Пряная соль на губах

Пролог

Отполированный и напомаженный Cayenne Turbo-Hybrid, угольно-черный, с шикарным восьми цилиндровым двигателем, ровно несется по Рублево-Успенскому, минуя Раздоры, лавируя в неплотном ночном потоке и нежно шурша свежей шиповкой по асфальту. Пригнали по заказу на днях, а обкатываю в паскудном настроении… Сон как рукой сняло после телефонного звонка, оставив разве что поднимающуюся злость на собственную беспечность. Пытаясь выровнять дыхание от гнева, сбрасываю скорость у парковки «Mallorka» и оставляю машину, щелкнув брелоком. Охранники прибывают одновременно со мной и грохают крупными шагами ко входу. Вместе мы, наверное, больше напоминаем бригаду из девяностых, но сейчас не до иронии.

– По возможности… тише! – бросаю, но сам слышу, какой глупостью это звучит.

В большом ночном притоне на окраине столицы тихо не может быть априори. Потряхивает на басах даже линейку фонарей у входа. Занесло же сюда мою маленькую дрянь! Вибрация пронизывает осеннюю ночь до самой трассы, а из-под стеклянного купола мелькают частые переборы лазерных лучей.

Толкаю дверь и готов закашляться от удушливого запаха кальяна, чистого табака, океана ароматизаторов и подпрыгивающих на ударниках легких. В юности бы и радовался этой дичи, когда желудок подкатывает к горлу, а в заднице одно сплошное счастье, но сейчас… Обшариваю глазами угол за углом, кучку бодро дрыгающихся подростков одного за другим в поисках ее. Столики, темнота, какую-то сучку зажимают, она даже визжит, но тут же припадочно хохочет, тряся оголенными телесами, переставляя сочными ляжками в сетчатых колготках. Где она? Хочется заорать «Заяц!», но меня просто не слышно в стоящем гвалте и гудеже толпы. Мелькающие ноги, девчачьи тела, задранные майки и мелькающие руки… Неужели моя также вот с задранной майкой где-то в углу?

– Олег Робертович! – один из ребят машет мне рукой, и я устремляюсь за ним, немедля.

Задвинутые жалюзи вип-столика детина умело вскрывает, и моему взору предстает картина маслом. С задранной кофтой-авоськой в коротких шортиках и почти лежа мой Заяц сосется с каким-то чмырем, прижимающим ее, словно шлюху заказную, щупая талию, напрашиваясь под пояс шортиков. Не то, чтобы дар речи теряю, я задыхаюсь в этот момент, но внутри себя здорово благодарен всему, что есть наверху. Ее хотя бы не насилуют, а то, что она творит по дурости своей охрененной, связано лишь с возрастной блажью. Комфортной и обеспеченной блажью!

Охрана взирает на эту картину с лицами, полными безразличия, и молча ожидают приказа. Открывая уже рот, я вдруг замечаю вторую молодушку, такую же, черт знает во что одетую, пинающую парня с размаху по вытянутым ногам.

– Пусти ее, кретин! Ларка! – ее голос вовсе не пьяный, больше надрывный, пытающийся победить всеобщий грохот и инструментальный фон.

Парень с чумной головой, поставленной торчком по середине и слегка зеленоватой, нехотя отваливается от Лары, шаря пьянющими глазами, и та встает, шатаясь, но первая тянет ее за руку к выходу.

– Лар, очнись! Мне не донести тебя, – просит девка, хлопая подругу по щекам.

Золотистые волосы рассыпаются по плечам, в голосе нет и грамма скабрезности или наигранности. Взгляд мельком скользит по ее лицу, и оно непривычно живое, идущее вразрез всему и всем, что встречал последнее время. Уж и забыл, когда видел Ларку-то без толстенных бровей и мраморного напудренного носа, который сейчас, единственный, выглядит прилично, по сравнению с размазанными глазами и припухшими от засосов губами.

– Пап… я объясню, – хмуро бубнит прокуренным басом моя бестолковая дочь, пялясь на меня осоловело и бесстрашно, даже безразлично. Еще бы! И пальцем не тронул до сих пор, а ведь уже пора, пока, как говорится, не стало поздно.

Они наконец-то обе дошагали своими худыми ногами до выхода и остановились передо мной с охраной. Я не знаю, что сказать, яростно втягивая противный воздух и выдыхая, потому что крик и вопли не нужны мне самому, человеку при должности и возможностях. Однако, концерт по заявкам стоит закачивать. Поправляю средним пальцем очки на переносице, сжимая губы в злой ухмылке. Над собой, ухмылке, дураком!

– В машину… – цежу сквозь сжатые зубы, сжимая кулаки, чтобы не двинуть с горяча своей дочери по физиономии.

Они тащатся, периодически сталкиваясь с другими такими же нетвердо идущими, и мне до одури охота надавать подзатыльников обеим сучкам! Вторая, бодрая, которая лупанула парня, видимо, и звонила полчаса назад с телефона Ларки и сообщила «Mallorka! Нам нужна помощь!» А че не Крит, Сомали? Я не сошел с лестницы в своем доме, слетел, как подорванный, и ломился, наплевав на стопку штрафов за превышение скорости. А у них тут междусобойчик, бля*! Ладно, хоть действительно обе целы. Идиотки малолетние!

– Ко мне садись! – уже не церемонюсь с Ларисой, хватая ее под локоть и бросая на заднее сиденье своей машины. – И ты туда же!

Испуганное перемазанное тушью лицо, как у панды, с цепкими яркими глазами невнятного цвета. Она послушно упаковывается рядом с Ларой. Отмечаю, что ноги у девки от ушей, стройные, худенькие, только у Лары короткие кожаные шорты-трусы, а у девчонки черные джинсики в обтяжку. Хлопнув дверью машины, я занимаю место за рулем, кивая «отбой» охране.

– Адрес твой? – поглядываю на девчонку, сжавшуюся в комок сзади.

– Зачем? – бесцветно спрашивает, глядя в окно.

– Отвезу тебя домой, пока целая! – отвечаю, не желая церемониться.

Молчит, пялясь на пролетающие фонари вдоль шоссе. До меня не сразу доходит причина этого молчания. Кажется, Ольга собиралась уехать, значит…

– Вы хотели переночевать у Ларкиной матери?

– Наверное, – отвечает нехотя, но отдаю должное, что голос у нее не пьяный, в отличие от Лары, которая что-то бормочет, улегшись на сиденье.

Ухмыляюсь их наивной и дурацкой выходке, и жму на газ, чтобы быстрее оказаться дома. В городской квартире я появляюсь редко, только когда очень уж скучаю по воплям и нравоучениям Ларкиной матери и тещи. Мать ее! Отвезу этих куриц за город и завтра от души прополощу мозги одной и второй, раз такие большие и самостоятельные, должны выдержать! Мерное рычание двигателя успокаивает, и к моменту остановки машины во дворе дома, с заднего сиденья доносится мерное сопение.

И хер ли с вами делать? Открываю аккуратно дверцу, но незнакомая девица тут же просыпается и тянется за сумочкой. Схватив ее и набросив на плечо, она тянет Лару на выход, но та уже давно в отключке.

– Погоди, – говорю ей, обходя машину и открываю дверцу с противоположной стороны.

Беру Ларку на руки и несу к крыльцу, поглядывая на ковыляющую за нами незнакомку. В отблеске уличного фонаря ее лицо с размазанной тушью выглядит демонически и смешно одновременно. Надо ж так гульнуть?! Хотя… я тоже был таким, добрых двадцать с небольшим назад. «Если на утро не стыдно, херово гуляли!» – помнится, говорили ребята, которые теперь пузом столы казенные подпирают.

Девчонка спотыкается и падает на лестнице на колени. Мне кажется, что я видел ее уже с Ларой. Это же та, что лежала на ковре в гостиной! Точно она, только выглядит сейчас как оборванка и это лицо ее перепачканное.

– Всего три ступеньки, а? Шевелись! – шиплю на девчонку и вспоминаю, что ключи от дома в кармане брюк. – Эй, как тебя там! Вытащи ключи с этой стороны.

С трагическим выражением лица, она подходит и запускает руку в карман пиджака. Замираю, разглядывая ее лицо со свежими слезами, проложившими две дорожки по щекам. Нежные мягкие черты, почти детские и светлые глаза.

– Карман брюк! – восклицаю, раздраженный.

Одернув руку, она испуганно смотрит на меня, но собирается с мыслями и запускает руку в брючный карман. Аккуратно вытаскивает ключи, будто они хрустальные, и снова поднимает глаза, не зная, что делать дальше с электронным чипом-ключом.

– Проведи! Да не так! – приходится поправить на ходу повисшую руку Лары, – Вставляй! – негодующе шиплю на нее, глядя, как дрожащие руки делают все наоборот. – Проводи уже!

Наконец, дверь отворяется, и я прохожу в гостиную, следуя оттуда по лестнице наверх, в Ларкину комнату. Как было здорово, нести ее маленькую, заснувшую вот так в машине, в комнату с розовыми стенами и большим Тигрой и Зайцем из мультика про Винни-Пуха. Конечно же, Тигрой был я, а она моим любимым Зайцем. Тогда она была ласковой и послушной. А потом я возглавил холдинг, и Заяц отдалилась, выросла, улетела на другую планету, оставив вместо себя обозленного и протестующего против всего подростка, который как нарочно, вил веревки из моих нервов, внося еще больший разлад в наши с Ольгой отношения.

Да их и не было уже, но перевернуть все, к чему я шел долгие годы при бракоразводной дележке, не собирался. Vivre tant quil y a de la vie! (с франц.: Живи, пока есть жизнь!) Опускаю дочь на кровать, стаскивая кроссовки на толстой платформе, и укутываю пледом. Мгновение разглядываю ее и выхожу, прикрывая плотно дверь. Привычка осталась, уложив ее маленькой, закрывать дверь всегда, потому что с Олей мы частенько цапались, не стесняясь в выражениях… Давно, все было давно, а сейчас…

Потираю устало шею и собираюсь тоже прилечь, как вдруг вспоминаю о второй девчонке. Ноги сами несут вниз, на первый этаж, но у входной двери никого не оказывается. Прохожу в гостиную и вижу ее, спящую сидя на диване, откинув голову на спинку. На кресле лежит плед, и я раскрываю его, набрасывая на незнакомку, поднимая ее ноги на диван.

– Н-не надо! Не трогай меня! – сонно потягиваясь, но просыпаясь и подскакивая.

– Чего орешь как дура? Никто тебя не трогает! Шляются не пойми где… – ворчу, как старая перечница, аж самому тошно.

– Не твое дело, кто где шляется! – отрезает, огрызаясь, ну, один в один, как Ларка!

– Мое, ссыкуха! Что ей, что тебе – годов сколько? Если титьки отросли, то мозги-то нет! – выдаю то, что обычно вываливаю на Ларку при таких вот разборах полетов.

– Да пошел ты! – она бросается к выходу, но я преграждаю ей путь.

– Там ночь, дура! Ложись и проспись! Утром отвезу!

Вместо того, чтобы сдаться и подчиниться, она выворачивается из моих рук и со всего размаху бацает плоским увесистым каблуком мне на свод стопы. Взвывая от внезапной боли, я лишь провожаю взглядом темную фигуру, вылетающую на крыльцо. Вот дрянь! Бестолковая малолетняя дрянь!

– Стой, дурища! – да куда там…

Матерясь от души, я хромаю к машине, заводя ее, и усаживаясь за руль. Калитка открывается с кнопки, поэтому шальная девка наверняка умотала на шоссе. Дернул меня черт ее укрывать пледом! Пускай бы мерзла, ненормальная! Нога горит от удара, но я выкатываюсь из ворот, в поисках восемнадцатилетней идиотки, то ли оскорбившейся на мои слова, то ли решившей, что взрослый мужик будет приставать к ней, малохольной!

– Садись! Полиция заберет тебя, дуру! – ору ей в открытое окно дверцы, поравнявшись с бредущей вдоль ночного шоссе девкой. – Никто тебя не тронет!

Реакции ноль, только слышу всхлипывания. Останавливаю авто и пешком догоняю истеричку.

– Да, стой ты! В чем дело в конце концов? Ты больная что ли? Телефон матери говори! К ней отвезу, раз ты психованная! – разворачиваю ее к себе лицом в свете фар и вижу опять это размазанное лицо.

Вот теперь я точно не знаю, что мне делать с этой бедолагой, у которой, кажется, не просто пьянка, а натуральное такое горе в душе. Опускаю ладони на плечи, и она утыкается мне в грудь, продолжая плакать. Худенькое тело дрожит, и самому охота зарыдать, так душевно у нее получается биться в мою привычную мужичью броню. Ну, ребенок, ей Богу! Какого они поперлись в этот клуб и что там за на хер такой приключился?!

* * *

– Чай. Кофе. Постель. – стараюсь говорить мягко и спокойно, чтобы не нервировать заполошную.

Видимо, все подростки воспринимают правильные родительские команды с высоким аллергическим статусом, психуя и дергаясь. Она немного успокаивается, и я веду ее к машине. Прихрамывает, или мне кажется?

– Что с ногой? – спрашиваю, усаживаясь на водительское сиденье.

– Вашей? – она еще и хохмит?!

– Понимаю, ты вспомнила, что ко взрослым людям обращаются на «вы», но я имел ввиду твою ногу. – парирую, понимая, что ее максимализм способен на большее.

– Натерла. Это Ларины ботильоны. – невозмутимо отвечает.

Манерно развожу руками, въезжая в ворота своего дома. Теперь я тоже вроде как прихрамываю…

– Идем, – приглашаю девчонку в дом, проводя в кухню.

Щелкаю периметральной подсветкой, чтобы после темноты не напрягать глаза.

– Как зовут? – обращаюсь к девчонке, оживляя машинально кофемашину и наблюдая, как красотулька озирается.

– Слава. Можно капучино?

– На ночь глядя? Легко, Слава! Будет тебе капучино! – оборачиваюсь, выставляя на барный стол блюдца и конфетницу.

Как-то жеманно выходит… Слава, наверное, Ярослава? Имя классное. Женственное такое, воздушное, но в то же время уверенное, с характером. Меряю взглядом фигуру девчонки и соглашаюсь с тем, что Слава – стройняшка. Узкие коленки отсвечивают у стойки, и я невольно отворачиваюсь. Если бы не ее чудовищно нежный возраст, мог бы и заинтересоваться. Худосочные женщины с узкими лодыжками, запястьями, немного долговязые всегда нравились больше пышек. Так уж повелось со школы, и полагаю, не только в моей пацанской юности!

– С Ларой учишься? – интересуюсь вполоборота.

– Да, но это не надолго. – вздыхая, отвечает, обнимая чашку и согревая пальцы.

– Не расскажешь?

– Пожалуй, оставлю это в тайне. Интрига?

Она усмехается, продолжая потягивать кофе. Рефлекторно или намеренно, не пойму, разглядываю ее, случайно оказавшуюся ночью в моем доме. Светлые волосы, золотисто-льняные, мягкого карамельного оттенка и длинные, почти до поясницы, притягивают взгляд. Так бы и провел рукой, чтобы ощутить подушечками пальцев льняной шелк. Тоненькая стройная фигурка, жуткие ботинки на платформе-каблуке и кожаная курточка, едва прикрывающая торс. Красивые миндалевидные глаза все также в полумраке неопределенного цвета и густо обведены потекшей краской. Недолго ей удается сохранять самообладание, видимо, будучи уставшей.

– Постелю тебе в гостевой, идем, – девчонка покорно встает и следует за мной, потирая лицо.

Так и тащит с собой сумочку, как великую ценность, вяло переставляя худенькими ногами. Странная девочка, оказавшаяся в ночном клубе абсолютно трезвой с моей вдрызг напившейся дочерью. Решаю утром задержаться и устроить небольшое расследование. Специально не тревожу ее сейчас расспросами, да и немногословна, красотка, однако. Посмотрим, как они ведут себя вместе с Ларой. Интрига? Отнюдь. Хочу хоть немного понимать, как проводит время мой единственный ребенок, и что с этим можно поделать.

Щелкнув выключателем в комнате, я обращаю внимание, что Слава выглядит младше Ларки. Уж больно вся такая… как булгаковская нимфетка, звонкая, пластичная. Откуда только в ней столько спеси, чтоб так рефлексировать?

– Спасибо…

– Спокойной ночи. – закрываю за собой дверь и направляюсь к себе, понимая, что спать мне осталось очень недолго. Хмурый осенний рассвет уже брезжит за панорамным окном.

Глава 1

Месяц назад

Слава

Жизнь человеческая замерла бы на одной точке, если бы юность не мечтала, и зерна многих великих идей созрели незримо в радужной оболочке юношеских утопий.

Константин Ушинский

Солнышко припекает, птички чирикают, а я, девица неземной красоты и преисполненная вселенской радости, легко шагаю домой. Экзаменационные баллы поражают даже меня, зубрилку и заучку, но теперь шанс вырваться из маленького городка обрастает реалиями. Конец августа. Я готовилась все лето, чтобы в последний момент поданные в столичный вуз документы дополнить результатами ЕГЭ, которые я зубрила до «умри» последние три месяца, почти не выходя из дома. Хоть и без медали закончила школу, а планы у меня венценосные, как у той бедной лягушечки, которая пытается задушить аиста, уже торча в его горле. Я и Москва – совместимы ли? Мечтать – одно, а приехать и выжить – совсем другое. Понимаю это, хоть и хочу просто скакать от радости. Ну, немножко можно побыть просто девчонкой, а не заучкой?!

– Кто у нас тут пилит, сверкая короной? – язвит Мишка, одноклассник-раздолбай, то ли ухаживающий за мной, то ли пытающийся побить рекорд «кто больше наговорит гадостей». Он оглядывает меня с ног до головы, будто я его коллекционная машинка, которую протерли от пыли.

Такие уж они, пацаны, умищем не выросли, чтобы выразить свои мысли четко, зато эмоции прут через край. Скорее, гормоны, заключаю, глядя на Мишку. Высокий, долговязый, со следами утреннего «неудачного» бритья. «Обе ноги левые!» – хочется добавить, но я предпочитаю молчать. Он вовсе мне не симпатичен, так к чему пустые разговоры? Не особо приятно его обижать игнором, но иначе мне лень возиться, расшаркиваясь в объяснениях, что я и слышать не хочу про отношения в своем захолустье. Мой город, Любим, так и не стал мне любимым, потому что я задыхаюсь от его провинциальной косности. В Ярославле, областном центре, бывает легче, там по крайней мере есть многоэтажки, музеи, огромные дороги и эстакады. Почти как в столице, а вот попасть я мечтаю именно в Москву. И вовсе не рекламные ролики по телевидению и Останкинская башня манят меня туда, а восприятие, мышление, масштабность всех и вся. Здесь в Любиме, я представляю собой отличную кандидатку в местного библиотекаря или учителя младших классов. А как же мечта? Я так хочу увидеть мир дальше своей области, хоть и не самой захолустной.

«Слезам не верит» и прочие предостережения не волнуют меня от слова совсем, потому что о неземной любви я сильно не думаю. Она, конечно, где-то есть, но раз лично мне не встретилась, то вроде бы и нет. Истинная любовь похожа на привидение – многие о ней говорят, но мало кто ее видел! – верно подметил Ларошфуко. Образование, карьера, возможности – вот, что манит, а отличное знание английского и истории открывает двери в столичные вузы с факультетами туризма. Я мечтаю заниматься путевками, гостиницами, путешествиями и увидеть весь мир сама! В восемнадцать лет эта мечта кажется самой привлекательной, наивной, но такой… настоящей! Мечта же!

Странно немного, что я такая вся из себя выросла с тетушкой, рано оставшись без родителей. Но что же мне теперь, сидеть в застенках до старости? Как и мама, я вижу окружающий мир легче, чем другие. Стакан скорее наполовину полон, нежели наполовину пуст…

– Корона мне не давит! Счастливо оставаться! – бросаю Мишке, вышагивая к подъезду в стареньких босоножках.

Мой родной обшарпанный подъезд! Наконец-то я попрощаюсь с тобой, чтобы наслаждаться новой столичной жизнью. Открываю квартиру, довольная собой, и сразу же иду к тете Наде, которая, наверняка, ждет моего возвращения.

– Ну? – откладывает она тесто, отряхивая ладони от муки.

Ее добрые глаза кажутся крохотными из-за толстых линз стареньких очков, зато она умеет искренне улыбаться, совсем как мама, только намного реже.

– Та-дам! – развожу руками в широком жесте, сияя, как вся Останкинская башня в новогоднюю ночь. – Еду покорять столицу! – пританцовываю на месте, не в силах удержаться.

– Господи…Молодец-то какая! Славочка! – она обнимает меня сердобольно, причитая. – Ох, мать бы с отцом не нарадовались!

– Брось, теть Надь, не плачь только! Я слишком радостная! – обнимаю ее приземистую полноватую фигуру, крепко прижимая.

И действительно. Мне плакать не с чего. Мама, да, умерла в мои десять, а отец – что был, что не был. Где-то пил, да и пропал. Не помню его совсем, но говорят, что поначалу маму бил. Зато тетя Надя рядом. Вырастила как родную за неимением своих детей, и ни разу ничем не попрекнула, хоть и характер у меня… не самый нежный, так скажем. Упертые люди, они все такие. И тараканы у них особенные, целеустремленные.

– Ты не зазнавайся там! – грозит она пальцем, – Место знай свое! Выучись сначала, дочка. Путевые мужики с дурочками не связываются, кого поумнее ищут!

– Боже… Ну, ладно уж меня воспитывать-то так!

– А чего ладно? Вон, Тамарка…

– Знаю, теть Надь, с коляской теперь одна ходит. – качаю головой, показывая, что знаю эту историю от и до. – Не буду я даже одним глазом смотреть на парней! На лбу напишу «кривая и косая!» – кривляюсь, крутясь у зеркала и заплетая волосы в одну косу. Мою любимую. Она моя гордость.

– Не кривись мне тут! Чай не дурочка! – бурчит тетя, – Когда едешь-то?

– Послезавтра!

– А билеты-то?

– Теть Надь, все тут! – машу ей смартфоном, напоминая, что нынче мир живет в электронном формате, но в моем городе, конечно же, не так. В нем даже фонари раритетные, с советских времен.

– Ой, господи…

Незатейливые причитания меня сейчас не раздражают, потому что мыслями я уже в столице. А там хоть корыто на голову водрузи – все модно и индивидуально, никакого осуждения и укоряющих взглядов бабулек на лавочке. Упорхнув в свою комнату, я начинаю собираться. Уже так хочется бежать на вокзал, что невозможно и часу сидеть спокойно!

Верно говорила мама, утверждая, что я девчонка не с шилом, но с огоньком. Наверное, это он, вспыхивающий иногда, уводит меня все дальше и дальше от обычной скучной жизни с распределенными обязанностями покорной жены-работяги. Не хочу так! Даже мама, сорвавшись в молодости на север, приняла решение сама, где и как ей жить. Вдохновленная северным сиянием и бескрайним серебристым настом ледяной пустыни, она вернулась в скучное Подмосковье… М-да… Как-то не героически получается, а я хочу, чтобы жизнь горела, а не прогорала! И вернулась она туда, где было ей теплей и ярче, как-то так. Я же возвращаться совсем не хочу, если только тетю навещать.

Не сложилось в нашей маленькой семье разговаривать о родне, которой и я особо не интересовалась. Мама с тетей были деревенскими, потому с жильем всегда было тяжело. Тетя получила квартиру от фабрики, прилично «постояв» в очереди, а мама… Я больше помню, что со мной она была веселой, с такими же голубыми глазами, как у меня, легкой улыбкой, но иногда грустила. Болела она очень, потому со мной больше тетя занималась. Совсем не такая веселая, как мама, но рациональная, правильная, знающая ответы на все вопросы.

* * *

Несмотря на хмурую погоду, столица встречает меня своей волшебной притягательной энергией, врывающейся в мои легкие летней духотой и бензиновым ароматом. Огромные дома, плотный людской поток, «диво-дивное» – метро со сталинским ампиром, нарочитым барокко и приземленным арт-деко. Через час голова идет кругом, а глаза разбегаются. И хоть я полной грудью вдыхаю сладостный тяжелый воздух столицы, до здания университета добираюсь с трудом. Уставшая, еле выдерживаю бумажную волокиту с оформлением документов.

– Общежитие? Нуждаетесь? – спрашивает женщина в больших позолоченных очках на цепочке.

Перебравшая свободы и столичной суеты, я сощуриваюсь, переспрашивая, но к счастью, вовремя прихожу в себя.

– Да, конечно.

– Авиамоторная, шестнадцать. С корпусом на месте разберетесь, – бесцветно выдает она, а я хоть и запоминаю, да только в душе не знаю, где эта Авиамоторная. В голове крутится песня, в которой провинциалка тоже не знает, «где его взять, тот Арбат». Наверное, пресытилась бензиновым ароматом в первопрестольной, не иначе.

– Другой конец города, час на метро с пересадкой и при условии, что ноги переставляешь в темпе. – с ухмылкой добавляет девушка, сидящая ко мне спиной, у второго стола на таком же оформлении, как и я. – Лара. – она подмигивает мне ярко подведенными глазами, перекидывая ногу на ногу и поправляя стильную сумочку-сердечко на коленях.

– С-спасибо… – благоразумно отвечаю и ей, и университетской даме, кивая по-дурацки, принимая бумаги и следуя на выход.

День клонится к вечеру, и стоит уже направляться на вокзал. Двадцать третье августа, а занятия, как и поселение в общежитие будут с первого сентября. Было бы здорово узнать Москву, погулять, но жить неделю негде, поэтому дешевле уехать домой, чтобы спустя семь дней вернуться уже студенткой-первокурсницей.

– Издалека или Московская область? – рядом со мной на крыльце оказывается Лара, закуривая тонкую сигарету. Аромат приятного ментола ласкает обоняние, но сейчас у меня с собой нет сигарет.

Ее блестящие лакированные ноготки со стразами и рисунком вызывают во мне желание спрятать свои руки с бесцветным лаком на коротких ногтях в карманы.

– М-м? – девушка предлагает мне сигарету из пачки.

– Не курю. Пока… – добавляю, смущенно. – Слава.

– Ярослава? Как тебе столица? – она томно обводит взглядом площадку в красной брусчатке перед зданием, словно только ее и имеет ввиду, говоря о Москве.

– Непривычно, но мне всегда хотелось оказаться в большом городе. – добродушно отвечаю. – Ты москвичка?