учебного года, и мы с Максимом к тому времени оба учились уже в девятом классе (я догнала его потому, что он в начальной школе пошел в четвертый класс, а я после третьего перепрыгнула сразу в пятый). Всем ученикам сделали пробу Манту и флюорографию. На меня, как на прокаженную, стали показывать пальцами, шептаться, периодически что-то говорили мне вслед на переменах. До экзаменов оставалось полтора месяца, но я перестала ходить в школу. Аттестат о среднем образовании получен не был. В начале 1999 года Максима выписали, он еще некоторое время состоял на учете и долечивался дома. Мама уволилась с завода и осела дома, снова начала шить на заказ, давала объявления в газету.

В этот период в поведении Максима стали проявляться странности. Мы стали замечать порезы на его запястьях. Однажды под воротником кофты увидели след на коже – на шее виднелась багровая полоска от удушения. Мы понимали, что он пытался с собой что-то сделать. Мама повела моего брата к психиатру, ему назначили лечение. Максим ничем не хотел делиться, вывести его на разговор было невозможно. Мама не представляла, что происходит с сыном.

Она очень расстраивалась, но делала все возможное, чтобы помочь Максиму. В младенческом возрасте при помощи массажа мышечный тонус брату удалось восстановить и больше отклонений не наблюдалось. Но когда ему было четыре, он стал ночами биться головой о подушку, крутил ею в разные стороны, словно укачивал себя. Максиму назначили электросон и новую терапию. Тогда это тоже стабилизировало состояние. А в восемнадцать лет он неожиданно начал вставать по ночам. Вставал, что-то делал, подходил к окну. Мама в то время нередко засиживалась с шитьем почти до утра и иногда его видела, а когда наутро спрашивала Максима об этом, он ничего не помнил. Кроме внезапного лунатизма, вернулись и раскачивания головой во время сна.

Я в то время уже полноценно не жила с семьей, появлялась набегами и многое знаю только с маминых слов или из своих обрывочных воспоминаний после разговоров с братом по телефону.

Мы с Максимом были близки, часто обсуждали маму и случившееся с Олегом. Максим был обижен, ему казалось, что после смерти старшего брата мама перестала обращать на нас внимание. Будто бы Олег был важнее и с его уходом мы стали не нужны. Несмотря на искренние беседы, Максим был открыт не до конца, и я всегда чувствовала, что есть уголки души, в которые он и меня не впускает.

Максим был увлечен музыкой. Он часами налаживал аппаратуру и обвешивал свою комнату многочисленными динамиками, каждый раз добиваясь чистоты звука. Любил технику и паяльник, любил сам во всем разбираться. Иногда к нему приходили друзья, пили дешевое пиво «Елки-палки» и «Зайка моя», общались, во что-то играли, смотрели фильмы по видаку. Периодически к Максиму приходила девчонка и оставалась на ночь.

Иногда соседи жаловались на брата, им мешала громкая музыка. И чтобы не конфликтовать с ними, мама постоянно просила брата убавлять громкость. На этой почве у них случались ссоры. А в остальном Максим был дисциплинированным парнем.

В 2000 году он устроился на завод, на главный конвейер, слесарем по сборке малолитражных автомобилей «Ока». На конвейере было тяжело, сильно уставал, а когда перевелся в другой цех, на станки с числовым программным управлением, признался, что теперь это отдых, а не работа, – настолько ему там нравилось. Мама очень радовалась, что сын работает и получает от этого удовольствие, и была за него спокойна.

Брат казался обычным, ничем особенно не выделялся. Но однажды я нашла у него тетрадку с какими-то иероглифами, он писал что-то зашифрованное, видимо, вел дневник. Разобрать записи мы с мамой не смогли, но все больше убеждались, что иногда Максим уходит в свой мир. И вроде бы и это казалось нормальным, но нам все же было тревожно.

Мама старалась приглядывать за Максимом. Однажды увидела в окно, как к нему пристали пацаны со двора. Она выбежала на улицу, чтобы защитить сына, и на одном из дворовых парней даже порвала одежду, так его трепала. Помню, как я переживала, что у нас потом с дворовыми могут быть проблемы, если они начнут мстить.

Несмотря на то что лихие девяностые уже отступали, у нас в Набережных Челнах еще продолжался бум молодежных банд. Подростки по подъездам нюхали клей, сидя на ступеньках с пакетами на головах, а потом, как припадочные, с пустыми глазами, приставали к ровесникам, кто послабее. Но меня никогда не трогали, обзывали только иногда Гусихой. А к Максиму постоянно цеплялись. Его называли Гусем за длинное тощее тело. Когда звонили в дверь, если открывала я, так и спрашивали: «Гусь дома?» Однажды и у нашей мамы так спросили, она ответила: «Какой он тебе Гусь? У него имя есть!» Нервировали они нас постоянно. Но мне нравилось видеть свою маму воинственной.

Я с пеленок была уверена в своих силах, тоже перед ними не пасовала и, как и мама, смело кидалась спасать брата из лап отморозков. Видимо, была достаточно убедительной, ко мне так ни разу и не прикоснулись, и брата после моего вмешательства тоже всегда отпускали. Максим из-за этого злился и даже срывался на меня, я же его младше, да еще и девчонка. Он был хорошим и крепким человеком, физически развитым, постоянно занимался с гантелями, но все же очень был ранимым и почему-то не мог за себя постоять как следует.

Однажды он не вернулся с работы, обычно приходил со смены после полуночи. А тут его нет, мама волнуется, пришел в три ночи избитый – какие-то пацаны затащили его в подъезд и устроили разборки. Мама говорит, что всегда после такого он замыкался в себе. В то время, когда на его запястьях стали появляться порезы, он несколько раз при встречах с друзьями говорил, что хочет вздернуться. Пацаны его слушали, выпучив глаза, но, видимо, не до конца верили.

Восьмого марта 2003 года у мамы необъяснимо сжималось в груди. Проблем со здоровьем не было, очевидных причин для волнений тоже, мама не могла понять природу этого внезапного чувства. Максим куда-то собрался и ушел, потом вернулся и, когда столкнулся с ней в коридоре, сказал как-то странно: «Ну чего, с 8 Марта!» Из коридора мама направилась на кухню и увидела на столе две черные розы. Спросила: «Что это значит?» Максим отмахнулся и сказал, что вечером придут друзья на посиделки и будут девчонки-двойняшки, розы для них.