Летопись Бесполезного. Том II: Кровь не водица

Глава 4. Торги

– Кажется, к твоему появлению имели отношение не только орки, а и еще один народ, который так и норовит везде пролезть. Давай так: у нас была теория о уровнях развития обществ. Сейчас я тебе транслирую значения понятий средневековья, железного века и так далее, а ты скажешь, какая эпоха царит вокруг. Тогда я смогу оценить приблизительный объем твоих знаний, а значит, и ответов на вопросы, которые ты можешь дать.

– Да, ты прав, я достаточно часто общался с гоблинами. Что ж, в твоих понятиях тут орки находятся в железном веке, а другие народы – где-то в высоком средневековье. Но не забывай, что в этом мире магия куда более развита, чем в твоем.

– Да, собственно, в моем магия появилась только год как, наверное. Знаешь, я все-таки не хочу давать тебе суперпароль от моей памяти. Я не уверен, что это вообще безопасно, а тем более с первым встречным костерком.

– Твое право. Итак, магия. Я довольно плотно пообщался тогда с архимагом. Он, как и ты, отказался давать мне доступ к своей памяти. Наверное, все архимаги такие осторожные. Прямо не верится, что у вас всего за год могли достичь таких успехов, чтобы появилось столько слов. Но многие знания я у него почерпнул и поделюсь ими с тобой.

– Магия появляется в мирах, на которые действуют ветра хаоса. Все миры есть определенный порядок правил. Они возникают внутри бесконечного хаоса, и существуют до тех пор пока в поле возникшего порядка не вернется хаос. Иногда он это делает мгновенно, и тогда мир схлопывается. Иногда в мире успевают завестись разумные что своей волей противостоят хаосу, и если этих разумных достаточно много а хаос не сильно давит – то в результате их противостояния в мире создается мана. Хотя говорят некоторые неразумные обладают такой волей что и они помогают генерировать ману. Так вот с помощью маны живые и не очень существа могут влиять на окружающий мир. Подогреть себе ужин, высушить портянки или прожечь дырку во враге.

– Вау, как же я в детстве мечтал сделать что то подобное. А ты можешь меня научить?

– Нет, я могу только пересказать тебе пару правил что узнал от того архимага. Я не чувствую ваш мир, только ваши сознания и никогда еще не изучал с кем то магию. Для этого наверное понадобится что бы ты учился магии и пребывал со мной в контакте. Или передал абсолютно всю свою память мне. Но насколько я понимаю начало обучения магии лежит в области чувств и эмоций. А память о них хранится не так что бы ее можно было передать. Потому даже передав мне память в конце своей жизни кто то врядли сможешь меня чему то научить. А значит нет, невозможно.

– Блиин! Это же натурально издевательство не иметь возможность познать нечто настолько важное. Может он смог тебе передать хоть что-то полезное кроме разглагольствований о природе возникновения магии? Мне этого будет достаточно просто что-бы сравнить как магия делается в вашем мире и нашем.

– Ты прав, мне бы очень хотелось получить эти знания. Но как я уже говорил у меня есть данные только по первым урокам для овладения базовой магией. На основе которых я понял невозможность изучения мной магии. А значит было неразумно тратить свои вопросы на изучение.

– Давай их, хоть что-то. Лучше чем ничего.

– Хорошо, напоминаю что у тебя осталось меньше двухсот вопросов. А после ответа на этот останется меньше сотни.

– Как то ты странно считаешь, ты не так много слов произнес.

– Дело не в количестве слов, вернее и в нем, и не в нем. Я общаюсь с тобой не словами а образами. Ты уже сам для себя их превращаешь в слова. А каждый неизвестный тебе образ это сам по себе ответ на незаданный вопрос.

– Ладно ладно, не нуди. Хорошо что ты не знаешь что такое монополия. Давай свои законы.

– Монополия звучит опасно. В твоем мире наверное много опасностей. Обязательно у тебя спрошу позже. -Илья мысленно себя одернул.

– Вот первый закон что я услышал от Архимага:

Воля рождает ману в теле живого.

Когда маны становится больше, чем тело способно удержать,

мана проливается в мир.

Маг, что тратит больше, чем создает,

однажды остается пуст.

Мана помнит того, кто ее породил.

Потому чужая мана не берется силой —

ее учатся делать своей.

– Мда, лаконично конечно, но в принципе понятно, давай следующий. -Произнес человек.

– Второй закон:

Ману нельзя увидеть,

пока тело не подскажет разницу.

Потому ученика вводят в крайности:

в холод и жар,

в воду и ветер,

в тяжесть и пустоту.

И между этими состояниями

его возвращают к обычному,

чтобы различие стало заметным.

Так он учится замечать,

как меняется мана, рождаемая телом.

Когда это изменение определено,

ученик ищет его внутри себя

и удерживает на нем внимание.

Так рождается чувство маны.

И лишь после этого

он ищет то же ощущение вне себя,

в мире вокруг.

Узнав сходство,

неофит начинает чувствовать внешнюю ману.

– Довольно стройная картина вырисовывается. Я уж думал, будет что-то вроде «представь, чего хочешь, и если тебе можно, то оно произойдет», – включил сарказм Илья.

– В каком-то смысле ты не ошибался, я думаю. Просто эти три закона объясняют, как именно представить, а также почему кому-то можно, а кому-то нет. Вот последний закон, что достался мне от архимага:

Великие маги

Не ведут ману за руку.

Их воля способна увидеть желаемое,

И мир откликается,

Как струна на верный удар.

Но тот, кто только встал на путь,

Не может охватить целое.

Потому он дробит намерение,

Как подъем по лестнице делят на ступени,

И поднимаются по ним шаг за шагом.

Эти ступени зовутся узлами плетения.

Узлы одни и те же во всех школах,

Ибо мир един.

Но путь к ним различен.

В школе Слова

Узел облекают в звук.

В школе Кинестетики

Узел проживают телом,

Напитанным маной.

В школе Мысли

Узел удерживают разумом,

И потому этот путь тяжек

И не прощает ошибок.

В Рунописи

Узел закрепляют знаком,

Чтобы мир не забыл форму.

В Ритуале

Те же узлы выносят наружу,

Делая путь длинным,

Силу – тяжелой,

А цену – неизбежной.

– Как все серьезно. То есть сами узлы ты не изучал из-за того что не способен научится видеть манагенерацию в своем теле. Поскольку у тебя его нет?

– Ты верно понял человек. В тот момент меня заинтересовали другие вопросы гораздо больше, да и эльф был уже на грани смерти. Хоть течение времени в сознании зависит от силы воображения разумных подстраиваясь под самого глупого.

– Стой я тебя про это не спрашивал! Зачем мне эта информация?

– Ты говорил что-бы я отвечал развернуто. Кстати вопрос про мои мотивы так-же засчитан.

– Ах ты хитрый дымогенератор! -Вспылил Илья.

Очаг, начал затухать выбрасывая клубы дыма.

– Ладно ладно, не дыми. Что будет если у меня будет вопросов больше чем у тебя?

– Отвечаю, я перестану тебе отвечать. -Совсем сухо и безжизненно ответил Ииии.

– Ну все все, спокойно я не буду обзываться.

– Дым и огонь лишь то что тебе видно. Дело не в словах а в том что ты считаешь меня обманщиком. Я не обманщик, все честно.

– Хорошо сколько у меня еще вопросов?

– Отвечаю пятьдесят два за вычетом последнего.

– А если я тебя попрошу в конце каждого вопроса говорить сколько осталось ответов, это будет считатся за отдельный вопрос?

– Да это будет отдельный вопрос.

– Ага, тогда давай так. Орки же говорят на оркском языке?

– У орков два основных языка. Язык для детей и женщин. А так-же язык войны, то есть мужчин.

– Что то я не чувствую в себе знаний их языков. Я не смогу с ними общатся?

– Если ты думал что попав в это тело ты получил знания языка то ты ошибся. Ты не сможешь с ними говорить. Но я могу тебе помочь изучить их языки.

– Звучит заманчиво, ты сможешь мне передавать мыслеобразы и я буду их запоминать?

– Передавать смогу, но запомнишь ты их или нет я не гарантирую.

– Тогда я буду спрашивать у тебя слово которое мне будет интересно, ты говоришь как оно будет на оркском мужском, я же надеюсь я в теле мужчины?

– Хорошо, и да ты в теле мужчины. Представляю как было бы тебе неловко окажись ты женщиной. Хотя учитывая ваши отличия в мышлении, думаю бытие орком мужчиной тебе будет так же не очень приятно. Я бы мог тебе также дать знания о том как правильно себя вести в среде орков.

– И конечно же ты будешь давать эти знания в обмен на другие вопросы. Это не вопрос если что! Не вздумай отвечать. Вопрос такой - скажи понятие которое наиболее необходимо в жизни орка?

– Думпат.

– Замечательно и очень понятно. И что оно значит?

– Думпат это обращение к безымянному орку.

– Всмысле безымянному?

– В культуре племен имя дают тогда когда ты его становишся достоин.

– А как они тогда взаимодействуют с безымянными?

– Думпат это обращение к ближайшему безымянному орку. Если орк у которого есть имя обращается к думпат то его повеление исполнит ближайший. Все кто слышат это слово и думают что обращение может быть применено к нему должны немедленно оценить расстояние до говорящего.

– Какой-то бред. Это же неудобно! Зачем так делать?

– Такого знания у меня нет, но я могу порассуждать о нем вместе с тобой. Или мы продолжим обмениваться знаниями.

– Чувствую твои орки большие оригиналы. Ладно давай начнем языковое погружение.

Глава 5. А варги здесь тихие

Рассвет над степью. Изголодавшаяся по теплу земля жадно впитывала первые лучи. Суррикатоподобные существа пересвистывались из своих укрытий, вероятно обсуждая минувшую ночь. В бездонной, безоблачной выси парила хищная птица, высматривая себе пропитание.

На границе степи и резкого обрыва песчаного плоскогорья, в ущелье у озера, просыпалось стойбище Камнеголовых – племени, приютившего тело, в котором пребывал дух Ильи. Первыми, потряхивая гривами, начали вылезать из лежбищ варги клана.

Огромные – не то псы, не то волки – они поднимались без спешки. Жёлтые глаза открывались сразу ясно, без мутной дремоты. Пасть при зевке раскрывалась широко, демонстрируя инструмент – ровные, тёртые клыки, знавшие работу. Вычесывая свалявшуюся колтунами шерсть, варги время от времени замирали, втягивая воздух носами, пробуя утро на вкус.

Их взгляды то и дело соскальзывали к загону с пустынными турами. Не жадно – оценивающе. Как смотрят не на добычу, а на запас. Туры тоже были ничего себе животинки по размеру – чуть не вдвое крупнее самих варгов, и потому вызывали уважение.

Начиналась старая игра – кто кого напугает сильнее. Молодые варги подкрадывались к ограждению низко, почти стелясь по земле, не теряя зрительного контакта. Вспрыгивая на столбы, они делали это резко, без разбега – коротким, сухим движением. Клыки обнажались без рыка, и лишь потом, с задержкой, из груди вырывалось приглушённое ворчание, больше похожее на предупреждение, чем на угрозу.

Молодые туры резко оборачивались в сторону движения, били копытом в почву и склоняли рогатые бестолковки, стараясь казаться больше, чем были. Варги отходили первыми – не потому что уступали, а потому что были удовлетворены реакцией. И все повторялось вновь.

Старые же представители обоих видов наблюдали за игрой с одинаковым спокойствием. Старые варги лежали, не поднимая головы, но их уши работали, а дыхание оставалось ровным, готовым к рывку в любой миг. Старые туры жевали, не отводя глаз от хищников.

Они знали, что их жизнью распоряжаются другие – те, кто имеет на это право. А потому спокойно занимались своими делами.

Костегрыз, альфа стаи, уже приближался к возрасту старожилов. Вероятно, скоро он должен был бы уступить своё место другому – если бы они жили в дикой природе. Здесь альфой был тот, кто носил вождя на своём загривке. И только вождь решал, кто альфа.

Он снова ощутил неправильный запах из палатки раненого, который всё ещё спал. И которого даже кормили кровью добычи. Вредный старик, что иногда не слушался хозяина, нарочно собирал её в свои глиняные штуки, а потом кормил этого вонючку.

Полог самого большого шатра откинулся, и из прокопчённых глубин выбрался Когтелом. Расправляя могучий торс, почесываясь и зевая, он протёр глаза. Уставившись на Костегрыза, вождь расплылся в улыбке – сколько лет этот ритуал повторялся в точности.

Из-за спины вождя бочком протиснулся карапуз светло-зелёного цвета, абсолютно голый, с осоловевшими после сна глазами. Он посмотрел на отца, затем на варгов, перевёл взгляд на загон с турами. Почесал макушку и, видимо придумав себе занятие, рванул вокруг шатра, быстро потерявшись из виду.

Следом за ним из проёма выбрались две орчихи, неся на руках совсем крошечных детёнышей. Девушки были молоды и, вероятно, красивы по оркским нормам. Для людей же их отличия от мужских версий заключались в более скромных размерах тел, наличии грозных бидонов спереди, куда меньших клыках, выступающих из нижней губы, да в более длинных и хитро уложенных причёсках – бороды не росли ни у тех, ни у других.

Подобная картина повторялась по всему стойбищу. Орки просыпались и принимались за утренние дела. Дети создавали суету – визг, беготню, толкотню. Именованные мужчины важно и деловито задавали спокойный, неторопливый темп жизни, словно весь лагерь дышал в такт их шагам. Женщины держались между ними, перехватывая слишком резкие движения, одёргивая, притормаживая, гася излишнюю живость молодых без крика и суеты – коротким тычком руки, взглядом или заботливым встряхиванием ушибшегося мальца, проверяя, жив ли тот или уже отмучался бедолага.

В этом извечном, ежеутреннем ритуале звучали и другие ноты. В стороне, за ограждением, поставленным на манер загона для туров, начинал просыпаться лагерь думпат. Их палатки были ниже, темнее и пахли иначе – сырыми шкурами, пылью и вчерашней едой. Такие укрытия могли спрятать разве что половину тела не самого крепкого орка, и потому многие спали, поджав ноги, свернувшись, словно стараясь занимать как можно меньше места в мире. А большинство же, простоспали на кипах веток, подложив и укрывшись старыми шкурами. По пять десять думпат в одной.

В этом извечном утреннем ритуале звучали и другие ноты. В стороне, за ограждением, больше похожим на загон для туров, просыпался лагерь думпат.

Их укрытия были ниже, темнее и пахли иначе — сырыми шкурами, пылью и вчерашней едой. Палатками это назвать было трудно: в них с трудом помещалась половина тела не самого крупного орка. Поэтому многие спали, поджав ноги, свернувшись, будто стараясь занять как можно меньше места в мире.

Остальные и вовсе лежали на кучах веток, укрывшись старыми шкурами. По пять–десять думпат под одной.

На лежанках из сушёных трав думпат продирали глаза, поднимались не сразу – сначала сидели, раскачиваясь, проверяя, слушается ли тело. Их заботы были так же чётко структурированы, как и у основного стойбища, только обязанности делились не по полу, а по возрасту и живучести.

Старшие, копируя степенность именованных, хмурили брови и раздавали указания, стараясь говорить низким голосом, даже если он срывался. Младшие торопливо кивали, стараясь не смотреть в глаза и не зарабатывать лишних тумаков. Получив задание, они тут же находили тех, кто ещё мельче, накручивали им хвосты и спихивали работу дальше. Самые мелкие носились между палатками с такой прытью, что дети из основного стойбища выглядели рядом с ними ленивыми и сытыми.

После утренней побудки часть старших думпат уходила в распоряжение именованных орков. Их забирали молча, без объяснений – кто нужен, тот и пойдёт. Остальные оставались, латая шатры, таская воду, перебирая шкуры и готовясь к следующему дню, который будет таким же, как предыдущий.

– Вождь, у меня к тебе разговор, – как-то после полудня обратился Гремучий к пребывающему в неге, отобедавшему Когтелому.

Вождь сидел, откинувшись на низкую лежанку из туго натянутых шкур. Под боком тлел широкий очаг, выложенный камнями, жир с последней трапезы ещё потрескивал на углях, наполняя шатёр густым мясным запахом. Вдоль стен торчали воткнутые в землю факелы – не горели, но были готовы к вечеру, когда свет уйдёт быстро и без предупреждения.

– Слушаю тебя, – позёвывая, сел в позу удобную для разговора орк, уперев локти в колени.

По диагонали от него уселся шаман. Он устроился прямо на утоптанной земле, рядом с мешком из шкур и связкой костяных амулетов. Ссутулившись, уставился в подбородок вождю – смотреть выше было бы уже вызовом.

– Сколько мне ещё заботиться о Дуроломе? Я уже становлюсь похож на женщину в течении своих мыслей. Мне это не нравится. Слишком много сил он требует. Я думаю, битва с врагом уже окончилась, и если Дуролом проиграл, то сейчас его разум захвачен. Варги ведут себя настороженно у его лежанки, а костёр предков прогорает куда быстрее обычного.

Когтелом медленно перевёл взгляд на огонь. Пламя действительно было слишком сильным – не яростным, но как будто нетерпеливым. Оно рвадось вверх, словно куда то спешило.

– Была дана клятва. Воин дышит, говорить с ним не получается. А в костре ощущается присутствие Ииии. Я думаю, это достаточный ответ на твой вопрос. Тебе есть ещё что сказать? – нахмурившись, произнёс вождь.

Шаман понял, что его повинность будет продолжена. Желваки загуляли под кожей, но решение принято – сделать ничего открыто нельзя.

Позднее, ближе к вечеру, он метался по пятачку утоптанной земли у своего жилища. Его шатёр был ниже остальных, обвешан связками трав, костями мелких зверей и засохшими пучками корней. На земле валялись перевёрнутые чаши, мешки, деревянные песты. Гремучий рычал себе под нос ругательства, время от времени пинал камни, словно те были виноваты не меньше остальных.

Его ученик сидел у входа, молча ожидая, пока начальственный гнев уляжется, перебирая ремешки на своём поясе.

– Я уже пропустил целый путь луны, выхаживая этого бесполезного хитреца. Не сделал ни одного сбора, ни одного обряда. Он исхудал невероятно, но всё дышит и дышит. Ещё этот занудный Ииии никак не успокоится.

– Думпат! – буквально взревел шаман.

Ученик тотчас поднялся.

– Иди в северную часть ущелья. Там, на осыпавшемся склоне, найди цветок белого цвета с жёлтой сердцевиной. Он растёт один на стебле, а вокруг, на три шага, обычно нет других растений.

Ученик ухмыльнулся и отправился собираться в дорогу. Ему нравилось выполнять такие важные поручения мудрого учителя. Остальные думпат любили драться и побеждать, ему же нравилось познавать мир, и только старый Гремучий мог дать знания о таких интересных вещах.

Что же делает тот цветок? Может, это яд? Хотя если бы шаман хотел убить хитреца, получившего имя через чужой голос, у него было много куда более простых способов.

Глава 6. Ревизор

Прошло два дня. Ученик шамана возвращался в стойбище.

Утро встретило его холодной росой. Она липла к коже, забивалась между пальцами ног, делая каждый шаг скользким и неприятным. Тело ныло после дороги, мышцы были расслаблены не к месту, и земля под ногами чувствовалась зыбкой и ненадежной.

По обе стороны тропы сурикаты устроили утренний переполох. Они стояли у нор столбиками, посвистывали, фыркали, перебегали с места на место, явно недовольные тем, что кто-то идёт здесь в такое время и так шумно. Пересвист сыпался со всех сторон – цепкий, насмешливый, будто орк оказался под мелким, недружелюбным осуждением. Наш с вами земляк без труда заметил бы сходство с подъездными старожилами женского пола, обсуждающими новую юбку местной красавицы.

Солнце только выползало из-за горизонта, когда он сделал шаг – и нога поехала. Орк рыкнул, махнул рукой, попытался удержаться, но скользкая трава и склон были заодно. Он покатился вниз, собирая на себя росу, пыль и холодный камень, а пересвист сверху стал особенно оживлённым.

Внизу он задержался всего на миг – сел, резко поднялся и торопливо стряхнул с себя землю. Поднимался он с тем особым чувством, когда знаешь: видели.

Почти все сурикаты исчезли мгновенно. Почти.

Один остался. Самый беспечный. Слишком долго высматривал, слишком поздно понял. Орк шагнул – и схватил его.

Пойманный сурикат запищал, дёрнулся и, с перепугу, попытался ударить. Воздух дрогнул слабой волной – скорее смешной, чем опасной. Орк лишь хмыкнул и коротким движением свернул ему шею.

Утро сразу стало тише.

Обрадованный думпат спешил отчитаться перед всемогущим шаманом. Ноги ещё помнили утреннюю сырость, кожа зудела от засохшей росы, а в животе приятно тянуло – завтрак так удачно подвернулся под ногу, да еще половину можно будет отдать учителю в знак уважения. Настроение уверенно ползло к отметке жизнь прекрасна, несмотря ни на что.

И в этот момент на горизонте он различил растущий пыльный столб.

В груди неприятно кольнуло, дыхание сбилось. Шерсть на загривке сама собой встала дыбом.

– У нас проблемы, – пробормотал он, уже ускоряясь, меняя направление движения в сторону шатра Вождя.

Варги первыми почувствовали неладное. Воздух изменился – стал сухим, режущим нос, с привкусом пыли и чужого железа. Из лежек они выскакивали резко, рывком, рыча и скаля пасти. Младшие повизгивали, сбивчиво и тонко, метались между лап старших, привлекая внимание более сильных членов общины к происходящему.

Когтелом был на грани пробуждения, когда шкура, прикрывающая вход в его жилище, резко откинулась, впуская свет и утренний холод. Вождь вскочил мгновенно – без лишних движений. Тело само вспомнило старое. Рука нырнула под лежак и сомкнулась на древке топора. Сердце билось ровно, тяжело, как перед боем.

Различив вошедшего, он грозно прорычал:

– Думпат, что?

Горло у думпат пересохло. Он сглотнул, чувствуя, как напряжение стягивает плечи.

– Кровавые Бивни на горизонте. Будут к обеду.

Лицо Когтелома мгновенно утратило признаки зарождающегося боевого задора. В глазах поселилась та самая сосредоточенность перед знакомым, неприятным, но неизбежным делом.