Блокада

Стоял морозный солнечный зимний день. Толстый слой ослепительно белого искрящегося и уже давно никем неубираемого снега покрывал все улочки и дома посёлка. Лишь проходившая через посёлок дорога на Ленинград регулярно расчищалась, чтобы не прерывать снабжение фронта. А фронт был совсем рядом, и каждый день немногочисленные жители посёлка слышали отдалённый грохот – немецкая тяжёлая артиллерия обстреливала советские укрепления за тёмной полосой леса… Иногда грохот затихал, и тогда в наступившей тишине все с тревогой ожидали немецкого наступления… Но ничего не происходило, и скоро вновь доносились отдалённые раскаты грома, и снова из Ленинграда на фронт тянулись обмёрзшие и заледеневшие грузовики с боеприпасами и продовольствием, а обратно – с ранеными солдатами. В центре посёлка они часто останавливались, и тогда женщины выбегали из бывшей заводской столовой, где уже давно не было никакой еды, и выносили раненым горячую воду в потрескавшихся эмалированных кружках. Воду специально подогревали в большом котле – это было единственное, что жители могли предложить своим мужественным защитникам…

Отделение милиции располагалось в полуподвальном помещении старого двухэтажного дома. Сюда они переехали уже после того, как кольцо блокады полностью замкнулось, и при очередном авианалёте здание правления посёлка было сильно повреждено разорвавшейся неподалёку бомбой.

Свет короткого зимнего дня проникал через маленькое грязное окошко под самым потолком. Посреди комнаты стояла раскалённая железная печка-«буржуйка», и поэтому было тепло. Рядом с печкой, прямо на полу, лежали приготовленные дрова, в которых среди кривых и покрытых тёмной корой поленьев угадывались также и фрагменты какой-то мебели.

В углу комнаты стоял старинный, очень сильно потрёпанный шкаф. У стены, под небольшим портретом Сталина, за накрытым зелёным сукном столом сидел милиционер средних лет с серым, осунувшимся лицом и беспокойным взглядом. На столе перед ним лежали бумаги, среди которых он суетливо пытался отыскать нужную…

Возле стола, на стуле, широко расставив ноги сидел пожилой майор НКВД в длинной шинели и усталым взглядом наблюдал за милиционером…

– Ну ладно, Семёнов… – майор НКВД вздохнул и медленно поднялся со стула – Давай, показывай своего немца.

Милиционер тут же выскочил из-за стола и поспешно направился к двери.

– Да, конечно… – торопливо забормотал он, – В камере он сидит… А то я уж совсем не знаю, что мне с ним делать. Четыре дня он уже тут у нас… Кормить его нечем – на него ничего не полагается… Допросить его я не могу – я ведь по-немецки только «Guten Morgen» и знаю, но у меня язык просто не поворачивается ему «Guten Morgen» говорить… После всего, что они натворили… А по-русски – он ну совершенно ничего не понимает… Может, если с переводчиком допросить, то он чего ценного расскажет… Всё-таки лётчик, офицер…

Семёнов шёл по тесному коридору и постоянно оборачивался к следовавшему за ним майору. Тот, возможно, совсем его не слушал и думал о чём-то о своём… Коридор освещался тусклой пыльной лампочкой свисавшей с потолка где-то в самом конце, и поэтому весь путь от отапливаемого печкой-«буржуйкой» кабинета Семёнова до камеры проходил в леденяще-холодном полумраке среди облезлых, неизвестно когда крашенных, стен. Проходя мимо открытой двери в какую-то комнату, милиционер на мгновенье засунул туда голову и позвал:

– Бычков !

Майор успел заметить, что там на лавке прямо в шинели лежал какой-то солдат и, видимо, спал. Впрочем, тот тут же сел и стал добросовестно моргать ещё не совсем проснувшимися глазами.

– Пойдём, – сказал Семёнов , – Товарищу майору фрица показывать будем.

И, не дожидаясь ответа, милиционер проследовал дальше по коридору. Майор НКВД мельком взглянул на солдата и рассеянно кивнул ему. Рядовой Бычков подхватил стоявшую возле лавки винтовку и вышел в коридор, пристроившись следом за майором. У двери камеры возникла небольшая заминка. Семёнов достал из кармана пять или шесть ключей, которые лежали у него там россыпью, и начал их последовательно разглядывать, выбирая нужный.

– …Бомбардировщик их наши зенитчики где-то над Ленинградом, видать, подбили, – перебирая ключи продолжал говорить Семёнов, – Дотянули аж сюда, до нас, и над посёлком с парашютами прыгнули. Двое их было. Хорошо ещё, что мои ребята быстро сориентировались и к месту посадки вовремя успели… Один как приземлился, стропы сразу обрезал и – к лесу. Но бабы наши его засекли и сказали, куда он побежал. Один мой паренёк там очень кстати оказался… Фашист отстреливаться начал, ну и… Так и застрелили его в перестрелке… Куда ж ему против нашего «ворошиловского стрелка»? А второй на крышу котельной угодил и в своём же парашюте запутался. Пока выпутывался, парабеллум вниз уронил, а потом и сам следом с крыши навернулся… Тут-то мои ребята его и взяли… Сильный был, говорят, собака – раскидывал их как котят… Но втроём они его всё-таки скрутили… Прошлись, конечно, и по морде, и по бокам, но взяли живым… А! Вот этот! – и милиционер с торжествующим видом вставил один из ключей в замок, а остальные положил обратно в карман.

Дверь камеры со скрипом отворилась, и в коридор пахнуло запахом мочи и какой-то гнили… Семёнов первым заглянул внутрь, а потом с довольным видом отошёл чуть в сторону, пропуская вперёд майора. Тот сначала увидел серый свет короткого зимнего дня в небольшом окошке под потолком, а потом уже, опустив взгляд, – пленного немца, который сидел на полу возле стены. Заметив вошедшего в камеру майора НКВД, немец сначала несколько секунд внимательно на него смотрел, а потом, опираясь о стену, начал медленно и с трудом подниматься на ноги. Было заметно, что правую руку, согнутую в локте, он осторожно прижимал к груди и при этом старался не сгибать в колене левую ногу. На немце была перепачканная длинная красноамейская шинель без знаков различия… Пленный с заметным усилием встал прислонившись спиной к стене. Он оказался невысокого роста и довольно пропорционального телосложения. На майора смотрели серые или, скорее всего, голубые глаза. Коротко подстриженные волосы были взлохмачены и слиплись в короткие тёмные неряшливые сосульки. На лице немца виднелась уже изрядная щетина, и под левым глазом всё внимание привлекал огромный сине-чёрный синяк жутковатого вида. Нижняя губа была разбита и покрыта коричневатой коркой засохшей крови.

Майор оценивающим взглядом осмотрел пленного и, не поворачиваясь к милиционеру, коротко спросил:

– Почему на нём наша шинель?

Семёнов несколько смутившись вздохнул и запинаясь ответил:

– Куртка на нём была лётная, кожаная… Пока брали, пока сюда вели… В протоколе тоже записано… А потом пропала…

– Спёрли, что ли? – повернулся к нему майор.

– Никак нет! Пропала, – встрепенулся милиционер, – Сам допросить ребят хотел – кто взял… А кого сейчас спросишь? Из тех, кто его брал, считай, никого не осталось. Двое при бомбёжке погибли позавчера… Стояли в оцеплении, а потом, когда завал расчищать начали, то бомба-то и рванула… С часовым механизмом, что ли, была… Или неисправная… Не знаю… Иногда они не сразу взрываются… Двое других выжили, но сейчас в госпитале. Дали мне вот двух солдат НКВД – Бычкова и Савельева. Савельев сейчас отсыпается – ему ночью дежурить…

Немец стоял и прислушивался к разговору с безразличным выражением лица.

– Что у него с рукой? – снова спросил майор.

– Так это он, когда с крыши котельной упал… – сказал Семёнов, – Видать руку подвернул… Да и с ногой у него какая-то проблема…

– Перелом? – майор не спеша приблизился к пленному, и тот, слегка повернув голову, посмотрел ему прямо в глаза.

– Да нет, при переломе орал бы, – отозвался Семёнов, – Или стонал… А этот молчит всё…

Майор кивнул и неожиданно спросил по-немецки:

– Наме?

Немец удивлённо слегка приподнял брови и тут же ответил:

– Фохт. Александер Фохт.

– ЭсЭс? – снова спросил майор.

– Найн! Нихьт ЭсЭс – Люфтваффе, – так же без задержки сказал пленный.

Майор замолчал – очевидно, на этом его позания в немецком закончились. Немец продолжал внимательно смотреть на него, видимо, ожидая ещё вопросов.

– Ладно, разберёмся… – пробормотал майор себе под нос и, повернувшись, вышел из камеры в коридор.

Семёнов закрыл дверь камеры, успев заметить, как немец снова медленно сполз вдоль стены на пол, осторожно поддерживая свою повреждённую руку. Пока милиционер возился с замком, запирая камеру, майор направился по коридору обратно. Солдат Бычков послушно дождался своего начальника, а потом вместе с Семёновым они тоже вернулись в кабинет. Майор уже опять сидел на стуле и держал в руке зелёную эмалированную кружку.

– Хотите ещё чаю? – предложил Семёнов.

– Какой же это чай? – вздохнул майор, – Вода…

– Так она же горячая, – ответил милицонер, – Вам ещё налить?

– Ладно, давай, – кивнул майор, – И что ты мне там ещё про мальчишек говорил?

Из закопчённого чайника Семёнов плеснул ему в кружку немного кипятка и кивнул мающемуся у двери Бычкову. Солдат тотчас же всё понял и подошёл поближе, попутно прихватив со стола ещё одну кружку серо-голубого цвета. Милиционер налил кипятка и ему. Бычков присел на табурет у двери, прислонил винтовку к стене и начал осторожно пить…

– С мальчишками тут на днях такая история вышла, – начал свой рассказ Семёнов, – Играли они недалеко от разбомбленной фабрики… Ну, или картошку пытались там из-под снега выкопать… Не важно. Вдруг видят – из леса четыре человека вышли. В белых маскхалатах, в касках зачехлённых, с оружием. Ну, ребята подумали, что это наш патруль какой-нибудь – у нас же там за полем в лесу артиллеристы стоят. Помахали им руками, а те – тоже им машут, и, вроде как, поближе подойти просят. Мальчишки подумали, что солдаты спросить чего хотят, и побежали к ним. А снег там глубокий был – особо быстро не побегаешь… Это-то их и спасло… Как только они поближе подошли – почувствовали ребята что-то не то… И оружие у тех солдат, вроде, наше было – ППШ, а вот что-то ребят всё-таки насторожило… Молчали те солдаты! Руками вроде машут, но молчат. Ну, мальчишки перепугались и – бежать. А те – обратно в лес и пропали… Я тогда сразу же сам с моими бойцами туда помчался, но уже и стемнело, да и следов никаких особых там мы не нашли…

– Думаешь, значит, немцы это были? – спросил майор.

Милиционер молча кивнул.

– Ну что ж, – вздохнул майор, – Может быть и немцы… Фронт тут у вас рядом.

– Так что же мне делать, товарищ майор? – развёл руками Семёнов, – Нас же тут сейчас только трое: я с наганом да два солдата с винтовками – мы ж много не навоюем!

– Не одни вы тут, – устало улыбнулся майор, – Вот и мальчишки у вас не растерялись. Поговорите с местными жителями, пусть каждый поймёт насколько это важно – не терять бдительность и быть готовым к встрече с врагом. Эта история с ребятами – очень хороший пример.

– А может они того… – милиционер кивнул в сторону коридора, – Лётчика своего ищут? Сам-то самолёт где-то дальше упал, может и за линией фронта…

– Может быть и так, – согласился майор, – Ну ладно, засиделся я тут у вас…

Он поднялся со стула и поставил пустую кружку на стол. Сидевший на табуретке возле двери солдат поспешно вскочил и вытянулся по стойке смирно…

– Я заеду к артиллеристам и попрошу, чтобы они вам своими патрулями помогли, – майор поправил портупею и надел шапку, – А то, и правда, не порядок это, если фрицы через их позиции к вам тут так запросто шастают…

– Так, а с немцем-то мне что делать? – спохватившись спросил Семёнов.

– С лётчиком этим?.. – майор на мгновенье задумался, – Немца в расход. Не на довольствие же его ставить…

– Как «в расход»? – растерялся Семёнов, – Может его допросить? Отвезти в Ленинград?

– А что это изменит? – майор остановился в дверях и посмотрел на милиционера.

Семёнов несколько замешкался и рассеянно показал на разложенные на столе бумаги:

– Я вот рапорт о его задержании написал…

– Рапорт – это хорошо, – согласился майор и вернулся к столу, – Давайте-ка мне сюда этот рапорт.

Быстро пробежав глазами по протянутому ему листку бумаги, майор положил его на стол и, взяв лежавший тут же на столе красный карандаш, быстро и чётко написал поверх текста свой приказ.

– Вот так! – сказал майор, – По закону военного времени. Привести в исполнение немедленно. Дайте этому немцу шапку – и он наверняка будет уверен, что вы его куда-нибудь ещё на допрос конвоируете…

Майор остановился возле застывшего у двери солдата.

– Вам приказ ясен? – спросил он его.

– Так точно… – немного неуверенно ответил Бычков.

– Вы, вообще, в немцев стреляли? – неожиданно спросил майор.

– Стрелял… – голос солдата немного дрогнул.

– Ну-ну, – майор покачал головой, – Отведите его подальше от домов только…

Когда майор ушёл, Семёнов не говоря ни слова убрал подписанный приказ в ящик стола и куда-то вышел. Бычков проводил его недоуменным взглядом. Через пару минут милиционер вернулся с потрёпанной солдатской шапкой-ушанкой.

– Ты, правда, в немцев стрелял? – спросил Семёнов поигрывая шапкой в руках, – Ты же, вроде, говорил, что на фронте не был…

– Было дело… Не на фронте… – Бычков опустил глаза, – Осенью ещё… Нас по тревоге подняли. Немцы то ли фронт прорвали, то ли десант это был… Сначала через лес напролом всем взводом куда-то бежали… Потом к реке вышли – вода не замёрзла тогда ещё… Мы залегли, а они за рекой в лесу ходили… Да я только-то никого и не видел… Солнце было – прямо в глаза… Ну и приказ – огонь…

– Попал?

– Не знаю… Далеко – видно было плохо… Пять патронов отстрелял, а потом нам сказали отходить… Вот и всё, что было…

– Да уж, повоевал… Ничего не скажешь… – сказал Семёнов, – Ладно, пошли за фрицем. Приказ ты знаешь… Ты сейчас – наше возмездие. За всех за нас… И людей наших… Только подумай, сколько невинных душ он загубил… Женщин, детей, стариков… И вроде как он тут ни при чём – сидел в своём кресле, а бомбы на наш Ленинград падали… Это тебе не пехота, когда лицом к лицу… Вот ведь мразь-то… Особо не затягивай – сейчас темнеет рано. И лучше где-нибудь у дороги, чтобы завтра утром труп забрали…

Когда дверь камеры открылась, немец снова с трудом начал подниматься на ноги. Семёнов сам надел ему на голову солдатскую шапку и жестом показал, что тому надо выходить… Лётчик едва заметно кивнул – он, похоже, и правда подумал, что его куда-то переводят…

По коридору немец шёл первым. За ним следовал Бычков с винтовкой в руках, а Семёнов замыкал шествие. Потом Семёнов зашёл в кабинет и сразу же начал подкладывать в печку дрова. Почти у самой двери Бычков спохватился и передёрнул затвор, чтобы при необходимости патрон был уже в стволе, и можно было сразу стрелять. Немец услышал лязг затвора, но никак не прореагировал – видимо, посчитал это логичной мерой предосторожности…

Бычков и пленный лётчик вышли на улицу, где вокруг искрился ослепительно белый снег и лёгкая позёмка обволакивала их ноги. Немец потихоньку шёл метрах в трёх впереди, заметно припадая на левую ногу и прижимая полусогнутую в локте правую руку к животу. Левую руку он поспешно засунул в карман шинели – было очень холодно, а никаких перчаток или варежек у пленного не оказалось. Бычков держал винтовку наперевес и тупо смотрел в широкую спину немца. «Вот ведь странно как», – неспешно размышлял солдат, – «Вроде мужик как мужик, такой же как мы… До войны встретил бы – и не подумал, что фашист…»

Шинель на немце была явно снята с убитого – слева на спине, чуть повыше поясницы, отчётливо виднелась рваная дыра окаймлёная широким неровным чёрным пятном давно высохшей крови. «Интересно, сколько человек может умереть в одной и той же шинели?» – невольно подумал Бычков.

Он был нездешним, из деревни в Саратовской области, и поэтому ориентировался в посёлке неважно. Впрочем, Бычков знал, что если они пройдут по этой улице до конца, то выйдут на окраину посёлка, туда, где начиналось бывшее картофельной поле, а слева будут руины разбомбленной ещё летом фабрики… С начала войны немцы бомбили посёлок всего два раза: один раз в конце июля-августе, и вот совсем недавно, несколько дней назад, когда погибли два милиционера и ещё четверо жителей поселка.

… Снег поскрипывал под ногами. Пленный лётчик, сильно припадая на левую ногу, старался идти быстро, наверное, чтобы не замёрзнуть. Солнце стояло уже очень низко – короткий зимний день заканчивался. Вокруг было безлюдно и тихо…

Смутное чувство тревоги появилось у Бычкова совершенно неожиданно. Солдат даже чуть-чуть попридержал шаг, чтобы расстояние до конвоируемого немного увеличилось – вдруг тот бы решил повернуться и напасть… Шутки-шутками, а тренированный пилот, даже если и раненый, вполне мог бы уложить неопытного ополченца…

Слева и справа были высокие сугробы. Узкая протоптанная в снегу тропинка петляла посреди ни разу не расчищенной за зиму улицы… Послышались какие-то непонятные звуки, и немец неуверенно остановился и стал смотреть куда-то вправо. Там тропинка разветвлялась на две: одна шла дальше к окраине посёлка, в другая уходила в так же занесённый снегом переулок. Бычков подошёл ближе и увидел совсем рядом, в переулке, какую-то непонятную борьбу. Закутанная в серый шерстяной платок женщина в телогрейке отбивалась от длинного мужчины в чёрном пальто и шапке. Тот пытался что-то у неё отнять, но женщина упорно прижимала к груди какой-то небольшой белый свёрток, невнятно что-то крича и пытаясь увернуться от нападавшего. Тот же то тянул на себя белый свёрток, то широко размахиваясь несколько неуклюже бил женщину по голове. В нескольких шагах от дерущихся, на тропинке, стояла совсем маленькая девочка, также с толстым шерстяным платком на голове и в коротком, наполовину расстёгнутом, пальтишке, из-под которого виднелись, по меньшей мере две разноцветные кофты. Ребёнок безутешно плакал, и по раскрасневшемуся личику растекались сопли перемешанные со слезами.

– Отдай, стерва! Убью! – вдруг совершенно отчётливо выкрикнул нападавший.

Женщина молча в очередной раз прижала к себе свёрток и рванулась в сторону девочки. Мужчина не дал ей вырваться, но ему с трудом удалось удержать равновесие, и его шапка упала на снег. На свет появились седые взлохмаченные волосы – это был старик. Несколько секунд Бычков и немец растерянно наблюдали за схваткой, а потом солдат решительно рванулся вперёд.

– Прекратить! Немедленно! – закричал Бычков грозно поднимая винтовку.

Впрочем, голос его прозвучал не столь твёрдо, как ему хотелось – было заметно, что молодой солдат взволнован и не уверен.

Возможно поэтому старик не отпустил свою жертву, а, словно ничего не слыша, продолжал вырывать из рук женщины свёрток. Бычков быстро приблизился к нападавшему со спины и снова крикнул:

– А ну, немедленно прекратить! Что здесь…

Он не успел закончить фразу. Старик внезапно обернулся и обеими руками схватился за винтовку Бычкова. Женщина повалилась на спину в сугроб, по-прежнему прижимая к себе заветный сверток, который вдруг развернулся и на снег выпал тёмный кусок хлеба, желтая металлическая банка каких-то консервов и что-то ещё… Бычков больше ничего не успел заметить – старик внезапно оказался сильнее. Солдат упал в снег, а старик навалился на него сверху, продолжая сдавливать ему винтовкой грудь.

– Гадёныш… – зло прошипел старик.

Бычков видел его жёлтые зубы и безумный взгляд. Винтовка медленно, но верно поднималась всё выше – к шее солдата… Краем глаза Бычков заметил пленного немца. Тот, как ни в чём ни бывало, по-прежнему стоял на тропинке и спокойно, даже с некоторым интересом, наблюдал за поединком. Рывок – и старик снова попытался сдвинуть винтовку повыше, к шее солдата. Немец пропал из поля зрения, и теперь Бычков успел заметить женшину, которая стоя на коленях снова собирала свой свёрток… Старик кряхтел, его дыхание пахло гнилью… Внезапно, вместо того, чтобы продолжать вдавливать винтовку в грудь солдата, он резко рванул её на себя. Неожидавший этого Бычков выпустил оружие из рук, но в последний момент и старик не сумел удержать его – винтовка, пролетев над всклокоченной седой шевелюрой, упала в снег где-то позади него… Бычков попытался приподняться, но тут же получил мощный удар в лоб и обессиленно повалился обратно в снег…

Солдат не знал, сколько прошло времени: несколько минут или одно мгновение. Когда Бычков открыл глаза, он увидел над собой низкое серо-стальное небо. В ушах звенело, во рту был какой-то странный железистый привкус… И вдруг он понял, почему он очнулся именно сейчас – где-то совсем рядом раздался пронзительный женский крик… Было в этом крике что-то необъяснимо жуткое, древнее, животное… Этот крик взывал напрямую к тем первобытным инстинктам, которые, как мы ошибочно думаем, в нас уже давно и навечно уснули… Бычков резко сел в сугробе и увидел, как прочь от него по тропинке поспешно ковылял старик в перепачканом снегом чёрном пальто. Седые волосы развевались на ледяном ветру. Левая рука старика была широко отставлена в сторону, а правой он плотно прижимал к туловищу маленькую девочку обхватив её за шею. Ребёнок пытался шевелить ногами, которые просто беспомощно волочились по снегу. Пальтишко задралось вверх, и наружу проглядывала какая-то тёмно-зелёная кофта… Мать девочки, сразу же сорвав голос в своём безумном крике отчаяния, теперь только хрипела и кашляла безуспешно пытаясь выбраться из сугроба – схватив ребёнка, старик, видимо сильно оттолкнул женщину в сторону…

Бычков поспешно попытался встать на ноги – холодный снег обжёг его руку, на которой почему-то не оказалось варежки. Однако стоило ему лишь чуть-чуть приподняться, как всё качнулось и поплыло у него перед глазами, и он снова неуклюже завалился на бок в снег. Женщина, сидя в сугробе, беспомощно протягивала руки вслед старику, уволакивающему прочь её дочь, и уже только плакала и скулила, почти совсем по-звериному…

Когда Бычков, пересиливая головокружение, начал вновь подниматься, где-то совсем рядом с ним неожиданно резко и громко захрустел снег. Не успел солдат повернуть голову на шум, как мимо него вперёд метнулся какой-то тёмный силуэт. Бычков узнал эту рваную дыру с каймой из засохшей крови на спине шинели – двигаясь судорожными рывками и сильно припадая на левую ногу, немец догнал уходящего по тропинке старика и, схватив его сзади за шею левой рукой, повалил в снег. Девочка сразу же вывернулась из-под руки поверженного похитителя и откатилась в сторону. Со своей повреждённой правой рукой немец не смог удержать старика под собой – тот довольно быстро сбросил лётчика с себя, а потом, вжимая его в снег левой рукой, начал озлобленно и методично наносить ему сильные удары правой…

Девочка, на каждом шагу спотыкаясь и падая в снег, устремилась назад к матери. Поднявшийся на ноги Бычков растерянно смотрел, как метрах в десяти от него безумный от ярости старик избивал немца – раненый лётчик был совсем не состоянии ему противостоять и лишь безуспешно пытался закрыться руками или отвернуться в сторону. Рядом, по-прежнему сидя в сугробе, рыдающая женщина прижимала к себе подбежавшую к ней дочку. Девочка не плакала, глаза её были широко раскрыты, и на маленьком красном лице застыло безмолвное выражение ужаса. Чуть в стороне из сугроба торчал приклад винтовки Бычкова. Солдат покачиваясь сделал к ней несколько неуверенных шагов и взял своё оружие. Сильно болела голова и подташнивало…

– Там… – прохрипела ему женщина, на мгновенье отрывая руку от ребёнка и показывая туда, где старик добивал поверженного немца.

Бычков поднял винтовку и машинально расставил ноги пошире. В это момент старик повернул голову в его сторону, и занесённый для очередного удара кулак замер в воздухе. Не сводя глаз с Бычкова, старик поспешно поднялся на ноги, и тут прогремел выстрел. Даже побывав в сугробе, винтовка сработала безотказно…

Старик сначала испуганно попятился прочь, а потом повернулся, чтобы побежать, но успел сделать только два-три шага. Ноги его подогнулись, и он сначала упал на колени, а потом грузно повалился в снег лицом вперёд… Наступила тишина.

Бычков стоял на месте медленно опуская винтовку. Женщина, придерживая девочку рукой возле себя, выбралась из сугроба и нетвёрдо пошла вперёд по тропинке. Свёрток с едой она прижимала к телу другой рукой.

Когда она подошла к тому месту, где лежал немец, тот уже начал шевелиться и даже пытался приподняться и сесть. Опасливо поглядывая на лежавшего в нескольких метрах старика, женщина положила свой свёрток на снег и начала помогать немцу встать. Когда Бычков приблизился, немец уже стоял на ногах, а женщина обнимала его, периодически заглядывала ему в лицо, плакала и беспрерывно повторяла:

– …Спасибо вам, товарищ… Спасибо вам…

Девочка тоже молча стояла рядом, прижавшись к лётчику и крепко обняв его за ногу…

Выражение лица у немца было несколько отстранённое. На женщину он старался не смотреть, и, судя по всему, сосредоточенно пытался языком проверить наличие всех зубов во рту. К его синяку под левым глазом и разбитой губе добавилось несколько новых ссадин и разбитый нос. Впрочем, прежние повреждения были также заметно обновлены, и всё лицо лётчика было сильно перепачкано кровью.