- -
- 100%
- +
Его губы скользят по моей шее, горячие, обжигающие. Он ведёт себя спокойно, но я чувствую — под этим спокойствием скрывается голод.
Я выгибаюсь, пытаюсь вырваться, но в следующую секунду чувствую укус.
Резкая вспышка боли пронзает шею, и я вскрикиваю, но Асхем не ослабляет хватки. Его зубы глубже вонзаются в мою кожу, и я ощущаю, как что-то — яд — проникает в моё тело.
Тепло. Оно разливается по венам, заполняет грудь, живот, опускается ниже, сжигая всё на своём пути.
Я горю.
Я выгибаюсь, извиваюсь, но он удерживает меня, позволяя только чувствовать.
Каждая клеточка тела становится чувствительной до боли, словно нервы оголены. Я ощущаю всё: его горячие пальцы, что сжимают мои бёдра, его губы, оставляющие влажный след на шее.
Но хуже всего — это наслаждение.
Оно нарастает быстро, слишком быстро. Между моих ног все сжимается, пульсирует, всё напряжение стягивается туда, в самую глубокую точку, которая уже отчаянно пульсирует в ожидании.
Я задыхаюсь, судорожно хватаю воздух.
— Чувствуешь это, Наталья? — шепчет Асхем мне в ухо, и от его спокойствия по спине проходит холод.
Я чувствую.
Клитор сжимается в тугой узел, пульсируя в такт горячим волнам, что пробегают по телу.
Я схожу с ума.
Ещё несколько секунд — и я взрываюсь.
Оргазм накрывает меня, разрывает на части, заставляет дрожать в его руках, вжиматься в него, сжимать его плечи так сильно, что ногти наверняка оставляют следы.
Мир гаснет вспышками белого света, колени подгибаются, но он не даёт мне упасть.
Асхем смотрит на меня, проводит пальцами по следу от клыков, и его губы касаются моего виска.
— Теперь ты моя, — шепчет он.
Я тяжело дышу. Мои мышцы всё ещё содрогаются, клитор дергается в последних судорогах оргазма.
Я знаю, что он прав.
Жаркий след его зубов на моей коже пульсировал, пульсировал так, будто внутри под кожей всё ещё оставался он. Я знала, что все видят. Что жрецы смотрят на меня сверху вниз, что придворные сдержанно опускают глаза, но я чувствовала, что они знают.
Моё тело выдало меня. Оно не боролось. Не отторгло. Оно приняло.
Я дрожала, но не от страха.
Ноги были слабыми, как будто я не стояла здесь, а опустилась перед ним на колени, покорная, послушная. Как будто сама признала себя его рабыней.
Но я не признала!
Я вцепилась пальцами в тонкую ткань, обхватила себя за плечи, как будто могла стереть с себя этот позор, этот жар, эту предательскую дрожь.
Но было поздно.
Они видели.
Я слышала, как шёпот прошёлся по храму – жрецы обменялись взглядами, кто-то из них улыбнулся краем губ, едва заметно, довольно.
Я хотела умереть.
Хотела скрутиться, закрыться, скрыться. Исчезнуть.
Но он не дал.
Асхем стоял передо мной, и на губах его была тень улыбки. Он знал, что со мной произошло.
И он наслаждался этим.
Боже, это кошмар.
Я сплю.
Я закрою глаза, и когда открою их – я буду в своей палатке, я проснусь, я вернусь в реальность, где он всего лишь тень из древних текстов.
Но я закрыла глаза.
И мир не исчез.
А на моей шее горело клеймо.
– Ты можешь звать себя Натальей… Он проведёт пальцами по клейму, где всё ещё горит след его зубов. – Но я знаю, кто ты. Его голос низкий, глубокий, змея, скользящая по коже. – Ты – Мерит. И ты принадлежишь МНЕ! Я – Асхем Са-Нек Атен, великий фараон Нижнего и Верхнего Кемета, возлюбленный Богами, рожденный под знаком змея, чья кровь отравлена проклятьем, но чья воля сильнее самой смерти. Я – тот, кто правил в вечности и был предан. Я – тот, кого нельзя было убить, и потому меня похоронили заживо. Я – твой господин, Мерит. И ты никогда от меня не уйдёшь!
Асхем вернулся.
Как песчаная буря, сметающая всё на своём пути, как раскалённое солнце, от которого не скрыться, как неизбежное проклятье, от которого не убежать. Он вернулся, и этот мир содрогнулся.
Гул в столице не утихал. Шёпот множился, разрастался, превращаясь в оглушающий рёв тысяч голосов. Одни преклонялись, падали ниц, касаясь лбами выжженной солнцем земли, шепча священные слова, которые не смели произносить веками. Другие кричали, бежали, прятались, будто пытались спрятаться от самой смерти.
Кто-то ждал его. Кто-то ненавидел. Кто-то верил, что он – их спасение.
Кто-то знал, что он – их конец.
Но главное – все вспомнили, кто здесь истинный правитель.
Рахотеп чувствовал, как его власть рассыпается в пыль, как рушится царство, созданное на лжи и страхе. Проклятие возвращало его в новой плоти всякий раз, когда рождалась Мерит, и в каждом воплощении он снова пробирался к власти. Нынешнюю жизнь он правил этим миром, подчиняя и растаптывая каждого, кто смел усомниться в его праве.
Но стоило одному имени сорваться с губ жрецов – и этот мир предал его.
Его кровь кипела, жгла изнутри, требовала действия. Он смотрел на дрожащий советников, слышал, как старейшины сбивчиво обсуждали, что делать, и знал – это поражение. Не битва, нет. Но первый удар нанесён.
И если он не остановит это сейчас – его не будет.
Он развернулся резко, властно, шелковая ткань одежд скользнула по каменному полу.
– Соберите жрецов. Немедленно.
Голос его звучал ровно, без гнева, но в этой ровности слышался металл, острее меча, яд, смертельнее укуса кобры.
Рахотеп не собирался ждать, пока Асхем заберёт его трон.
Он сделает первый шаг.
Он нанесёт первый удар.
Тусклый свет масляных ламп дрожал на стенах скрытого зала, впивался в древние фрески, трескавшиеся от времени, но всё ещё несущие свою тяжесть. В воздухе висел запах благовоний, но он не мог скрыть главное – страх. Жрецы сидели полукругом, их лица скрывались в тени, но глаза сверкали тревогой. Эти люди привыкли быть непоколебимыми, привыкли говорить от имени богов, вершить судьбы царей, строить величайшие заговоры, но сейчас даже они понимали: то, что они пытались контролировать, оказалось сильнее их самих.
Асхем вернулся.
Не сломленный. Живой.
И хуже того – неизменный.
Не ослабленный веками заточения, не тенью себя прежнего, а всё тем же существом, от которого в страхе отворачивались сами боги. Они пытались стереть его из истории, из памяти, из жизни, но он вырвался.
– Его нельзя убить. – Голос старейшего жреца был ровным, но в этой ровности слышалось осознание беспомощности. – Мы пытались. В прошлый раз. И не смогли.
Пауза.
Они все знали, как это было. Все знали, что когда Асхема предали, его не лишили жизни, потому что не смогли. Его тело не брали клинки, его кровь не смешивалась с ядами, его сердце не замирало. Они хотели избавиться от него, но не могли.
Поэтому его похоронили живым.
Заковали в камень, сковали печатями, запечатали так, чтобы он не смог выбраться.
Но он выбрался.
– Мы должны запечатать его снова.
Шёпот прошёлся по залу, как змея, что пробирается по холодному мрамору.
Снова.
Но как? Они не знали, как сделать это тогда, и теперь тем более не знали. Асхем был чем-то большим, чем человеком. Он был чем-то иным.
Но даже у богов есть слабости.
Жрец, что сидел ближе к свету лампы, поднял голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на озарение.
– Его нельзя убить. Но можно отнять у него то, что делает его сильным.
Наступила тишина.
– Вы видели, как он смотрит на неё?
Теперь дыхание замерло у всех.
Они видели.
Рахотеп видел, как Асхем смотрит на неё.
Не просто взглядом хозяина, привыкшего брать всё, что пожелает. Не просто холодной уверенностью завоевателя, который считает, что мир принадлежит ему. Нет. Это было хуже.
Асхем не просто хотел её.
Он не мог без неё.
Этот зверь, этот змей, этот бог в теле человека, эта ходячая легенда, что не поддалась времени и смерти, – он смотрел на женщину, как на воздух в лёгких, как на воду в раскалённой пустыне, как на единственное, что делает его живым.
И Рахотеп понял: Асхем уязвим.
Не стали, не силой, не клинком, не армией – ничто из этого не могло его сломить. Но её потеря может.
Он помнил, как было тогда, тысячи лет назад. Как фараон сошёл с ума, когда её забрали. Как превратился в зверя, как рвал людей на части, как его боль разрывала мир и ломала реальность.
Если он не может уничтожить Асхема напрямую, значит, он уничтожит его изнутри.
– Женщина.
Это слово звучит, как приговор, и жрецы склоняют головы в молчаливом согласии.
– Мы ударим по ней.
– Он не позволит.
– Он не сможет защитить её вечно.
Рахотеп усмехается.
Он сделает так, что Асхем сам принесёт её в жертву.
Жрецы
Рахотеп
Глава 4
Они смотрят на меня, как на товар. Как на вещь, что уже давно продана, оплачена кровью и проклятьем. Я – не человек. Не личность. Я – тело, которое должно склониться.
Слова, произнесённые жрецами, падают, как камни в грудь, и каждый удар – смертельный. Выбора нет. Никаких благородных речей, никаких красивых обещаний. Здесь не верят в свободу. Здесь нет места надежде.
– Ты принадлежишь ему.
Я сжимаю зубы, вцепляюсь ногтями в ладони, до боли, до крови, но не подаю вида. Они ждут, что я сломаюсь. Что встану на колени, покорно склоню голову и приму свою судьбу, но я стою. Я держусь.
– Я не его.
Голос чужой, охрипший, сорванный, но твёрдый. Сильный. Такой, каким он быть не должен.
Жрец медленно поворачивает ко мне голову. В его глазах – ничего. Ни сомнения, ни интереса, ни гнева. Пустота.
– Тогда ты умрёшь.
И всё.
Просто, ровно, без лишних эмоций.
Как будто это не решение, а свершившийся факт.
Как будто моя жизнь ничего не значит.
Как будто я – уже труп, просто ещё не осевший в пыль.
В горле ком, в груди бешеный удар сердца. Они действительно сделают это. Здесь, во дворце, под этими золотыми сводами, в этой обманчивой роскоши, где стены истекают солнечным светом, меня могут убить.
Просто, хладнокровно, так, будто я – нечто ненужное, то, что мешает, что можно стереть, заменить.
Я хочу закричать, броситься, вцепиться в их одежды, разорвать их лица ногтями, но тело не слушается. Я чувствую, как внутри что-то ломается.
Это ловушка.
Без выхода. Без спасения.
Либо я стану его.
Либо меня не станет вовсе.
Он не спрашивает. Не даёт мне права голоса. Не ждёт моего согласия, потому что в его мире моё мнение не имеет значения. Асхем просто берёт то, что считает своим, так же, как брал и раньше, как, возможно, забирал века назад. Его руки – железные оковы, тёплые, горячие, впивающиеся в мою кожу не с жестокостью, а с непоколебимой уверенностью. Я бьюсь, вырываюсь, но это тщетно, это похоже на борьбу пленённого зверя, загнанного в угол. Всё, что я могу дать ему сейчас – ненависть. Грязную, живую, пропитанную страхом, болью, отчаянием.
Я ненавижу его за это.
За власть, которой он пользуется, как дыханием. За силу, которой он не сомневается. За то, что не оставляет мне выбора.
Но проклятье делает своё дело. Оно ползёт по венам, разливается огнём по телу, захватывает грудь, перехватывает дыхание, впивается в сознание, разрушая меня изнутри. Я не хочу этого, не могу хотеть, но тело… оно отвечает. Оно вспоминает. Оно предаёт меня так, как никогда раньше. Я задыхаюсь, вцепляюсь пальцами в его запястья, стараясь оттолкнуть, разорвать эту связь, стереть этот жар, но это невозможно.
Потому что он уже внутри.
Не только руками, не только телом – он в самом воздухе, в каждом ударе сердца, в каждой дрожи, пробежавшей по коже.
Асхем чувствует это. Он знает, что я сопротивляюсь только разумом, что магия уже подчинила меня, и оттого его взгляд наполняется чем-то опасным, мрачным, тёмным, как гроза над пустыней. Его дыхание горячее, оно скользит по моей шее, по губам, и я понимаю – это конец.
Я проиграла.
Я ненавижу себя за это, но магия сильнее. Сильнее воли, сильнее разума, сильнее ненависти, которую я чувствовала ещё мгновение назад. Она обволакивает меня, ломает, делает той, кем я не хочу быть.
А он знает это.
И усмехается.
Он стоит передо мной, как олицетворение власти, древний, незыблемый, как сами эти стены, как высеченные в камне символы, перед которыми склоняются целые поколения. Он не торопится, не давит, не угрожает. Асхем просто ждёт.
Я вижу, как он смотрит на меня, с этой ленивой уверенностью хищника, загнавшего добычу. Ни капли сомнения. Ни намёка на то, что у меня есть хоть один шанс вырваться. Он слишком привык, что мир принадлежит ему.
Но я – не его мир.
– Подчинись.
Его голос – как горячий воск, стекая в сознание, обволакивает, застывает, оставляя след. Низкий, властный, такой, что от него хочется затаить дыхание, потому что он не терпит отказов.
– Никогда.
Я шиплю, сжимаю пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони. Мне хочется ударить его, разорвать эту тишину, разбить это проклятое спокойствие, размазать его самодовольную уверенность по этим идеально гладким губам.
Но он даже не моргает.
– Я не буду твоей.
Он делает шаг ближе.
Я не отступаю.
Пусть убьёт. Пусть растопчет. Лучше смерть, чем быть частью этого кошмара.
Его взгляд скользит по мне, оценивающе, бездушно, как у воина, который знает, что битва уже выиграна, но пока просто наблюдает, как сражённый враг продолжает падать.
И тогда я бросаю последнее, что у меня осталось.
Вызов.
Я встречаю его взгляд, чистое золото, расплавленное, кипящее, пожирающее. В нём нет гнева. Только ожидание.
– Ты можешь запереть меня здесь, можешь приказать, можешь разорвать меня на куски, но я никогда не приму твою власть.
Я шепчу это, в голосе нет дрожи, нет страха, только ненависть, густая, как смола, заполняющая лёгкие, не дающая дышать.
Он молчит.
А потом улыбается.
Не просто улыбка – медленная, тёмная, коварная, скользящая по его губам, наполненная неоспоримым торжеством.
– Ты уже приняла.
Он произносит это так спокойно, что на мгновение меня захлёстывает паника.
– Просто ещё не осознала этого.
Мир рушится.
Потому что я чувствую, как слова рвутся вглубь меня, пронзают кожу, впиваются в сердце.
Потому что он прав.
Я убеждаю себя, что это отвращение. Что каждый раз, когда он приближается, этот разливающийся под кожей жар – это ненависть, это злость, это ярость, это желание разорвать его на части, но не что-то другое. Не что-то, от чего сжимается живот, от чего дыхание сбивается, от чего по спине пробегает дрожь, от чего хочется отступить назад, но не потому что страшно.
Он – зверь. Чудовище. Монстр, проклятый богами, вырванный из своей гробницы, запечатанный во тьме за грехи, которые должны были сожрать его изнутри. Он – тот, кого боялись настолько, что не смогли убить.
Моё тело должно знать это.
Оно знает это.
Но почему тогда каждое его движение кажется мне слишком медленным, слишком точным, слишком продуманным? Почему взгляд, тяжелый, обжигающий, скользящий по коже, заставляет меня замирать, вжимать ногти в ладони, как если бы я могла выцарапать из себя этот жар?
Почему, когда он подходит ближе, когда его тень пересекает мою, когда его дыхание касается воздуха рядом со мной, моё сердце бьётся быстрее?
От страха.
Да, от страха.
Только от него. Я не хочу чувствовать ничего другого. Всё, чего я хочу, — вернуться домой и забыть этот кошмар.
Я повторяю себе, что это страх. Что это ненависть, злость, отчаяние, но не что-то другое, не то, что пробегает по коже едва ощутимым трепетом, не то, что заставляет сердце срываться с ритма, будто оно больше не принадлежит мне. Это чудовище, вырванное из своей темницы, это проклятие, которому не место в этом мире, это зверь, чьё имя нельзя произносить без страха. И моё тело знает это.
Но почему тогда, когда он приближается, когда воздух становится плотнее, когда его взгляд касается меня так, будто он уже забрал меня себе, в груди что-то сжимается, пульсирует, живёт? Почему дрожь пробегает по позвоночнику не от ужаса, а от чего-то более пронзительного, чего-то, что я не осмеливаюсь назвать? Я всё ещё помню наслаждение от его укуса…
Я вдыхаю глубже, будто этот воздух, пропитанный смолами и специями, способен отрезвить меня, выбить из этой иллюзии, стереть это ощущение с моей кожи. Но оно уже впиталось. Уже растеклось в крови, уже забилось в сердце, уже живёт во мне.
Он не касается меня, не приближается, но его присутствие давит на меня, тёплой волной скользит по коже, обвивает запястья, растекается по венам. Он просто смотрит. Спокойно, неторопливо, лениво, с тем невыносимым терпением, которое страшит больше, чем грубая сила. В его глазах — расплавленное золото, багряное пламя, древний песок, засыпавший целые царства.
Я ненавижу его за этот взгляд.
Я ненавижу себя за то, что тело предаёт меня.
Потому что сердце уже предало. Оно уже бьётся быстрее, уже откликается, уже дрожит в предчувствии.
И он это знает.
Жар. Он разливается по коже, проникает в кости, струится в кровь, будто он уже внутри, хотя не прикасался ко мне. Но я чувствую его, ощущаю так же отчётливо, как если бы его пальцы скользнули по моей шее, как если бы он сжал моё запястье, как если бы дыхание сорвалось с его губ и коснулось ключиц, оставляя на них невидимые следы своей власти. Я знаю, что между нами расстояние, но это не имеет значения, потому что его клеймо пульсирует.
Я задыхаюсь.
Оно живёт, оно откликается на него, оно принадлежит ему больше, чем я сама себе. Пульс быстрый, горячий, рваный, он отдаётся в том месте, где он оставил свою метку, как если бы там билось ещё одно сердце. Я вцепляюсь в него, пальцы сжимают кожу, но жар не исчезает, не отпускает, не даёт мне ни секунды свободы.
Это не я.
Это не моё тело.
Это он.
Он забрал меня прежде, чем я успела осознать это.
Я хочу сорвать это с себя, выцарапать, стереть, хочу разодрать кожу до крови, лишь бы это ощущение исчезло, но оно не уходит. Оно остаётся внутри. И я понимаю, что оно уже стало частью меня.
Мой личный позор.
Моё проклятье.
Его власть.
Если бы это было больно – это было бы легче. Боль можно вынести, можно зажмуриться, стиснуть зубы, выжечь её внутри себя, пока она не превратится в пустоту. Боль можно терпеть, можно привыкнуть к ней, превратить её в оружие. Но это – не боль. Это мягкое, разливающееся по телу тепло, не огонь, а тлеющие угли, проникающие в кровь, в дыхание, в мысли, обволакивающие каждую клетку. Это слабость, которой я не хочу, но не могу избавиться.
Я не могу её контролировать.
И от этого моя ненависть к нему становится невыносимой, беспомощной, жалкой. Она бессильна перед тем, что проникает в меня глубже, чем страх, чем ярость, чем сам этот кошмар.
Я не принадлежу себе.
***
Ночью, когда его нет рядом, когда его голос не наполняет воздух, когда его шаги не раздаются в коридорах дворца, я должна чувствовать себя свободной. Но свободы нет. Она обман.
Мне снится как он не кусает мою шею, а целует. Снится как его губы скользят по мне, как язык лижет мои скулы. Я раскрываю рот, и он скользит туда, обволакивая мой. Дыхание песка, свежести, тумана. Поцелуй дикий и тягучий как мед. Его пальцы медленно входят в мое тело. А потом растирают мой клитор…и я стону я извиваюсь на простынях. Он лижет мой язык и трахает меня пальцами, пока я не кончаю выгибаясь… И мне кажется его пальцы трахали мою душу.
Я просыпаюсь, от оргазма, запутанная в простынях, горячее шёлковое полотно сковывает движения, липнет к коже, будто чьи-то невидимые руки всё ещё держат меня, не отпускают. Я задыхаюсь, судорожно вырываюсь из этих оков, выкарабкиваюсь, но липкий пот покрывает спину, виски, скользит вниз по ключицам, дыхание сбивается, сердце бешено колотится. Мои соски болезненно напряжены, между ног сладко пульсирует от наслаждения. Боже…я еще ни разу не была с этим мужчиной, но уже два раза испытала оргазм. Что будет когда он возьмет меня…
Мне нечем дышать.
Как будто я только что вырвалась из чьих-то рук.
Как будто он только что был здесь.
Но его нет.
Только я, скомканные простыни, тёплый воздух, тяжёлый, наполненный ароматами смол и специй, и этот жар, который не проходит.
Я прижимаю ладонь к груди, к бешено бьющемуся сердцу, но это не успокаивает, не приносит облегчения.
Это проклятье?
Или мой собственный позор?
Я не знаю.
Но мне хочется разодрать ногтями кожу, лишь бы этого больше не чувствовать.
А он терпелив. Он не спешит, не давит, не делает ничего, чтобы принудить меня, и в этом его страшная сила. Он знает, что уже побеждает. Знает, что время на его стороне. Знает, что моя борьба — это нечто неизбежное, почти предсказуемое, что он может наблюдать, не вмешиваясь. Как змей, следящий за добычей, которая ещё не осознала, что уже не убежит.
Я чувствую его взгляд на себе. Не просто взгляд — прикосновение без касания, давление, тяжесть, от которой хочется свернуться в комок, сжаться, исчезнуть, но я стою. Я выдерживаю. Я не показываю, как колотится сердце, не позволяю себе выдать дрожь в пальцах. Я знаю, что стоит мне поддаться — и он это заметит. Он не упустит ни единой трещины.
Но он молчит.
Он ждёт.
Я не выдерживаю первой.
— Я никогда не покорюсь тебе.
Слова срываются с губ резко, зло, почти со шипением, я бросаю их в лицо, надеясь разозлить, выбить его из этого ледяного спокойствия, заставить дрогнуть, показать, что он не всемогущ, не всесилен, не может просто взять меня так, как хочет.
Но он только улыбается.
Медленно.
Хищно.
Как если бы ему нравилось моё сопротивление.
Как если бы он наслаждался им.
Я выкладываю перед ним свою ненависть, свою боль, своё отвращение, вырываю их из себя, чтобы они разрезали воздух, попали в цель, оставили раны, но они даже не оставляют царапин.
Они разбиваются о него, как волны о камень.
И этот взгляд…
Я ненавижу его за этот взгляд.
Разве чудовище будет так спокойно ждать, пока его жертва сама приползёт к нему? Разве охотник станет терпеливо следить за добычей, если может сломать её одним движением?
Разве он бы ждал, если бы не был уверен в своей победе?
Всё, что он делает, — смотрит.
И это страшнее, чем если бы он схватил меня, притянул, потребовал покорности. Страшнее, чем если бы пытался сломить меня силой. Потому что я уже знаю, что проиграла.
Но я ещё не готова сказать это вслух. И я не выдохнула с облегчением когда он уехал…потому что ощутила как будто у меня что-то отняли.
Наташа
АСХЕМ
Глава 5
Я почувствовала его прежде, чем увидела. Нечто чужеродное, неправильное, вползающее в мой мир, как змея в нору. В отличие от Асхема, чей приход ощущался заранее – оглушительный, сметающий всё, заполняющий воздух его присутствием, – этот человек прокрался.
Я не услышала шагов.
Не почувствовала запаха благовоний или тёплого песка, как бывало с Асхемом.
Я просто вдруг осознала, что я не одна.
Повернулась резко, слишком резко – и он был там.
Высокий. Не такой массивный, как Асхем, но жёсткий, сухощавый, жилистый, с силой, которая не бросается в глаза, но скрыта под одеждой, в движениях, в напряжённых жилах на запястьях.
Змей.
Вытянутое лицо с чёткими скулами, глубоко посаженные тёмные глаза, в которых не было ничего – ни злости, ни жестокости, ни страсти. Просто холод.
Он выглядел иначе, чем Асхем. Его кожа была темнее, чем у фараона, но с той же золотистой пылью, впитавшей солнце пустыни. Одежды тёмные, без лишнего золота, без лишнего пафоса, но с дорогими вышивками, словно он не нуждался в показном величии, потому что его власть не требовала доказательств.
Рахотеп.
Я не знала, кто он, но знала, что он опасен.
Он смотрел прямо, не мигая, не двигаясь, не давая мне пространства даже в воздухе между нами.
— Не бойся.
Его голос был низким, тёплым, но это тепло не согревало. Оно обволакивало, скользило, как шёлковая ткань, как змеиная кожа.
— Я не причиню тебе вреда.
Ложь.
Его взгляд медленно скользнул по мне, оценивая, неторопливо, будто он никуда не спешил. Как если бы я уже принадлежала ему.
— Ты не знаешь, кто я?
Я не ответила.
Но внутри всё сжалось.
Он знал, кто Я.
И в этом была его сила.
Он сделал шаг ближе. Медленно, пока без угрозы, без спешки. Его движения были выверенными, аккуратными, почти ленивыми – как у человека, который точно знает, что страх сделает за него всю работу.