Черные вороны 15. Покоренные

Глава 1

КАРИНА

До его возвращения оставалось девять часов, и каждое из них уже лежало у меня на груди могильной плитой, вдавливая рёбра в лёгкие и не позволяя вдохнуть до конца. Я знала время точно, потому что женщины в этом доме говорили о Саиде так, будто ждали не человека, а затмение, после которого кому-то обязательно не хватит света. К вечеру господин вернётся. К приезду господина приготовить баранину. Молодой госпоже надеть новое платье. Музыкантам явиться к семи. Последняя фраза ударила под дых сильнее остальных. Музыкантам. Они собирались снова играть свадебные песни, продолжать торжество, которое для всех здесь было обещанием новой жизни, а для меня пахло кровью, порохом и мамиными духами, навсегда въевшимися в тот день, когда её убили, а меня оставили жить внутри собственного мёртвого тела.

Я сидела на краю постели, прижимая ладони к ушам, хотя музыка пока звучала только в моей голове. Там скрипела дверь. Там кто-то смеялся. Там мама была ещё жива, красивая до боли, светлая, счастливая, и я помнила, как ткань её праздничного платья шуршала возле моих ног. Потом был выстрел. Один звук, разделивший мир на «до» и «никогда больше». Я не хотела вспоминать, что случилось после, но память не спрашивала разрешения: она всегда входила без стука, как мужчина, уверенный, что любая закрытая дверь существует только для того, чтобы он мог её выбить. Чужие руки. Чужой пот. Тяжесть тел. Кровь матери и моя кровь, слишком близко, чтобы понять, где чья. Я зажала рот ладонью, но тошнота всё равно поднялась к горлу, горячая, едкая, унизительная, и мне пришлось согнуться почти пополам, пока позвоночник не свело судорогой.

— Госпожа? — раздался осторожный голос Сювейды за дверью. — Вам плохо?

Мне хотелось рассмеяться. Плохо — это когда болит голова, когда режет живот или не хватает сна. А у меня внутри будто сгнило что-то жизненно важное и теперь медленно отравляло кровь, заставляя сердце биться не ради жизни, а из какой-то животной привычки. Но я заставила себя выпрямиться и посмотрела в зеркало. Оттуда на меня глянула бледная девчонка с бесцветными губами и огромными ярко-синими глазами, обведёнными тенями. Саид называл их цветом светлой фиалки. Надо же, какая поэзия для человека, способного приставить оружие к голове моего отца и назвать это предложением руки и сердца.

— Мне восхитительно, — ответила я, вкладывая в голос столько яда, сколько сумела собрать с обломков своего достоинства. — Передай своему господину, когда он вернётся, что его жена от счастья почти сдохла.

За дверью стало тихо. Сювейда умела молчать так покорно, что её молчание раздражало сильнее слов. Наверное, в этом доме всех женщин учили исчезать, оставаясь на виду: опускать глаза, прятать мысли, улыбаться мужчине, который может распорядиться их жизнью быстрее, чем новой мебелью. Я не умела. Или уже разучилась. Во мне осталось слишком мало живого, чтобы тратить его на покорность.

— Господин приказал приготовить вас к вечеру, — наконец выдохнула она. — Принесли одежду. И украшения.

На пороге стояла коробка, перевязанная золотой лентой. Я медленно подошла, словно внутри могла находиться бомба, хотя бомба была бы милосерднее. Под крышкой лежало белое платье. Не свадебное — нет, наверное, люди Саида не настолько лишены воображения, — но достаточно светлое, чтобы комната качнулась, стены приблизились, а золотистый орнамент на ткани превратился в бурые пятна. Я схватила платье, швырнула на пол и наступила на него босой пяткой.

— Скажите ему, что белое я больше не ношу.

— Но госпожа…

— Я сказала — не ношу! — крик вырвался из меня так резко, что заболели связки. Я распахнула дверь и увидела испуганное лицо Сювейды. — Или мне надо объяснить на вашем языке? Белое притягивает кровь. А у вашего хозяина её и без того достаточно на руках.

Сювейда побледнела и быстро склонила голову. Я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Вот так и выглядела моя власть: я могла растоптать платье, напугать служанку и выбрать, в какой именно угол собственной клетки забиться. От унижения сводило челюсти, в глазах жгло, но я запретила себе плакать. Каждая моя слеза в этом доме принадлежала Саиду почти так же, как, по его мнению, принадлежало ему моё тело. Нет. Этого я не отдам. Хватит с него подписи в документах, кольца на пальце и ночи, когда он раздел меня, заставил дрожать и смотреть в почти чёрные глаза, пока я снова падала в тот свадебный ад.

Он остановился. Я помнила это слишком хорошо и ненавидела себя за облегчение. Будто я должна была быть благодарна человеку за то, что он не закончил начатое. Будто преступник становился святым, если в последний момент убирал нож от горла. Саид порезал собственную ладонь и испачкал кровью простыню, чтобы его родственники поверили в завершение брачной ночи. Тогда я не поняла, зачем он это сделал. Сейчас понимала ещё меньше. Возможно, даже чудовища иногда выбирают, какой именно клык показать жертве первым.

Я поднялась и подошла к окну. Оно не открывалось. Ручку сняли ещё в первый день, а снаружи за стеклом тянулся сад — издевательски живой, залитый утренним солнцем, наполненный запахами травы и цветов, которые я могла различить даже через щели. За садом стояла высокая каменная ограда. По дорожке медленно прошёл охранник с автоматом, лениво оглядывая кусты. Я считала их уже несколько дней. Утром сменялись четверо, двое оставались у ворот, один обходил дом по часовой стрелке, второй исчезал за хозяйственными постройками приблизительно на семь минут. Семь минут — крошечная трещина в стене. Для испуганной девочки мало. Для рыбки, которую однажды уже поймали и продали, достаточно, чтобы попытаться выскользнуть.

Я сунула под матрас салфетку, на которой рисовала план поместья. Первый этаж, кухня, кладовые, служебный выход. За ним двор, гараж и длинное одноэтажное строение, куда утром привозили продукты. Машина приезжала около десяти и уезжала через сорок минут. Вчера я видела, как водитель оставил задние двери открытыми, пока разговаривал с охраной. Сегодня она должна вернуться. И сегодня я должна оказаться внутри.

Не потому, что считала мир за воротами безопасным. Мир уже доказал обратное. Там Мухаммад говорил, что любит меня, а потом продал. Там мужчины улыбались перед тем, как причинить боль. Там моего отца могли убить из-за меня. Но даже пасть зверя казалась свободой, если выбирать приходилось между ней и домом Саида Нармузинова.

Я сняла кольцо. Тяжёлое, холодное, слишком большое для моего пальца, оно упало на покрывало беззвучно, но мне показалось, что грохот услышал весь дом. Несколько секунд смотрела на него, ощущая, как выворачивает внутренности. Не украшение — ошейник, которому придали красивую форму, чтобы никто не заметил цепи. Я хотела выбросить его в унитаз, разбить камнем, проглотить и задохнуться, только бы Саид больше не видел его на моей руке. Но оставила на кровати. Пусть найдёт. Пусть поймёт, что даже мёртвая я не стану его женой.

В дверь снова постучали. На этот раз коротко, уверенно, без робкого шороха Сювейды.

— Если это ещё одно платье, засуньте его своему господину туда, куда не заглядывает солнце, — бросила я.

— Боюсь, ему не понравится цвет, — спокойно ответила Авра.

Я резко обернулась. Старшая жена Саида вошла, не дожидаясь приглашения, и прикрыла за собой дверь. Сегодня на ней было чёрное платье, скрывавшее тело от горла до запястий, а тёмные волосы прятались под платком. Лицо красивое, спокойное, почти доброе, только пальцы слишком сильно сжимали поднос с чайником. Я не доверяла добрым лицам. У самых страшных людей они обычно именно такие — удобные, располагающие, созданные для того, чтобы жертва сама подошла ближе.

— Пришла посмотреть, как я готовлюсь осчастливить твоего мужа? — спросила я и усмехнулась, хотя губы задрожали. — Не переживай. Очередь до тебя ещё дойдёт. У него хватит великодушия на всех.

Авра поставила поднос на стол. Фарфоровая чашка тихо звякнула о блюдце, и этот обыденный звук почему-то показался страшнее крика.

— Я пришла помочь тебе уйти.

На несколько секунд воздух в комнате застыл. Даже сердце перестало колотиться, словно тоже прислушивалось и боялось поверить. Я рассмеялась. Громко, хрипло, почти безумно, а потом прикрыла рот ладонью, потому что смех внезапно превратился в рыдание и пришлось проглотить его вместе с металлическим привкусом крови — я прокусила губу.

— Какая щедрость. Сначала напои меня чаем, потом покажи дорогу к воротам, а за ними твой добрый муж будет ждать с цветами и автоматом?

— Саид возвращается вечером. Если останешься, второго шанса не будет, — Авра посмотрела на растоптанное платье и медленно подняла на меня карие глаза. — Он уже приказал приготовить спальню и позвать музыкантов. В доме будут гости. Все станут смотреть, как он ведёт тебя наверх.

Слова вошли под кожу тонкими иглами. Музыканты. Гости. Наверх. Комната качнулась, а вместо Авры передо мной на миг возникла мама. Губы шевелились, но я не слышала слов из-за музыки. Потом её тело дёрнулось от выстрела. Я пыталась добраться до неё, но меня схватили сзади. Кто-то зажал рот. Кто-то смеялся прямо в ухо. Я снова почувствовала ладонь на бедре, чужие пальцы, раздвигающие ноги, и собственный крик, который так и не вышел наружу.

— Прекрати, — прошептала я, хватаясь за край стола. — Замолчи.

Авра мгновенно замолчала. Не подошла и не попыталась прикоснуться, за что я почти возненавидела её меньше. Перед глазами плавали тёмные круги. Я считала вдохи, как учил психолог: один, два, три. Воздух всё равно не проходил. Лёгкие будто набили мокрой землёй. Я опустилась на стул и прижала дрожащие ладони к коленям, пытаясь убедить тело, что сейчас никто меня не держит.

— Что он с тобой сделал? — тихо спросила Авра.

— Твой муж? Пока не всё, что хотел. Наверное, поэтому возвращается таким счастливым.

— Я не о Саиде.

Я подняла голову. Наши взгляды столкнулись, и мне показалось, что она поняла. Не подробности, не имена, не тот день — сам ужас, который невозможно сыграть. В её лице что-то дрогнуло, но исчезло так быстро, что я могла ошибиться.

— Не твоё дело.

— Возможно. Но если хочешь выбраться, слушай внимательно. В десять тридцать привезут продукты. Водитель по имени Умар пойдёт на кухню подписывать бумаги. Баянат отвлечёт охранника возле гаража. Задняя дверь фургона останется открытой. Под пустыми ящиками есть место. Машина выедет через двадцать минут и остановится на заправке за городом. Там выйдешь.

Она говорила ровно, без суеты, будто объясняла рецепт сладостей, а я изучала её лицо, пытаясь найти ловушку. Слишком просто. Слишком вовремя. Слишком похоже на чудо, а чудеса в моей жизни всегда оказывались дверями в очередной подвал.

— Зачем тебе это?

Авра усмехнулась, и впервые её красота стала живой — горькой, взрослой, израненной.

— Ты действительно хочешь услышать, что я прониклась твоей болью и решила спасти невинную девочку?

— Нет. Я хочу услышать правду. Хотя бы раз в этом проклятом доме.

— Правда в том, что я не хочу видеть тебя рядом с моим мужем. Не хочу слышать, как он идёт в твою спальню. Не хочу ждать, когда ты родишь ему сына и он забудет, что я существую. — На последней фразе её голос всё-таки надломился, но Авра быстро выпрямилась. — Ты хочешь свободы. Я хочу вернуть свою жизнь. Впервые наши желания совпали.

— Значит, ты помогаешь мне из ревности.

— А тебе обязательно, чтобы спасительница была святой? — в карих глазах блеснуло что-то острое. — Возьми ту помощь, которую дают. Другой может не быть.

Я медленно кивнула. Она была права, и это бесило до ломоты в зубах. Чтобы вырваться из клетки одного человека, мне предстояло довериться женщине, мечтавшей от меня избавиться. Но между ненавистью Авры и одержимостью Саида я выбирала ту, у которой хотя бы была открытая дверь.

— Если это ловушка, — произнесла я, поднимаясь, — я вернусь. Не к нему. К тебе. И тогда тебе придётся очень постараться, чтобы я умерла быстро.

Авра смотрела на меня несколько долгих секунд, а затем неожиданно улыбнулась.

— Теперь я понимаю, почему он выбрал именно тебя.

— Он меня не выбирал. Он выбрал способ наказать моего отца.

— Мужчины всегда придумывают достойные причины для своей одержимости. Так им проще не замечать, что они уже стоят на коленях.

Она направилась к двери, но я остановила её вопросом:

— Почему ты уверена, что Саид не вернётся раньше?

Плечи Авры едва заметно напряглись.

— Потому что знаю его расписание.

Ложь прозвучала слишком гладко. Я почувствовала её, как холодное лезвие возле шеи, но промолчала. Иногда, чтобы выбраться из капкана, приходится позволить другому думать, что ты не видишь зубьев.

Когда дверь закрылась, я достала салфетку с планом и разорвала на мелкие кусочки. Потом смыла их в унитаз, переоделась в тёмные брюки и тонкий свитер, собрала волосы в тугой хвост. Никаких вещей. Никаких подарков Саида. Только маленькая фотография мамы, которую я прятала во внутреннем кармане, и серьга с острым штифтом — смешное оружие против целого мира, но лучше, чем пустые руки.

Без десяти десять я вышла из комнаты. Сювейда стояла в конце коридора и сделала вид, что не заметила меня. На первом этаже пахло мясом, специями и свежей выпечкой. Из дальней комнаты уже доносились первые звуки настраиваемых инструментов. Одна протяжная нота вспорола меня от живота до горла, но я не остановилась. Мама умерла. Я выжила. Это не делало меня виноватой. Это должно было сделать меня опасной.

Во дворе солнце било в глаза. Я шла медленно, заставляя себя не смотреть на ворота. Один охранник курил у стены. Второй разговаривал по телефону. Возле гаража стоял белый фургон с распахнутыми задними дверями, а рядом Баянат громко ругалась с мужчиной из-за разбитой коробки. Всё происходило именно так, как сказала Авра. Слишком именно.

Я дошла до беседки, остановилась, будто решила полюбоваться цветами, а затем нырнула за живую изгородь. Семь шагов до стены гаража. Ещё пять до автомобиля. Сердце билось так яростно, что мне казалось, охрана услышит его раньше, чем увидит меня. Я добралась до фургона, вцепилась в металлический край и забралась внутрь. Под пустыми ящиками действительно оставалось пространство. Я легла на грязный пол, подтянула колени к груди и накрылась грубой тканью.

Двери захлопнулись.

Темнота проглотила меня целиком, и на мгновение я снова оказалась в трюме, среди запаха металла, рвоты и плачущих девушек. Паника рванула по венам, но я впилась ногтями в ладонь и приказала себе молчать. Это другая машина. Другой день. Сейчас я не товар. Сейчас я сама выбрала темноту, потому что за ней была свобода.

Двигатель завёлся. Фургон дёрнулся с места. Я прижала к губам фотографию мамы и впервые за долгие дни позволила слезам потечь — тихо, горячо, беззвучно.

— Я выберусь, — прошептала я в темноту. — Слышишь, мам? На этот раз я выберусь.

Я не видела Авру у окна второго этажа. Не видела второго телефона в складках её чёрного платья и не знала, почему маршрут побега оказался таким гладким, словно дорогу передо мной вымостили специально. Лёжа между ящиками, я верила, что обманула целый дом, что перехитрила Саида, его охрану и женщину, которая слишком спокойно протянула мне ключ от клетки. Мне хотелось смеяться и рыдать одновременно, хотелось распахнуть двери на ходу и вдохнуть свободу так глубоко, чтобы она разорвала лёгкие. Я ещё не понимала, что машина везёт меня не прочь от капкана, а прямо к людям, которые уже знали цвет моих волос, моё имя и сумму, которую можно потребовать за дочь Андрея Воронова.

Позже я узнаю, что в ту минуту Авра смотрела вслед фургону и несколько секунд не могла попасть дрожащим пальцем по экрану. Возможно, она ещё могла остановиться. Возможно, в ней боролись страх, ревность и последняя крупица жалости. Но победила любовь — та её уродливая разновидность, которая не согревает, а пожирает всё живое вокруг своего божества. Авра нажала «отправить».

Сообщение состояло из четырёх слов, и каждое из них уже превращало мою надежду в билет обратно в самое настоящее пекло.

«Сегодня. Девчонка будет в машине».

Глава 2

САИД

Дом встретил меня распахнутой служебной калиткой, и ещё до того, как машина успела затормозить возле ступеней, я понял: что-то произошло. Не увидел — почувствовал. Так зверь в лесу ощущает чужой запах раньше, чем под лапой хрустнет ветка, так кровь предупреждает тело об ударе за долю секунды до боли. Металлическая створка медленно покачивалась от ветра, выбрасывая на подъездную дорожку солнечные блики, а у меня внутри уже разворачивалась тёмная, холодная пустота, в которую одно за другим падали здравые объяснения и разбивались, не достигая дна.

— Почему открыто? — спросил я, не отрывая взгляда от калитки.

Орс, сидевший впереди, обернулся. Огромный, бородатый, обычно невозмутимый, сейчас он слишком быстро посмотрел на охранника у ворот. Этого мгновения мне хватило, чтобы ярость проснулась, расправила плечи и вцепилась когтями в позвоночник.

— Продукты привозили, господин. Машина только что уехала.

— Я спросил, почему открыто.

— Сейчас выясню.

— Выяснишь, когда она будет закрыта, — процедил я, распахивая дверь автомобиля. — А до этого будешь молиться, чтобы из дома ничего не пропало.

На заднем сиденье остались пакеты, которые я собирал по разным магазинам как последний идиот. Светло-голубой кашемировый свитер, потому что этот цвет должен был сделать глаза Карины ещё прозрачнее. Тонкая цепочка с фиалкой из белого золота. Коробка конфет, название которых она однажды задержала взглядом в телефоне Сювейды. Даже проклятая книга на русском, найденная помощником в столице. Я потратил на выбор подарков больше времени, чем на переговоры с людьми, способными перекрыть мне половину поставок, и всю дорогу убеждал себя, что делал это исключительно ради спокойствия в доме. Сытая, избалованная женщина меньше сопротивляется. Украшенная женщина быстрее понимает, кому принадлежит. Красивая ложь. Настолько удобная, что почти хотелось поверить.

Я не видел её два дня. Всего два. Раньше мог месяцами не заходить в спальню Авры и вспоминал о супружеском долге только тогда, когда родня начинала задавать вопросы о наследнике. Другие женщины исчезали из памяти раньше, чем я застёгивал брюки. Но Карина за сорок восемь часов успела просочиться под кожу, смешаться с кровью и теперь ходила по венам вместе с ней, раздражая, отравляя, заставляя представлять её там, где ей не полагалось находиться: в самолёте, на встречах, за закрытыми веками, в каждом чёртовом вдохе.

За эти двое суток я звонил домой восемь раз. Не ей, разумеется. Я не собирался унижаться перед девчонкой, которая в ответ на мой голос могла просто бросить трубку. Звонил начальнику охраны и Сювейде, задавая вопросы так, будто меня интересовали безопасность поместья, подготовка документов и состояние хозяйства. Ест ли госпожа? Спала ли ночью? Выходила ли в сад? Что сказала, увидев новые вещи? Отвечали осторожно, а я слышал за вежливыми словами одно: Карина молчит, почти не ест, никого не подпускает и смотрит на ворота. Последнее должно было разозлить. Вместо этого вызвало странное желание оказаться между ней и выходом, чтобы она смотрела только на меня.

Утром я сам позвонил начальнику охраны, прежде чем изменить маршрут и выехать домой на несколько часов раньше. Он уверил, что всё спокойно. Произнёс это дважды, чётко, без запинки. Молодая госпожа спит. Периметр закрыт. Люди на местах. Я поверил, потому что привык считать собственные приказы продолжением законов природы: солнце восходит, кровь течёт вниз, подчинённые Саида Нармузинова не ошибаются. Теперь распахнутая калитка насмехалась над этой уверенностью, болтаясь на петлях, как язык человека, который слишком поздно понял, кому солгал.

В аэропорту продавщица упаковала фиалку и спросила, для любимой ли женщины подарок. Я посмотрел на неё так, что улыбка сползла с накрашенных губ, но вопрос прицепился намертво. Любимая. Отвратительно мягкое слово. Слабое, липкое, требующее признать, что другой человек получил власть причинять тебе боль. Я никого не любил. Я обеспечивал женщин, защищал семью, хоронил братьев, выполнял данное слово. Это было надёжнее любви. Только почему тогда мысль о ярко-синих глазах девчонки ломила кости, а дорога домой казалась бесконечной пыткой?

Я представлял, как вернусь и увижу её на лестнице. Светлые волосы рассыпаны по плечам, огромные глаза вспыхнут ненавистью, когда она заметит меня. Она отступит. Я подойду. Возьму за подбородок, заставлю поднять лицо и не позволю спрятать взгляд. В моих фантазиях Карина всегда сначала сопротивлялась, потому что её сопротивление действовало на меня сильнее покорности любой женщины, а потом замирала, чувствуя, как мой рот касается её губ. Я хотел вновь услышать её неровный вдох. Хотел провести пальцами по белой коже и узнать, способна ли она дрожать от желания так же сильно, как дрожала от страха.

И каждый раз фантазия обрывалась там, где начиналась правда: её закрытые глаза, слёзы и ужас, который я увидел в брачную ночь. Я мог закончить начатое. Имел силу, власть и право, признанное всеми людьми в этом доме. Но впервые в жизни слово «право» показалось мне дешёвой бумажкой, которой мужчина прикрывает собственную мерзость. Поэтому я остановился, разрезал ладонь и отдал родственникам свою кровь вместо её. С тех пор рана почти затянулась, а раздражение осталось. На неё. На себя. На ту неизвестную тварь, из-за которой тело девчонки помнило боль лучше ласки.

— Господин! — навстречу поспешил начальник охраны. — Вы должны были приехать вечером. Мы не ожидали…

— Именно поэтому и вернулся раньше. Хотел увидеть, насколько хорошо вы работаете, когда меня нет.

Он остановился передо мной и побледнел. Правильная реакция. Страх редко лжёт, в отличие от людей.

— В доме всё спокойно. Никаких происшествий.

Я медленно посмотрел на покачивающуюся калитку, затем снова ему в лицо.

— Никаких?

— Никаких, господин. Молодая госпожа в своих комнатах. Всё утро за ней наблюдали женщины. По территории она не выходила.

Слова должны были успокоить, но вместо этого внутри что-то затянулось тугим узлом. Карина находилась в комнате. Конечно. Куда она могла деться из дома, окружённого каменной стеной и вооружёнными мужчинами? Она не знала местности, не говорила на языке, не имела документов и телефона. Даже если каким-то чудом добралась бы до ворот, охрана вернула бы её прежде, чем она успела сделать второй шаг.

— Кто видел её последним?

— Сювейда. Она относила одежду.

— Когда?

Мужчина замялся. Совсем немного, но я уже услышал, как в голове щёлкнул невидимый предохранитель.

— Около девяти.

— Сейчас почти одиннадцать.

— Госпожа не любит, когда её беспокоят.

— А я не люблю, когда мои люди заменяют приказ догадками.

Я прошёл мимо него в дом. В холле пахло выпечкой, мясом и специями. Со стороны гостиной доносились звуки настраиваемых инструментов. Музыканты приехали раньше, как я и приказал. Сегодня вечером дом должен был увидеть нас вместе. Не ради праздника. Плевать я хотел на песни, тосты и жадные взгляды родственников, ожидавших продолжения спектакля. Мне требовалось прекратить шёпот о том, что молодая жена отказалась принять мужа. Семья Нармузиновых не обсуждает, способен ли её глава подчинить женщину. Такие сомнения пахнут слабостью, а слабость в нашем мире привлекает шакалов.

На лестнице показалась Авра. Чёрное платье, чёрный платок, привычно опущенные глаза. И всё же сегодня в её лице было что-то неправильное: не страх, не радость, не ревность — слишком тщательно вылепленное спокойствие. Она спустилась на несколько ступеней и поклонилась.

— Ты вернулся раньше, господин.

— В этом доме все решили сообщить мне новость, которую я уже знаю?

— Мы не успели подготовиться.

— К моему возвращению не надо готовиться, Авра. К нему надо быть готовыми всегда.

Она вздрогнула, но быстро справилась с собой. Я приблизился и уловил слабый запах её духов, терпкий и тяжёлый. Когда-то он мне нравился. Сейчас раздражал, потому что я вспоминал другой — ваниль, прохладную кожу и волосы Карины. Мне хотелось оттолкнуть Авру, хотя она даже не прикоснулась.

— Где моя жена?

Карие глаза на мгновение вспыхнули, затем снова потухли.

— Я тоже твоя жена.

— Я помню. Именно поэтому ты всё ещё стоишь передо мной и задаёшь лишние вопросы.

Боль исказила её лицо, и где-то глубоко шевельнулось подобие вины. Я раздавил его прежде, чем оно успело превратиться в жалость. Авра знала, за кого выходила замуж. Я никогда не обещал любви, которой во мне не было.