Асхем. Проклятый фараон

АСХЕМ

Проклятый фараон

Ульяна Соболева

Глава 1

Солнце плавило землю, воздух дрожал, песок впивался в кожу горячими иглами, но это было ничто по сравнению с липким, гнетущим ощущением в груди. Оно не имело формы, не имело объяснения, но было здесь — холодным, чужеродным, обволакивающим, словно чья-то невидимая рука легла мне на плечо. Я глубже втянула воздух, пропитанный зноем и пылью веков, и заставила себя идти дальше, но внутри что-то сжималось с каждым шагом. Странное чувство, будто я уже была здесь… но это невозможно! Абсурдно! Я никогда не ступала в эти пески, никогда не видела этих высохших, жаждущих неба скал, не касалась ладонью древнего камня, прогретого солнцем. И всё же сердце сдавило так, что стало трудно дышать.

Коллеги возбуждённо спорили, смеялись, делали снимки находки, обсуждали масштабы раскопок, но я слышала их голоса приглушённо, будто сквозь воду. Звук становился всё тише, отдалённее, пока совсем не превратился в пустой гул, сливаясь с рокотом ветра. Я моргнула, попыталась сосредоточиться, но реальность будто отступала, оставляя меня одну в этом жарком, затаившем дыхание мире. Словно я была здесь раньше. Словно это место ждало меня.

По спине пробежал холодный, липкий страх, неестественный в этом знойном аду. Сердце ударило сильнее, но не от жары, не от духоты — от чего-то другого. Я провела ладонью по шее, стирая капли пота, но внутри оставался морозный ком, тяжёлый, неподвижный, впившийся под рёбра.

Глупости. Я сжала пальцы, вцепившись в ремень сумки, заставляя себя дышать ровнее. Это просто усталость. Просто переутомление. Просто Египет.

Гробница не значилась в архивах. Её не должно было существовать. Это было невозможно, нелогично, но она стояла перед нами, вырванная из песков, как сердце, выбитое из груди времени. Камень был древним, покрытым узорами, истёртыми ветром и солнцем, но стоило нам расчистить вход, как на поверхность выступили иероглифы — слишком чёткие, слишком хорошо сохранившиеся, словно сама история пыталась их стереть, но не смогла. Я не верила в проклятия. Вечно таинственные «неразгаданные цивилизации» вызывали у меня скорее скептическую усмешку, чем страх. Но стоило мне взглянуть в этот провал, чёрный, как бездна, как к горлу подкатил удушающий ком.

Тёмный зев зиял, словно глаз самого Аида, зовя внутрь, обещая древние тайны или смерть. Воздух был неподвижным, застывшим, тяжёлым, пропитанным чем-то, что невозможно объяснить. Я ожидала привычной гробовой сырости, затхлости, но здесь было иначе — запах тлена смешивался с чем-то иным, чем-то, что не должно было оставаться спустя тысячелетия. Будто само время застыло в этих стенах, отказавшись двигаться дальше.

Когда мы шагнули внутрь, мои пальцы невольно сжались в кулаки. На стенах — надписи. Древние, выбитые с такой силой, будто тот, кто оставил их, знал, что его никто не услышит, но всё равно пытался кричать. Я неосознанно отшатнулась, глядя на выведенные символы, смысл которых ударил в разум быстрее, чем я успела их перевести.

"Не трогай корону, ибо она разбудит проклятого."

Но рука сама потянулась к короне. Я резко подняла её и поднесла к глазам.

Холод пробежал по спине.

Гул. Сначала едва уловимый, будто шёпот ветра в каменных коридорах, но он нарастал, заполнял пространство, проникал в кости, сжимал виски раскалёнными тисками. Земля задрожала, словно пробуждаясь после долгого сна, как живое существо, недовольно тем, что его потревожили. Камень под ногами содрогнулся, и воздух стал тягучим, густым, пропитанным древней силой, которая не должна была существовать. Я разомкнула губы, но не смогла вздохнуть — грудь сдавило, как будто невидимые пальцы сомкнулись на моём горле. Где-то в глубине, далеко под нами, из самых недр земли раздался низкий, протяжный звук. Он не был голосом. Он не был похож на шёпот, вздох или рёв. Это был стон. Сама земля застонала, как будто то, что находилось внутри неё, вот-вот вырвется наружу.

Каменные плиты пошли трещинами, звук разрывал барабанные перепонки, раздирал разум на куски. Песок хлынул сверху, осыпаясь по плечам, забиваясь в волосы, в рот, в глаза. Я вскрикнула, вслепую отмахиваясь, прикрывая голову руками, но твёрдо стояла на месте, потому что в моих пальцах всё ещё была она. Корона. Холодный металл вдруг стал горячим, вспыхнул, как расплавленное золото, и мне показалось, что я держу в ладонях саму звезду, вырванную с небес. Я попыталась отдёрнуть руки, но пальцы не слушались, они впились в артефакт, как если бы чужая, невидимая сила удерживала меня.

Я не могла отпустить.

Я не могла убежать.

Что-то удерживало меня здесь.

Гробница трещала, рушилась, открываясь, как расколотый череп, обнажая то, что было запечатано в ней тысячелетиями. Открывая что-то… или кого-то.

С грохотом рухнула плита, взметнув в воздух плотное облако песка и каменной пыли. Я закашлялась, вслепую закрывая рот и нос ладонью, но не отрывала взгляда от того, что открылось передо мной. Гроб. Нет… Не гроб. Тюрьма. Узкая каменная ниша, углубление в полу, обрамлённое древними символами, которые теперь едва мерцали в пыльном воздухе. Стены её были тёмными, гладкими, испещрёнными тонкими, словно кровавые трещины, разломами. Золотая змеиная печать, когда-то державшая крышку, теперь разломана надвое, её магия исчезла вместе с последним обломком, расколовшимся о каменный пол.

Я стояла, не в силах пошевелиться, не понимая, на что смотрю. Сердце стучало где-то в горле, слишком громко, слишком часто, а в голове звоном отдавался предостерегающий крик интуиции. Здесь должно было быть тело. Должен был быть прах, останки, что-то. Должна была быть смерть. Но каменная тюрьма была пустой.

Это было невозможно. Это было противоестественно. Это было неправильно.

Крик застрял в горле, вырваться не успел. Позади, в самом сердце развороченной гробницы, кто-то сделал первый вдох.

Сердце бешено колотится, удар за ударом отзываясь в висках, дыхание сбивается, грудь будто стянуло невидимой удавкой, не давая вдохнуть. Пальцы немеют, ноги приросли к каменному полу, но не от усталости, не от жара — от чего-то более древнего, первобытного, чего-то, что никогда не должно было быть пробуждённым. Сзади воздух изменился. Он стал плотнее, тяжелее, тягучее, словно время сгустилось, осело в этой пыльной усыпальнице, впилось в меня холодным предчувствием.

Я не хочу оборачиваться. Не хочу видеть. Я хочу сбежать, хочу выскочить наружу, но меня держит неведомая сила, сжимает в цепях липкого ужаса. Шорох. Скрежет. Каменная пыль оседает в воздухе, но сзади что-то движется. Медленно, тягуче, но уверенно, как неизбежность. Я чувствую, оно уже смотрит на меня.

Я поворачиваю голову, и кровь стынет в жилах.

Тень. Высокая, массивная, нечто, возвышающееся надо мной, не человек, но нечто большее, страшнее, древнее. В полумраке я вижу очертания фигуры, плотно обмотанной бинтами, истлевшими, потрескавшимися, но всё ещё скрывающими того, кто не должен был проснуться. Но он проснулся.

Я судорожно всхлипываю, отступая, но он двигается быстрее. В одно резкое движение раздирает бинты на груди, на плечах, срывает их с рук, и тогда я вижу то, чего не должно было быть под ними. Не кости. Не высохший труп.

Кожа. Смуглая, живая, теплая.

Бинты падают на каменный пол, осыпаясь в прах, как пыль древних веков, которыми он был окутан. Он обдирает их с лица, срывает с шеи, пальцы впиваются в слои ткани, разрывая их, как паутину. Я кричу. Я кричу так, что горло рвётся, потому что передо мной не мёртвец.

Передо мной — мужчина.

Огромный. Мускулистый. Чудовищно красивый и пугающий одновременно. Тело, созданное не временем, а самой силой, несгибаемое, как сам этот вековой камень. Гладкая, смуглая кожа натянулась на выпуклых мышцах груди, на жёстких плечах, на сильных руках, вены проступают на предплечьях. Одежда древняя, расшитая золотыми нитями, открытая, как у воинов далёкой эпохи, длинная ткань ниспадает на бёдра, подпоясанная ремнём с символами, смысл которых мне неведом, но от одного их вида сердце сжимается сильнее.

И глаза.

Я смотрю в них, и меня выворачивает наизнанку.

Золото. Расплавленное, живое, настоящее. Они смотрят в меня, скользят по лицу, по дрожащему телу.

Воздух воет. Он делает первый настоящий вдох.

И я понимаю, что мне не спастись.

Человек… не может быть живым.

Я смотрю на него, и мир разрывается на части. Всё, что я знала, всё, во что верила, всё, что могла объяснить логикой, рассыпается в прах, точно так же, как его бинты, упавшие к моим ногам. Он не мумия. Не призрак. Но и не человек.

Он движется, дышит, смотрит. Слишком живой, слишком настоящий, слишком властный, чтобы быть кем-то, кого можно было похоронить в гробнице. Его взгляд врезается в меня, скользит по лицу, по телу, изучает, оценивает…

Сочные резко очерченные губы медленно размыкаются, и от первого же звука я вздрагиваю, точно оголённый нерв под электрическим разрядом. Голос глубокий, раскатистый, тяжёлый, в нём вечность, пески, проклятья, боль, магия, власть, что-то нечеловеческое, что-то… чуждое.

— Ты…

Нет. Нет. НЕТ!

Грудь сжимает диким, необузданным ужасом. Я разворачиваюсь, бросаюсь бежать, но ноги подкашиваются, и я падаю на колени. Камни осыпаются с потолка, воздух наполняется пылью, резкий треск заставляет сердце рвануться в безумном ритме. ВЫХОД! Он там! Он должен быть там! Но когда я поднимаю взгляд, я вижу только песок, тонны песка, хлынувшего в проход, засыпавшего выход.

Я в ловушке.

Позади тихий шаг.

Я резко оборачиваюсь, прижимаюсь спиной к камню, пытаюсь дышать, но не могу, не могу, не могу! Он движется медленно, не торопясь, каждый его шаг гулко отдаётся во мне, потому что он знает — мне некуда идти.

Я судорожно вдыхаю, дрожу, пытаюсь найти хоть какое-то объяснение происходящему. Это сон? Галлюцинация? Я схожу с ума?

Но он приближается. Всё ближе, ближе.

И я понимаю, что это реальность.

Воздух рвётся из лёгких рваными, хриплыми вдохами. Я не понимаю, что происходит. Каменные стены рушатся вокруг, песок хлещет по лицу, и я вижу его – мужчину, которого не должно существовать.

Высокий, смуглый, словно сам этот древний песок впитался в его кожу…

И прежде чем я успеваю отшатнуться, мои запястья оказываются в железной хватке.

– Ты… – его голос тянется, глубокий, древний, вибрирующий в самой земле под нами.

Меня бросает в дрожь. Сон. Это просто сон. Я зажмуриваюсь, надеясь, что это разорвёт иллюзию, но когда открываю глаза, всё остаётся таким же. Он не исчез. Я не проснулась.

– Пусти… – хриплю я, пытаясь дёрнуться, но пальцы на моих руках только сжимаются крепче.

Он смотрит прямо в меня, в самое нутро, и я не понимаю, что он видит. Губы его чуть дрожат, словно от ярости. Или от боли. Или от чего-то, чего я не могу объяснить.

– Что ты черт возьми такое! – срываюсь на крик, начиная вырываться изо всех сил. Бью его, царапаю ногтями, колочу кулаками в грудь, но он даже не вздрагивает.

– Замолчи.

Его голос режет воздух, как нож. Я на секунду застываю, потому что в этом приказе – не просто сила. Власть. Абсолютная, беспощадная. Будто сам этот мир привык подчиняться ему.

Но я не собираюсь подчиняться.

– Пусти меня! – кричу я, забрасывая голову назад и ударяя его лбом в лицо.

На мгновение его хватка ослабевает – и я делаю единственное, что могу: разворачиваюсь и бегу.

Песок оседает в горле, камни скользят под ногами, но я бегу. Я не знаю, куда, но знаю, что не хочу оставаться рядом с ним.

Но он даже не торопится.

Он не преследует меня.

Он просто… смотрит.

А потом мир рушится.

Громыхает удар, земля дрожит, и я падаю на колени, задыхаясь от едкого дыма. Гробница рушится. Выход исчезает за стеной обвала.

Я застряла.

Я в ловушке.

И прежде чем я успеваю осознать, его тёплые пальцы сжимаются вокруг моего горла.

– Ты не уйдёшь от меня. Никогда.

И в следующий миг он забирает меня во тьму.

Наталья

МУМИЯ

АСХЕМ

Глава 2

Сон? Нет. Кошмар.

Я резко вдохнула, грудь сдавило от тяжести воздуха, словно он был густым, вязким, пропитанным чем-то чужим, чем-то, чего не должно было быть. Тепло. Слишком тепло. Мне не хватало воздуха. Кожа липла к ткани, но не к моей одежде – к чужой, мягкой, незнакомой.

Я открыла глаза.

Роскошь. Глубокие золотые оттенки, мягкие подушки, тончайший шёлк простыней, слишком тёмные стены, отблеск свечей, горящих в нишах, и пряный запах, от которого кружилась голова. Пространство давило, словно стены этого дворца были живым существом, ждущим, когда я пошевелюсь. Когда осознаю, что я не там, где должна быть.

В висках бешено пульсировало, сердце колотилось так сильно, что ребра звенели. Я резко села, хватаясь за шею, за руки, за живот – всё на месте? Всё цело? Моё тело принадлежит мне?

Но это не палатка археологов. Не больница. Это не мой мир.

Я сжала пальцы в простынях, впиваясь ногтями в дорогую ткань, задыхаясь. Гробница. Камни. Обвал. Я помню, как воздух затрясся, как сквозь пыль я увидела его. Глаза, словно расплавленное золото. Крик застрял в горле. Моё. Сердце. Помнит.

Но я не во сне.

Я в плену.

Голоса. Шёпот, приглушённый массивными стенами, но слишком отчётливый, чтобы быть плодом воображения.

Я замираю. Внутри всё обрывается, грудь сдавливает так, что невозможно вдохнуть. Я не одна.

Шорох тканей, гулкие шаги за дверью. Разговор. Глухой, тяжёлый, словно приговор, вынесенный заранее. Я не понимаю слов, не разбираю язык – слишком быстро, слишком чуждо…

Но почему тогда я слышу страх?

Почему я чувствую, о чём они говорят?

Проклятие.

Возвращение.

Фараон.

Я судорожно сглатываю, сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Нет. Это невозможно. Это мой разум играет со мной, это паника, это всё ещё сон.

Но слова…

Я понимаю их.

Как будто этот язык всегда был во мне. Как будто эти звуки не новые, а забытые.

Как будто я всегда знала, что однажды услышу это имя.

Голоса за дверью ползли по стенам, как змеи, шептали, скользили по воздуху, цепляясь за моё сознание, наполняя его липким страхом. Они боялись. Я чувствовала их дрожь, их застывший ужас, их молитвы, обращённые не к богу, а к тому, что не должно было пробудиться. Но они боялись не меня. Нет. Я не была центром их паники. Я была лишь частью чего-то страшного.

Проклятье. Ужас. Древний правитель.

Шёпот не стихал, он сжимался кольцами вокруг горла, затягивал невидимые нити, не давая дышать. Казалось, воздух стал тяжелее, гуще, будто сам этот мир пытался вытолкнуть меня за пределы реальности. Сердце ударилось о рёбра, когда слова вспыхнули в сознании, отрывистые, словно удары плети.

"Фараон."

"Восстал."

"Проклятие."

Я сглотнула, пытаясь дышать глубже, но каждый новый вдох отдавался болью в груди. Они говорили слишком быстро, их речь сливалась в одно, но… я понимала. Чёрт возьми, я понимала каждое слово.

Это было невозможно.

Я знала основы древнеегипетского – тексты, символы, немного грамматики, но не так. Не так! Я могла читать письмена, переводить простые фразы, но сейчас их слова не требовали осмысления, не нуждались в переводе. Я слышала, и смысл рождался в голове сам, будто эти звуки всегда жили во мне.

Я не просто понимала слова – я чувствовала эмоции, которые они в себе несли. Паника, мольбы, страх. Не за себя. За мир.

Это не должно быть возможно.

Но это происходило.

Асхем.

Звук этого имени обрушивается на меня, как лавина, холодной волной накатывает на сознание, затапливает, отрезает от реальности.

Я знаю, кто он.

Проклятый фараон.

Правитель, которого похоронили заживо.

Проклятье, запечатанное в камне и песках.

Я читала о нём. Давным-давно, среди пыльных страниц, среди мифов и легенд, которые никто не воспринимал всерьёз. Загадочный, почти стёртый из истории. Фараон, имя которого пытались забыть, как будто оно само по себе таило опасность.

Но почему сейчас, услышав его, я не могу дышать?

Что-то во мне сжимается, словно память, спрятанная в глубине сознания, рвётся наружу. Как будто я не просто читала о нём. Как будто знала его. Как будто была там, когда его похоронили.

Невозможно. Чушь. Бред.

Но тогда почему его имя пробирает меня до костей?

Почему оно отзывается во мне, как эхо чего-то страшного, древнего, забытого?

Почему, когда я закрываю глаза, мне кажется, что я уже слышала этот голос?

Асхем.

Проклятый.

***

Двери распахиваются с глухим ударом, и воздух в комнате меняется. Он становится плотнее, тяжелее, горячее, как перед бурей, когда мир застывает в напряжённом ожидании.

В комнату входят мужчины в длинных, роскошных одеждах. Шёлк, золото, тонкие плащи, струящиеся по полу. Жрецы. Стража. Придворные. Они выглядят величественно, но их лица – нет. Они напуганы.

Гнев. Ненависть. Шок. Страх.

Я чувствую их эмоции, хотя не понимаю, что происходит. Я чужая. Лишняя. Неуместная. Но именно меня они разглядывают с ужасом, будто я – самое страшное, что могло случиться.

Кто-то из них говорит, резко, отрывисто. Я слышу слова. Я понимаю их.

– Она принадлежит ему.

Мир рушится.

Слова врезаются в сознание, разрезая реальность на "до" и "после". Воздуха не хватает, сердце стучит глухо и рвано, как если бы меня били в грудь. Я не понимаю. Не хочу понимать.

Принадлежу?

Ему?

Паника сжимает рёбра, вцепляется ледяными когтями в горло. Я бессознательно отступаю назад, но натыкаюсь на тяжёлые подушки. Всё вокруг слишком дорогое, слишком роскошное, но я чувствую себя грязной, чужой, бесправной.

Я открываю рот, чтобы закричать, потребовать объяснений, но тогда вижу его.

Асхем.

Он стоит, не двигаясь, высокий, массивный, словно вырезанный из камня. Мускулы, натянутая на них кожа цвета солнечной бронзы, шёлк золотых узоров на ткани, закрывающей его тело. Он выглядит… совершенно. Жутко. Божественно.

Но всё это – ничто по сравнению с его глазами.

Чистое золото. Горящее, расплавленное, живое. И он смотрит только на меня. Во мне что-то трескается. Что-то ломается. Потому что в его взгляде нет удивления. Нет сомнений. Только владение.

Будто он ждал меня вечность.

Тёплая вода стекала по телу, смывая с меня не только песок, но и прошлое. Служанки, темноглазые, молчаливые, бесстрастные, скользили ладонями по моей коже, покрывали маслами, втирали благоухающий состав в волосы, будто пытались стереть меня, сделать чистым листом. Я чувствовала себя мраморной статуей, которую готовили к выставке – холодной, неподвижной, лишённой воли.

Запах благовоний бил в голову. Ладан, мускус, смолы. Они смешивались в густую, терпкую тяжесть, оседали на губах, забирались в лёгкие, обволакивали. Всё вокруг было пропитано этим пряным дурманом: воздух, вода, даже руки, что прикасались ко мне. Я сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони, но не могла остановить того, что происходило.

Меня мыли, одевали, украшали, и я ничего не могла с этим сделать. Никто не спрашивал, хочу ли я этого. Никто не ждал моего согласия. Я была чужая, но для них уже принадлежала ему.

Шёлк обволакивал тело, скользил по коже, лёгкий, почти невесомый, слишком открытый. Почти прозрачный, он не скрывал, а подчёркивал, и от этого хотелось скрючиться, закрыться руками, спрятаться. Но служанки разогнули мои плечи, заправили волосы, повязали тонкие золотые цепочки вокруг талии и рук. Запястья сжали тяжёлые браслеты – слишком массивные, слишком похожие на кандалы из золота.

На шею легло украшение – широкое, жёсткое, с камнями, которые, как мне сказали, подчёркивают цвет глаз. Они готовили меня, как невесту. Как жертву.

Я не сопротивлялась.

Не потому, что не хотела.

Потому что не могла.

Я видела их лица – безразличные, равнодушные. Для них это был ритуал, традиция, долг. А для меня – конец.

Запах благовоний усиливался, воздух сгустился. Меня вывели из покоев, и храм раскрылся передо мной, огромный, высокий, с колоннами, уходящими в полумрак. Там ждали они.

Жрецы. Придворные. Судьи моей судьбы.

Они стояли, облачённые в белое и золото, лица закрыты священным спокойствием. Они не смотрели на меня, они смотрели сквозь меня. Я для них не была человеком. Я была доказательством.

Передо мной разверзлась вечность. И она мне не принадлежала.

Мой голос здесь ничего не значил.

Если я его. Если принадлежала ему в прошлой жизни.

Я должна пройти ритуал.

***

Он стоял на возвышении, неподвижный, словно высеченный из обсидиана, и весь мир казался лишь фоном для него одного. Асхем.

Высокий, массивный, с телом, которое будто отливали из чистого золота. Смуглая кожа, глубокая, словно пески, впитавшие солнце тысячелетий. Чёрные волосы заплетены в косы, украшенные золотыми пластинами с выгравированными символами власти. На шее широкий нагрудник, переливающийся драгоценными камнями, тонкие цепи, спускающиеся к обнажённой груди.

Он был создан, чтобы править.

Мощные руки, массивные запястья, зажатый в пальцах посох – символ фараона, сверкающий золотом, с головой кобры, готовой к удару. На голове корона, сплетение змей, золото и лазурь, символ божественного правления. Его взгляд – чистый огонь, расплавленный металл, золотая ярость, которой невозможно противиться.

Он смотрел только на меня.

И тогда заговорили жрецы.

– Однажды ты уже была его. – Голос старшего жреца был глубоким, ровным, как раскаты далёкого грома. – Твоё тело принадлежало ему, твоя кровь смешалась с его, твоя жизнь была вплетена в его судьбу.

Храм замер. Сотни глаз, холодных, чужих, пристальных, впились в меня, ожидая, приму ли я этот приговор.

– Но ты умерла. – Голос жреца дрогнул, как будто сама смерть отзывалась в этих словах. – И его сердце умерло вместе с тобой.

Я не дышала.

– Но боги не прощают. – Он поднял руки, обращаясь к небу, голос стал громче, проникновеннее, словно гнев самих богов струился через его губы. – Ты вернулась. И теперь ты снова принадлежишь фараону. Ты его рабыня! Покорись ему или твоя смерть будет страшной!

– Нет! – Сорвалось с моих губ, и в храме поднялся шум.

Но Асхем не дрогнул.

– Она сомневается. – Жрец перевёл взгляд на него. – Покажи ей, Асхем, кому она принадлежит.

Асхем сделал шаг вперёд.

– Ты была моей. Ты будешь моей. Мерит…

- Меня зовут Наталья. Я здесь по ошибке. Вы принимаете меня за кого-то другого!

Голос его был низким, глубоким, как шелест песчаной бури перед ударом.

– Боги вернули тебя мне, и ты не уйдёшь от меня снова.

Он наклонился ближе, тёплое дыхание обжигало кожу.

– Я помнил тебя. – Он говорил мягко, почти ласково, но в этой ласке таилась сила, от которой хотелось бежать. – Ты можешь кричать. Можешь бороться. Но ты знаешь правду.

Его пальцы коснулись моей шеи, змеёй скользнули к плечу, и внутри меня всё замерло.

– Ты чувствуешь это? – Он наклонился ещё ниже, его губы почти касались моего уха. – Ты принадлежала мне тогда.

Я сжалась, но знала – уже поздно.

– Ты принадлежишь мне сейчас!

Глава 3

Тьма обволакивала колонны древнего зала, запах смолы и благовоний пропитывал воздух, создавая ощущение нереальности происходящего. Я дышала тяжело, сердце колотилось в груди, но это не могло меня спасти.

Асхем стоял передо мной, высокий, неподвижный, как каменный идол. Он смотрел на меня долго, сосредоточенно, с тем безразличием, которое бывает только у богов — беспристрастных, не знающих пощады, не видящих смысла в протестах смертных.

Я попыталась отступить, но спиной наткнулась на холодную колонну. Бежать было некуда.

Я отступаю назад, но холодная колонна упирается в мою спину.

Асхем снова приближается — медленно, неумолимо. Он не торопится, потому что знает: я не убегу. Он сильнее. Всегда был сильнее.

Жар его тела накрывает меня, от него пахнет смолой, благовониями и чем-то древним, необъяснимым. Этот запах заполняет мои лёгкие, спутывает мысли.

— Не сопротивляйся, — говорит он тихо, но в этом голосе — власть.

Но я сопротивляюсь.

Мои ладони упираются в его плечи, но это бесполезно. Он лишь сильнее сжимает мои запястья, поднимая их вверх и прижимая к колонне. В груди колотится сердце, дыхание сбивается.