Медная чайка

В серии «АНИМА» вышли книги:

1. Золотой стриж

2. Серебряный Ястреб

3. Медная чайка

© Екатерина Соболь, текст, 2020

© ООО «РОСМЭН», 2020

Пролог

А мне ведь говорили, что нельзя ходить в лес после заката. Но я пошла, я прямо-таки побежала – не было времени думать. Позже, конечно, оказалось, что это решение – большая ошибка, но вот чего я тогда не знала: ошибаться не так уж плохо, а все прекрасное – несовершенно. Вы, может, не считаете, что это какая-то особо свежая мысль, но там, где я выросла, никто бы в такое не поверил.

В общем, я и заново все сделала бы так же. Повернулась бы спиной к дому, который никогда не был мне настоящим домом, и помчалась бы в лес, потому что… потому… п…

(Пролог утерян.)

Глава 1

День трех чудес

Вот он, главный вопрос: с чего начать историю?

События имеют раздражающее и прекрасное свойство восприниматься по-разному в зависимости от того, когда и как ты впервые на них взглянул. Жизнь, полная успеха, не кажется безмятежной, если для затравки рассказать о неудачах, которые предшествовали этому успеху. Поведать о большой войне можно от лица победителей или проигравших. Рассказ о любви начать с первых счастливых минут или с расставания. Точка зрения меняет все.

Эту историю мы, пожалуй, начнем с прекрасного зимнего утра, когда снег неспешно падал с неба, окна домов сияли особенно уютно, а мир был полон чудес. Никто в этих краях еще не знал, что золотой магии оставалось жить ровно сутки, и день шел своим чередом. Дети играли в снежки, взрослые мирно насвистывали, занимаясь своими делами, влюбленные даже работали рядышком, питая друг друга магией взглядов и прикосновений. Таким и был мир золотых волшебников до того, как пришли Ястребы: безопасным и уютным.

Снег валил уже третий день и полностью укрыл непроходимые леса на полпути между морем, где расположен остров Ястребов, и озером, которое Нил много позже сделает местом силы золотых земель. О том, насколько это были глухие места, говорило название поселка – Чаща.

От дома волшебницы уже ничего не осталось, но, попади вы сюда каких-то тысячу двести лет назад, его великолепие даже вас бы впечатлило. В глуши, где вершина владения золотой магией – вылечить больную козу или сделать так, чтобы колыбель с младенцем качалась всю ночь, эта постройка казалась чудом. Если вы когда-нибудь видели пряничную избушку, украшенную глазурью и осыпанную сахарными звездами, то легко представите себе этот дом.

Никто не знает, с чего волшебница решила тут поселиться, просто однажды утром жители, проснувшись, увидели на вершине холма невероятный дом, из которого к ним вышла серьезная женщина с ребенком на руках и пообещала, что под ее покровительством деревня станет самой счастливой на всем белом свете.

Жители удивились – настоящие, могущественные волшебники обычно селились ближе к Озеру, центру магии и торговли, – но отказываться от столь щедрого предложения никто не стал. И, что самое интересное, волшебница не соврала: за следующую пару лет больные постепенно выздоровели, бедные разбогатели, жить люди стали дольше, а все мельчайшие неприятности были забыты. Если летом ростки начинали вянуть от зноя, тут же проливался дождь, зимой снег выпадал обильно и вовремя, накрывая спящие в земле зерна, как пуховое одеяло.

– Представить не могу, как вы накопили столько анимы, – сказал однажды на каком-то празднике старейшина деревни. – Мы тут вроде неплохие люди, а никогда даже лошадь без рук подковать не могли.

Волшебница улыбнулась и не ответила. Своими секретами она не делилась.

– Кстати, я тут подумал… Любовь дает много анимы, – уже не так уверенно продолжил старейшина. – А вы ведь, кажется, одна, отца девочки с вами почему-то нет, вот я и думаю, вдруг вас заинтересовало бы…

С каждым словом он говорил все тише, а потом и вовсе замолчал. Волшебница смотрела на него так, что старейшина прямо кожей почувствовал: еще секунда – и он превратится в лягушку или пень. Маги, конечно, зла не делают, но если им что-то не нравится, так пошутят, что будешь потом неделю ходить на гусиных лапах или кататься, как шар.

– Вы мало знаете о любви, старейшина. – Волшебница заметила, как он перепугался, и смягчилась. – При моем уровне мастерства она опасна – сбивает с пути и отвлекает от дел. Великие маги всегда одиноки. – Она снисходительно глянула на него. – Но вам, простым смертным, любовь действительно дарит много анимы. Ваша супруга покинула мир еще до того, как я сюда пришла, но я чувствую искру интереса к вам вон от той милой вдовы. Не теряйте времени, оно никогда не возвращается.

И с этими словами она вгрызлась в куриную ножку. Старейшину как ветром сдуло. С той вдовушкой, кстати, они потом поженились и всем рассказывали, что сама волшебница благословила их союз. Приглашение на свадьбу та пропустила мимо ушей, но прислала с дочкой дар: сияющую звездочку, теплую на ощупь и точь-в-точь похожую на звезды в небе. К подарку прилагалась загадка, которую девочка оттарабанила раза три, пока все не запомнили: «Ярче свет во тьме горит, суть важнее, а не вид».

Что это значит, никто так и не понял. Когда на звезду попробовали глянуть в темной комнате, свету от нее было даже меньше, чем от тлеющей лучины, но зато когда невеста приложила подарок к волосам, все ахнули: звезда легко приклеилась. С тех пор звездочку носили как украшение, прикладывали к ушибам, оставляли в комнате младенца на всю ночь, чтобы он легче засыпал. Звезда не гасла и оставалась теплой до того самого дня, когда погасло все разом: и предметы, и места силы, и волшебство.

А пока этого не случилось, волшебница щедро одаривала не только взрослых, но и детей, – в годовщину рождения они получали от нее то удивительные игрушки, то несколько крупинок чистой анимы. Дети в Чаще стали просто загляденье: здоровые, спокойные и улыбчивые. Взрослые частенько мечтали, как однажды их замечательные добрые наследники, с младенчества одариваемые волшебницей, вырвутся из Чащи, найдут свою судьбу где-нибудь ближе к Озеру и наверняка сами станут великими волшебниками или, по крайней мере, богатыми мастерами.

Но самым счастливым, веселым и бесконечно одариваемым ребенком в деревне и, возможно, в целом свете была Гвендолин, дочь волшебницы. Имя было нездешнее и трудное, поэтому все, кроме матери, звали ее Гвен. От ребенка с такой родословной и таким именем невольно ждешь изящества и красоты, но в этом случае не сработало. Лицо у нее было скуластое и непримечательное, нос картошкой, глаза широко расставлены, в общем, ясно: кем бы ни был отец девочки, привлекательность не относилась к его достоинствам. Зато своему искусству мать научила ее в полной мере, и к шести годам Гвен была магом получше, чем большинство тех, кто величает себя этим именем. Волшебница, гордясь успехами дочери, не переставала это повторять, и Гвен старалась еще больше, чтобы мама никогда-никогда не перестала ее хвалить.

Утром того дня, когда все началось, Гвен в полусне услышала, как маленькая когтистая лапа стучит в окно, но только заворочалась и накрыла голову подушкой. Матрас был мягкий и уютный, набитый восхитительно пружинящим пухом, а на улице стояла зима, и как же не хотелось вылезать из кровати! Она уже почти заснула опять, когда ставень со скрипом приоткрылся, и на матрас спрыгнул Ульвин. Гвен хмыкнула, не открывая глаз, – окно было закрыто изнутри, чтобы ветер ночью не распахнул, но она живо представила, как Ульвин просовывает между ставней свой крохотный ловкий пальчик и сбрасывает задвижку.

– Ну же, просыпайся, давай играть! – пискнул Ульвин, скача по матрасу. – В «Расцвети, березка»! Или сделай так, чтоб я летал, мне в тот раз о-о-очень понравилось! Или…

Гвен подтянула его к себе и уткнулась лицом в холодный с мороза мех.

– Новая игра, – сонно пробормотала она и слабым усилием передала руке, которой накрывала Ульвина, немного анимы. – Называется «Волшебно подремать».

Ульвин протестующе захныкал, но, похоже, игра ему в конце концов понравилась: когда Гвен проснулась в следующий раз, солнце уже вовсю светило в окно, а ее друг-бельчонок сладко посапывал, спрятав нос в пышном хвосте. Глядя на его безмятежную дрему, Гвен почувствовала, как золотое сияние внутри ее вспыхнуло ярче.

Вот так и работает золотая магия: добрые чувства и поступки питают аниму, силу самой жизни, которая есть внутри каждого, а хорошо развитая анима, в свою очередь, позволяет менять реальность самыми удивительными способами. Если твое волшебство сработало и тот, кому оно предназначалось, стал счастливее, немного анимы возвращается к тебе обратно. Потому в этом мире благодарность и была главным способом оплаты за товары и любые плоды труда: это ведь чистая анима, которая помогает и дальше делать свою работу с удовольствием, а что еще человеку нужно? Бесконечный круговорот добра и счастья – самое совершенное устройство мира, какое только можно представить.

День обещал быть прекрасным, как и все дни до него. Гвен пару минут полежала, вбирая в себя его красоту, – это же отличный материал для магии: отсветы бледного солнца на стенах, холодный ветер, скользящий по комнате, как большая невидимая змея, мягкая зимняя тишина за окном. Внутри потеплело, и Гвен довольно махнула рукой, передавая очагу желание, чтобы он зажегся.

Ульвин по-прежнему дрых без задних лап, из маминой комнаты за стеной не было слышно ни звука, и Гвен бодро огляделась, соображая, какими бы еще чудесами их поразить. Пол казался холодным, а шерстяные носки, в которых она обычно шлепала по дому, отлетели далеко, когда она вечером сбрасывала их с ног.

Искусство вглядываться в суть и историю вещей она освоила совсем недавно, и с тех пор не могла наиграться. Гвен протянула руку к полу, изо всех сил представляя, как древесные соки внутри досок очнутся, пробьют себе тонкие протоки среди засохших волокон, и доска вспомнит, каково это, быть деревом.

Совсем не трудно чего-то добиться, когда умеешь правильно желать, вот только это не так просто, как кажется. Через пару минут на деревянных досках выросли мелкие веточки, которые немедленно покрылись почками.

– Эй, нет, не то! – панически зашептала Гвен. – Я мох хотела вырастить, мягкий, чтобы на него вставать можно было!

Но дереву было все равно: оно уже проснулось и начало расти. Каждая доска вспомнила, кем была раньше, и начала обрастать корой, листьями, а потом и цветами. Пол глухо заскрипел – разрастающимся деревьям стало неудобно лежать в ряд, и они начали выпихивать собратьев. О том, чтобы встать на покрытый острыми ветками пол, теперь и речи не было. Ульвин проснулся и отчаянно завопил. Гвен охнула. Мама еще не научила ее, что делать, когда все идет не так, в этом разбираются только лучшие маги, и Гвен испуганно замерла, вцепившись в одеяло и подтянув коленки к груди. «Только бы стены не решили, что они живые», – с отчаянием подумала она, но, видимо, вложила в свои мысли слишком много чувства. Стены не уловили точного смысла слов, лишь направленное на них желание и всплеск анимы, и присоединились к всеобщему, в буквальном смысле, процветанию.

Когда распахнулась дверь, комната уже сплошь заросла покореженными, перепуганными деревьями, которые росли, потому что им так велели, но сами не понимали, куда и зачем. Ветки насквозь проткнули матрас, бревна в стенах натужно скрипели, пытаясь выкатиться на пол, чтобы расти там вволю. Волшебница пару секунд глядела на все это, а потом громко хлопнула в ладоши.

Паника немедленно прекратилась.

– Засыпайте, – сказала она и мягким движением отбросила от себя немного золотистого сияния, похожего на пыльцу.

Деревья заворочались и с облегчением начали превращаться обратно в доски и бревна. Они были старые, и резкое пробуждение им совсем не понравилось – куда лучше спокойно дремать и вспоминать прежнюю жизнь. Через минуту комната выглядела так же, как раньше. Прорехи в матрасе затянулись, вещи, которые деревья уронили, встали на свои места.

Гвен приоткрыла глаза. Она лежала, свернувшись в клубок, и прижимала к себе Ульвина, который продолжал орать на одной ноте и даже не слышал, что все уже закончилось. Гвен понуро села, спустив босые ноги на пол. В груди словно набух какой-то мокрый ком, неприятное, тяжелое чувство, которому она не знала названия. Глаза чесались, в носу мокро хлюпнуло.

– Ну-у, детка, все хорошо. – Мама подошла и обняла ее. – Потренируемся, и все получится. Не бойся.

– Что такое «бойся»? – еле слышно пробормотала Гвен, обнимая ее изо всех сил.

Зажатый между ними Ульвин наконец замолчал и обморочно замер, дрыгая лапой.

– Бояться – это чувствовать, что анима не может тебе помочь.

Гвен задумалась.

– Не хочу так, – подытожила она.

– Теперь без этого не получится, – мягко хмыкнула мама, поглаживая ее по спине. – Чем больше умеешь, тем чаще боишься. А ты целую комнату смогла пробудить! Конечно, надо еще поработать, но я всегда буду рядом, солнышко, я всегда тебе помогу.

Гвен подняла голову и завороженно уставилась на нее. Мама улыбалась и пахла завтраком. День снова стал прекрасным.

– А теперь идем есть, блины остывают. – Мама подхватила ее под мышки и потащила перед собой. Гвен со смехом замолотила пятками в воздухе. – Ульвин, отправляйся домой. Твоя мать почувствовала, как ты испугался, и теперь волнуется.

Последнюю фразу Гвен не очень-то поняла, да и Ульвин, скорее всего, тоже. Но он послушно выпал из руки Гвен, встал на четыре лапы и кинулся к окну.

– Мы сегодня еще поиграем! – крикнула ему вслед Гвен, когда он, пошатнувшись, выскочил наружу, и повторила новое, только что выученное слово: – Не бойся!

Когда Гвен умылась и переоделась в чистую рубашку, они с мамой сели у печки, и та подогрела блины, не вставая с лавки, – просто неспешным движением руки велела блинам лечь обратно в нагретую печку, а затем перелететь в миску. Она посадила Гвен себе на колени, и та лопала блины, вся обмазавшись вареньем из еловых шишек, запивала их горячим напитком из сушеных ягод и рассказывала, как ветки кололи матрас и лезли отовсюду.

– Ты, конечно, очень много потратила, – с тихим смешком сказала мама, отщипывая кусочки от блина. – Но бережливость приходит с опытом, ничего страшного. Еще накопишь.

Гвен кивнула, завороженно наблюдая, как мама ухитряется есть, не опуская в варенье широченные рукава своего бархатистого светлого платья. Откуда мама берет наряды, оставалось для нее загадкой – ни у кого в деревне таких ярких и красивых вещей не было. Вот, например, мамино любимое украшение, брошь в виде птицы с раскинутыми крыльями, которую она прикалывала к любой своей одежде. В деревне говорили, что никогда не видели ни таких птиц, ни такой тонкой работы, и Гвен любила, сидя у мамы на коленях, гладить пальцем чудесную брошку, выкованную из красноватого, тускло сияющего металла. Мама говорила, он называется «медь», а птица – «чайка», такие птицы живут возле большой воды. Гвен, забывшись, потянула к броши жирную от блинов руку, и мама со смехом отдернулась.

– Нет уж, сначала руки вымой. А потом будем играть сколько захочешь, хоть весь день! Но без магии, тебе надо силы восстановить.

Мама встала, подкинула Гвен и ловко поймала. Гвен радостно взвизгнула. Мама продолжала держать ее на вытянутых руках, улыбаясь, потом согнула руки и поцеловала ее в нос.

А потом что-то вдруг произошло.

Мама замерла, и руки у нее разжались. Гвен, вскрикнув от неожиданности, упала на пол, а мама словно и не заметила – только медленно моргала, глядя в одну точку прямо перед собой. Гвен подергала ее за юбку, но мама даже не шевельнулась. Время вдруг показалось Гвен очень долгим, вязким и мрачным, и его прошло ужасно много, наверное, минут пять, прежде чем мама пошевелилась и заметила Гвен, тихонько сидевшую на полу. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Гвен обняла ее за ногу. Вот теперь она точно поняла, что такое «бояться»: мама смотрела так, будто случилось что-то такое, чему анима не поможет.

– Детка, тихо, все хорошо. – Мама села на пол и обняла ее. – Я придумала очень интересную игру. Большое приключение.

Гвен только крепче вцепилась в ее ногу. Она чувствовала какой-то подвох, ей почему-то не стало весело от слова «игра».

– Ты уже отличная маленькая волшебница, и вот тебе задание, – продолжила мама. – Пойдешь сегодня в деревню вместо меня и найдешь троих жителей, которым нужна помощь. Соверши три маленьких чуда и возвращайся.

– Ты же сказала, мы будем играть без магии, – прошелестела Гвен, не отрывая головы от ее колена.

– Передумала.

– Но я никогда еще никому не помогала без тебя! Давай вместе, а? Пожалуйста!

– Ты много раз ходила со мной и знаешь все, что нужно. Просто слушай аниму, она подскажет. А я к твоему возвращению приготовлю огромный пирог с земляничным вареньем. Ну же, беги!

Гвен, сама от себя такого не ожидая, разрыдалась, но мама так куда-то торопилась, что даже не обняла ее и не потрепала за щеки своими теплыми руками, только схватила в охапку и потащила в сени. Опуская Гвен на пол, сунула ее ноги прямо в валенки, натянула на нее шубку и нахлобучила шапку на голову.

– Удачи, крошка. Ничего не бойся. – Мама расцеловала ее в обе щеки, в лоб и в нос и сдавленно пробормотала: – Я очень тебя люблю. Очень сильно. Мне это не положено и даже не полезно, но это чистая правда.

И с этими словами она вытолкала Гвен на крыльцо и захлопнула дверь у нее перед носом.

Гвен немного потопталась на крыльце, застегивая шубу и поправляя меховую шапку. Потом обошла дом и заглянула во все окна, подпрыгивая в густом снегу. Интересно, что там мама делает? Но дом казался пустым, и Гвен нехотя побрела в сторону деревни.

В валенки уже набился снег, и она попыталась достать его оттуда магией – вглядеться в прошлое снежинок и уговорить их падать наоборот, вверх, но что-то она сделала не так, снег поворочался в валенках и мокро прилип к тем же местам, где и был. Гвен вздохнула и по очереди вытряхнула снег из валенок, прыгая на одной ноге.

А потом просияла – чтобы стало веселее, нужно позвать Ульвина, вдвоем они быстро управятся! Гвен зажмурилась, постаралась представить его как можно четче – ощущение острых коготков на своей ладони, подергивающийся от волнения кончик хвоста, взбудораженный писк – и позвала его.

Ульвин выскочил из леса через пару минут. Как и все лесные духи, он умел очень быстро перемещаться в своих владениях. Гвен подхватила его на руки и сунула под куртку.

– Идем, малыш, – сказала она и прибавила громко и уверенно, скорее, для себя, чем для него: – У нас будет очень интересное приключение.

Деревня раскинулась в низине, издали она была похожа на россыпь ярких желтых огней среди снега. Зимой дни короткие, так что печки, очаги, лучины и всевозможные виды светильников, работающих на золотой магии, жгли круглыми сутками. Снег продолжал безмятежно валить с неба, так что первые минут пять пробираться через сугробы было тяжеловато, но потом начались аккуратно расчищенные улочки между домами и идти стало легче. Ноги в полных снега валенках немели от холода, а согревать их Гвен еще не умела, это не так-то просто – менять свойства собственного тела. Мама вот могла даже в любое животное или птицу превращаться, но до ее мастерства Гвен было далеко. Как же хотелось повернуть домой и обняться с ней! Зачем идти куда-то одной в такой снегопад?

– Я есть хочу, – уныло пискнул Ульвин, подскакивая на ходу у нее за пазухой.

Гвен с облегчением отвлеклась от невеселых мыслей и, зажмурившись, вытянула руку лодочкой. Представила спелый желудь, его вес, гладкую прохладную скорлупку и шершавую шапочку, а когда образ стал ярким-преярким, решила провернуть небольшую шалость и сразу немного повеселела. Она мысленно увеличила желудь, так чтобы он заполнил всю ладонь. Ульвин восхищенно присвистнул, и Гвен открыла глаза. На ладони у нее лежал огромный желудь, тяжести которого дубовая ветка точно не выдержала бы. У Ульвина, судя по звукам, потекли слюнки.

– А как его открыть? – прошептал Ульвин.

Гвен нажала двумя пальцами на твердейшую скорлупу, представила, что та хрупкая, как у яйца, надавила – и скорлупа распалась. Ульвин вцепился в желудь и начал торопливо его грызть.

– Вкус от магии не испортился?

– Не-е, – прочавкал Ульвин, и Гвен улыбнулась, оглядывая деревню.

Тут было восхитительно красиво. В других местах, если они вообще существуют, Гвен не бывала, но даже не могла себе представить, что может быть лучше всех этих огоньков, резных ставней и разноцветных дверей. Найти тут несчастного, которому требуется помощь, наверняка трудно, но мама ей часто повторяла: «Когда все в мире станут счастливы, наша с тобой работа будет завершена, но пока нам дело всегда найдется». И Гвен решительно зашагала вперед. Ей уже шесть лет, она справится.

Водяная мельница перемалывала темную воду в проруби замерзшего ручья. Гвен вспомнила, что неподалеку от мельника живет молочник, у которого есть стадо чудесных мохнатых коров, и пошла к его белоснежному дому, но, еще не дойдя, увидела самого молочника, собравшегося развозить свой товар. В тележку, полную кувшинов и кадок, были запряжены четыре одинаковые длинноногие собаки. Они повернули в сторону Гвен головы и загалдели. Гвен подошла и погладила их по большим теплым головам. Ульвин дернул торчащим из-за пазухи хвостом, но в остальном сидел важно и спокойно – знал, что собаки ничего ему не сделают, когда он в такой компании.

– С добрым утром, маленькая волшебница, – улыбнулся молочник. – Идешь с ребятами играть? Снега много, можно целую деревню построить.

– Меня к вам отправили с важным заданием. У вас есть какие-нибудь неприятности?

– У меня? Неприятности? – Молочник засмеялся. – Нет.

Гвен придирчиво осмотрела его тележку.

– Может быть, колеса плохо подогнаны?

– Их недавно бочар перетянул. Я так ему благодарен!

– Может, у вас коровы мало молока дают?

– Много, для зимы-то. Я за ними хорошо ухаживаю, все про них знаю. Они очень любят игру на гуслях, и я раз в неделю приглашаю к ним музыканта.

– А может, вам тележку раскрасить? Может, вам не нравится, что она такая простая и деревянная?

Он тихо засмеялся и протянул руку, как будто собирался погладить ее по голове, но в последний момент передумал.

– Мне все нравится, – мягко сказал он. – Но идея неплохая вообще-то. Пусть мой сынок разукрасит полозья, мне приятно будет, что его рисунки со мной на работе. Не трать аниму, маленькая волшебница. У меня все по-настоящему хорошо.

Гвен вздохнула. Сын молочника и ходить-то недавно научился, что он там нарисует, она бы куда лучше сделала! Но что уж теперь, есть правило: не делай добро, если тебя попросили его не делать. Волшебники должны помогать, а не навязываться.

– Ну, вы, если что-то вспомните, найдите меня, – без большой надежды сказала Гвен и пошла дальше.

Мимо рынка, где обменивали товары на благодарность. Мимо проруби в ручье, где удили довольные рыбаки. Мимо парочки, с песней разгребавшей снег перед своим домом. Мимо румяного точильщика, точившего ножи на крыльце. Гвен вздохнула. От Ульвина помощи с поисками ждать было нечего – он забрался ей на плечо и методично обгрызал желудь. Кусать такую громадину он не мог и просто стесывал стружку со звуком, с которым плотник обстругивает рубанком доску.

В конце улицы дети строили снежный домик, и даже издали было видно – дела у них идут отлично. Снег хорошо лепился, щеки и уши кусал бодрящий морозец, дети хохотали и то и дело валяли друг друга в снегу.

– Иди к нам! – закричали они, увидев Гвен.

Но она только улыбнулась, помахала им всем и поскакала дальше.

Кому же может быть плохо? Мама всегда кого-то находила – шла по деревне и прямо чувствовала, если кому-то даже немного грустно. Стучала в дом, разговаривала и все исправляла. Гвен упрямо подумала, что не отвлечется, пока не обойдет все-все дома и у каждого не спросит, не нужна ли ему помощь.

В первом доме жили старушка и старик, их имен Гвен не помнила. Они с мамой заходили сюда несколько раз, когда старушке казалось, что внуки любят ее недостаточно сильно. Гвен взбежала на крыльцо и постучала.

Когда старушка распахнула дверь, вместе с ней наружу вырвался чудесный запах топленой каши и звук младенческого смеха. Ну ясно, все у нее теперь хорошо.

– Маленькая, – удивилась старушка. – Ты чего тут одна? Мама здорова?

– Да, да! – бодро ответила Гвен. – А вот скажите, вам сегодня не грустно?

– Нет, – растерялась старушка, с интересом поглядывая на Ульвина, который так увлекся, что даже не поздоровался. Гвен мельком подумала, что желудь становится все меньше, а Ульвин – все шире. Кажется, она перестаралась с размером угощения. – Хочешь погреться, крошка? Я за младшим приглядываю, пока старшие с родителями снежного человечка строят.