- -
- 100%
- +
Глава 1
От лица Алины
Счастье. Я знаю его вкус. Знаю его запах. Оно пахнет свежеиспеченным хлебом и детским шампунем. Оно звучит как смех Саши и лепет Лизы. Оно ощущается как прикосновение Матвея к моей щеке, когда он думает, что я сплю. Счастье – это мой дом. Моя крепость. Моя вселенная.
Я стою у окна нашей гостиной, и утреннее солнце заливает все вокруг золотом. Такое теплое, такое нежное. За окном наш сад просыпается – розы раскрывают лепестки, как будто тянутся к небу, словно я тянусь к этому дню, к этой жизни, к этому невероятному ощущению полноты. Я – счастлива. Боже, как же я счастлива! Эти слова звучат в моей голове как молитва, как мантра, как благодарность всем силам Вселенной за то, что я здесь, сейчас, в этом доме, с этими людьми. С моей семьей.
За моей спиной слышу шаги. Легкие, быстрые – это Саша несется вниз по лестнице, как маленький ураган.
— Мама! Мама, смотри, что я нарисовал!
Я оборачиваюсь, и сердце мое переполняется такой нежностью, что хочется плакать. Мой мальчик. Пять лет, огромные серые глаза – точь-в-точь как у Матвея, копна непослушных светлых волос, улыбка до ушей. Он протягивает мне лист бумаги, весь измазанный красками, гордый, сияющий.
— Это мы! – объявляет он торжественно. – Папа, мама, я и Лизка!
На рисунке – четыре кривые фигурки, держащиеся за руки. Над ними огромное желтое солнце и что-то, отдаленно напоминающее наш дом. Детский рисунок. Неумелый, простой. Но в нем – вся наша жизнь. Вся наша любовь. Я опускаюсь на колени рядом с Сашей и прижимаю его к себе. Крепко. Так крепко, что он начинает хихикать и отбиваться.
— Ма-а-ам, ты меня задушишь!
Но я не могу отпустить. Не хочу. Хочу впитать в себя этот момент, этот запах детства, этот смех, эту безусловную, чистую радость.
— Саша, это самый лучший рисунок в мире, – шепчу я ему на ухо. – Самый-самый лучший.
Он гордо кивает, освобождается из моих объятий и снова несется прочь – теперь уже будить Лизу. Я остаюсь на полу, держа в руках его рисунок, и улыбаюсь. Улыбаюсь до боли в скулах. Моя жизнь. Моя идеальная, прекрасная жизнь.
Матвей спускается следом. Я слышу его шаги еще до того, как вижу. Тяжелые, уверенные. Он всегда ходит так – как хозяин мира, как человек, который знает, чего хочет, и всегда этого добивается. Мой Матвей. Высокий, широкоплечий, с этим пронзительным взглядом, который когда-то заставил мое сердце остановиться. Я помню тот день. Помню, как он вошел в кафе, где я работала официанткой, как посмотрел на меня – и все. Все изменилось. Мир перевернулся, закружился, превратился в калейдоскоп красок и эмоций.
Он выбрал меня. Из всех женщин в мире – меня. Обычную, простую Алину, без особых талантов, без блестящего образования, без модельной внешности. Он увидел что-то во мне. Что-то, что заставило его остановиться, улыбнуться и сказать: «Вы самая красивая женщина, которую я когда-либо видел». Я не поверила тогда. Смеялась, краснела, отмахивалась. Но он не отступал. Он добивался меня месяцами. Дарил цветы, писал записки, водил на свидания. Он влюбил меня в себя так сильно, что я перестала дышать без него. А потом он сделал предложение. И я сказала «да». Конечно, сказала «да». Как можно было сказать что-то другое?
Матвей входит на кухню, и я уже там – готовлю завтрак. Яичница, тосты, свежевыжатый апельсиновый сок. Его любимое. Я знаю все его любимые блюда, все его привычки, все его слабости. Я изучила его, как самую интересную книгу в мире. И я не устаю перечитывать.
— Доброе утро, – говорю я, и голос мой звучит слишком радостно, слишком звонко.
Он поднимает взгляд от телефона – всегда этот телефон, всегда эти сообщения, эти звонки – и улыбается. Но улыбка какая-то... не такая. Не такая, как раньше. Мне показалось? Нет. Не может быть. Я слишком много думаю. Слишком много волнуюсь из-за пустяков.
— Доброе, – отвечает он, и голос его звучит ровно, спокойно.
Слишком спокойно? Я подхожу к нему, встаю на цыпочки и целую в щеку. Он пахнет своим одеколоном, тем самым, который я подарила ему на прошлый день рождения. Терпкий, мужской, родной. Но он не обнимает меня в ответ. Просто стоит, держа телефон в руке, и его взгляд снова скользит по экрану.
— Матвей, – говорю я тихо, – ты в порядке?
Он вздрагивает, как будто я вернула его из каких-то далеких мыслей, и быстро убирает телефон в карман.
— Да, конечно. Просто работа. Много дел.
Работа. Конечно. Его бизнес процветает. Он успешен, востребован, у него куча партнеров, контрактов, встреч. Я горжусь им. Так горжусь, что иногда не могу поверить – этот человек, этот потрясающий, сильный, умный мужчина – мой. Мой муж. Отец моих детей. Я улыбаюсь и накрываю на стол.
— Завтрак готов. Садись, я позову детей.
Он кивает, садится, снова достает телефон. И что-то во мне... сжимается. Что-то совсем маленькое, незаметное. Как крошечная трещина на идеальном зеркале. Ее почти не видно. Но она есть. Я отмахиваюсь от этого ощущения. Глупости. Я слишком чувствительна. Слишком мнительна. Все хорошо. Все прекрасно.
День проходит, как обычно. Я отвожу детей в садик, возвращаюсь домой, убираюсь. Стираю, глажу, готовлю обед. Наш дом – это мое царство, мое творение. Каждая деталь здесь – моя. Каждая подушка на диване, каждая фотография на стене, каждый цветок в вазе. Я создала этот мир. Для нас. Для моей семьи. Я люблю это. Люблю заботиться о них, окружать их теплом, создавать уют. Это мое призвание. Моя миссия. Я – жена, я – мать. И я счастлива в этих ролях. Разве не так? Конечно, так.
Вечером Матвей приходит поздно. Снова. Уже третий раз за эту неделю. Дети уже спят, я сижу в гостиной, прижав к груди чашку остывшего чая, и жду. Всегда жду. Дверь открывается, и он входит. Усталый. На его лице – следы напряжения, в глазах – что-то отстраненное, далекое.
— Привет, – говорит он, и даже не смотрит на меня. Сразу идет к лестнице, к спальне.
— Матвей, – окликаю я, и голос мой дрожит. Почему дрожит? – Ты ужинал?
Он останавливается, оборачивается.
— Да. На встрече.
Встреча. Снова встреча.
— Ты мог бы позвонить, – говорю я, и слова выходят тише, чем я хотела. – Я готовила твое любимое. Ждала.
Он вздыхает. Долго, тяжело. Как будто я – обуза. Как будто я – проблема.
— Алина, я устал. Можем не сейчас?
Не сейчас. Когда же тогда? Но я молчу. Киваю. Улыбаюсь, хотя лицо кажется деревянным.
— Конечно. Иди, отдохни.
Он уходит наверх, и я остаюсь одна. В этой гостиной, которую я так тщательно обустраивала, которая должна была быть сердцем нашего дома. А сейчас она кажется... пустой. Холодной.
Ночью я лежу рядом с ним, и он спит. Ровно дышит, отвернувшись от меня. Между нами – пропасть. Всего несколько сантиметров, но ощущается как океан. Я протягиваю руку, хочу коснуться его плеча, но останавливаюсь на полпути. Страшно. Мне страшно. Страшно, что он отстранится. Что скажет, что устал. Что снова посмотрит на меня этим взглядом – отстраненным, холодным, как будто я – незнакомка. Я отдергиваю руку и сворачиваюсь калачиком на своей стороне кровати.
Все хорошо. Просто он устал. Много работает. Это временно. Скоро все наладится. Скоро он снова будет моим. Моим Матвеем. Тем, кто целовал меня по утрам, кто смеялся над моими шутками, кто говорил, что я – смысл его жизни. Все вернется. Обязательно вернется. Я закрываю глаза и заставляю себя поверить в это. Заставляю себя не думать о холоде, который поселился между нами. О том, как он смотрит в телефон. О том, как пахнет чужим парфюмом, когда приходит домой. Чужим. Не моим. Мне показалось. Конечно, показалось.
Утро. Снова утро. Я готовлю завтрак, как всегда. Улыбаюсь, как всегда. Обнимаю детей, как всегда. Матвей спускается, садится за стол. Телефон в руке. Снова.
— Матвей, – говорю я, и голос мой звучит слишком настойчиво, – может, сегодня вечером мы куда-нибудь сходим? Вдвоем? Давно мы не были наедине.
Он поднимает взгляд, и в его глазах – раздражение. Легкое, едва уловимое, но оно есть.
— Алина, у меня сегодня важная встреча. Не могу.
— Тогда завтра? Или на выходных?
— Посмотрим.
Посмотрим. Это его новое любимое слово. «Посмотрим». Как отговорка. Как стена, за которой он прячется. Я стискиваю зубы, чтобы не заплакать. Не здесь. Не сейчас. Не при детях.
— Хорошо, – шепчу я. – Посмотрим.
Он встает, целует меня в макушку – механически, как будто выполняет обязанность – и уходит. Дверь закрывается. И я стою посреди кухни, держась за край стола, и пытаюсь дышать. Дышать. Что происходит? Что со мной происходит? Почему мне так страшно?
Вечером я сижу с Сашей на полу, мы строим башню из кубиков. Лиза рядом, с куклой в руках, что-то напевает. Обычный вечер. Обычная рутина. Но мне не хватает воздуха. Что-то не так. Что-то в корне не так, и я не могу понять, что именно. Телефон Матвея лежит на журнальном столике. Он ушел в душ, забыв его здесь.
Я смотрю на него. Долго. Слишком долго. Не надо. Не смотри. Не проверяй. Но рука сама тянется. Сама берет телефон. Экран загорается. Сообщение. Новое. От Полины. «Жду тебя завтра. Как обычно. Не опаздывай, милый». Милый. Милый?
Сердце останавливается. Просто останавливается, и мир замирает вместе с ним. Нет. Это не то, о чем я думаю. Это не может быть тем, о чем я думаю. Полина. Это... коллега. Да, коллега. Партнер по бизнесу. Ничего страшного. Ничего такого. Милый – это просто... просто так говорят. Просто фигура речи. Я кладу телефон обратно. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Нет. Я не буду об этом думать. Не буду.
Но я думаю. Всю ночь. Всю следующую ночь. И ту, что после. Я смотрю на него, и вижу чужого человека. Как давно это началось? Как давно он перестал быть моим? Я пытаюсь поймать его взгляд за завтраком, за ужином, но он ускользает. Всегда ускользает. Я пытаюсь обнять его ночью, но он отстраняется. «Устал». Всегда устал. От меня. Он устал от меня.
Мой мир трещит по швам, но я из последних сил держу его вместе. Улыбаюсь детям. Готовлю еду. Убираюсь в доме. Делаю вид, что все хорошо. Все хорошо. Все прекрасно. Идеально. Но под кожей – лезвие. Острое. Холодное. Оно режет изнутри, и я истекаю кровью, которую никто не видит.
Я стою у зеркала в ванной и смотрю на свое отражение. Кто ты? Когда ты стала... этой? Бледное лицо, темные круги под глазами, волосы, собранные в небрежный пучок. Домашняя одежда. Никакого макияжа. Никакой красоты. Я – скучная. Предсказуемая. Обыденная. Он устал от меня, потому что я – это я. Обычная. Ничем не примечательная. А там, за стенами этого дома, есть другие. Яркие, интересные, страстные. Полина. «Милый».
Слезы текут по щекам, но я вытираю их, быстро, резко. Нет. Не сейчас. Не надо. Я должна быть сильной. Ради детей. Ради семьи. Ради этого дома, который я построила из ничего, из любви, из веры. Все еще можно исправить. Я могу исправить. Я просто должна постараться сильнее. Быть лучше. Красивее. Интереснее. Я справлюсь. Обязательно справлюсь.
Но ночью, когда он снова приходит поздно, пахнущий чужим парфюмом, когда он целует меня в щеку и идет спать, даже не взглянув в мои глаза – я понимаю. Я уже проиграла. Эта война окончена, хотя я даже не знала, что она началась. Мой Матвей. Моя любовь. Мой мир. Он уже не мой.
Я лежу в темноте и смотрю в потолок. Сердце болит. Физически болит, как будто кто-то сжимает его в кулаке и выкручивает. Но я не плачу. Не могу плакать. Потому что если начну – не остановлюсь. А мне нужно быть сильной. Завтра утром я снова встану, улыбнусь, приготовлю завтрак. Обниму детей. Поцелую мужа. Буду делать вид, что моя идеальная жизнь по-прежнему идеальна. Даже если под этой картинкой – одна сплошная трещина. Даже если я чувствую лезвие под кожей, которое режет, режет, режет...
Идеально. Слишком идеально? Нет. Не может быть. Мой Матвей. Мой. Навсегда. Но почему же тогда этот холод? Почему эта пустота? Почему я чувствую, что теряю его? Теряю все?
Глава 2
От лица Алины
Я больше не сплю. Совсем. Ночи превратились в бесконечную пытку, когда я лежу рядом с ним, чувствую его тепло – такое близкое, такое недосягаемое – и понимаю, что теряю его. Медленно. Неотвратимо. Как песок сквозь пальцы.
Прошла неделя с того момента, как я увидела то сообщение. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут абсолютного, всепоглощающего ужаса. Я считаю. Считаю каждую секунду, каждый взгляд, каждое его слово, пытаясь понять – когда? Когда это случилось? Когда мой Матвей перестал быть моим?
Я не спросила его. Не могу. Слова застревают в горле, превращаются в острые осколки, которые режут изнутри. Потому что если я спрошу – он ответит. А я не хочу слышать правду. Не хочу, чтобы мой мир окончательно рассыпался в прах. Пока я молчу, пока делаю вид, что ничего не знаю – я могу притвориться, что все еще в порядке. Что мы все еще семья. Что он все еще любит меня.
Но притворство – это хрупкая, тонкая нить. И она рвется с каждым днем.
Он приходит все позже. Вчера вернулся в полночь. Позавчера – в час ночи. Сегодня уже половина второго, а его все нет. Я сижу в гостиной, закутавшись в плед, который мы вместе выбирали на ярмарке три года назад. Помню, как он обнял меня тогда, прижал к себе и прошептал: «С тобой я дома. Всегда». Теперь этот плед – просто кусок ткани. Холодный. Бесполезный. Как и все наши воспоминания, которые больше ничего не значат.
Я пью чай. Уже пятая чашка за вечер. Он давно остыл, но я продолжаю делать глотки, просто чтобы занять руки, чтобы не думать, не представлять, где он сейчас. С кем он сейчас.
Полина. Это имя жжет мой мозг, как раскаленное клеймо. Полина. Кто она? Как она выглядит? Красивая? Умная? Интересная? Что в ней такого, чего нет во мне? Я гуглила ее. Да, я опустилась до этого. Нашла профили в соцсетях, фотографии. Яркая брюнетка с точеными чертами лица, всегда безупречно одетая, всегда с этой уверенной, хищной улыбкой. Коллега Матвея. Партнер по нескольким проектам. Молодая, амбициозная, успешная.
Все, чем я не являюсь.
Я смотрела на ее фотографии часами. Изучала каждую деталь, каждый изгиб, каждую улыбку. Пыталась понять, что видит в ней Матвей. И с каждой минутой ненавидела себя все сильнее. Потому что я поняла. Она – это все то, чем я никогда не стану. Она – свободная, яркая, живущая в мире больших возможностей и амбиций. А я? Я – домохозяйка. Мама. Жена. Обычная, серая, скучная.
Скука. Он говорил об этом. «Скука быта». Эти слова впились в мое сердце, как ядовитые шипы. Значит, я – скука? Наш дом – скука? Наши дети – скука? Все, что я создавала, все, во что вкладывала душу – это просто... ничто?
Я встаю, подхожу к зеркалу в прихожей. Смотрю на себя. Бледное лицо, измученное бессонницей. Волосы растрепаны. Домашний халат, который я надела после душа, старый, выцветший. Никакого макияжа. Никакого блеска в глазах. Я вижу перед собой тень. Призрак той девушки, в которую когда-то влюбился Матвей.
Когда я превратилась в это? Когда перестала быть женщиной и стала просто функцией? Мамой, которая готовит, убирает, стирает. Женой, которая ждет, молчит, прощает.
Слезы текут по щекам, но я даже не вытираю их. Пусть. Пусть текут. Все равно никто не видит. Никому нет дела до моей боли.
Дверь открывается. Звук ключа в замке заставляет меня вздрогнуть. Я быстро вытираю лицо рукавом халата, разглаживаю волосы, пытаюсь собрать себя в кучу. Улыбка. Мне нужна улыбка. Я должна улыбаться. Всегда улыбаться.
Матвей входит. Его лицо усталое, но в глазах – что-то еще. Удовлетворение? Счастье? Я не могу разобрать. Но точно не то выражение, которое должно быть у человека, возвращающегося домой после тяжелого рабочего дня.
— Привет, – говорю я, и голос мой звучит чужим, слишком высоким, слишком напряженным. – Как дела? Ты ужинал?
Он даже не смотрит на меня. Вешает куртку, стягивает ботинки.
— Да, ужинал. Иди спать, Алина. Поздно уже.
Иди спать. Как будто я – ребенок, которого нужно отправить в кровать. Я стискиваю кулаки, ногти впиваются в ладони.
— Я ждала тебя, – говорю тихо. – Хотела поговорить.
Он останавливается, наконец поднимает на меня взгляд. И в этом взгляде – раздражение. Нескрываемое, острое, как нож.
— О чем, Алина? О том, что я много работаю? Что задерживаюсь? Мы уже это обсуждали.
— Нет, – я делаю шаг к нему, сердце бешено колотится. – Мы ничего не обсуждали. Ты просто уходишь, приходишь, когда хочешь, и я... я просто должна молчать?
Он вздыхает. Этот долгий, тяжелый вздох, которым обычно выражают бесконечную усталость от чьего-то присутствия.
— Алина, я устал. Очень устал. Можем мы не устраивать сцен посреди ночи?
Сцен. Я устраиваю сцены. Я, которая молчала неделями, проглатывая боль, страх, унижение – я устраиваю сцены.
— Матвей, – голос мой дрожит, и я ненавижу эту дрожь, эту слабость. – Что происходит? Скажи мне. Пожалуйста, просто скажи. Я чувствую... я чувствую, что теряю тебя.
Он смотрит на меня долго. Слишком долго. И в его глазах – холод. Такой холод, что я замерзаю изнутри.
— Алина, ничего не происходит. Ты слишком много думаешь. Придумываешь проблемы на пустом месте.
— На пустом месте? – голос мой становится громче, и я уже не могу остановиться. – Ты приходишь домой, пахнущий чужим парфюмом! Ты не смотришь на меня! Ты не разговариваешь со мной! Ты... ты больше не здесь! Не с нами!
Тишина. Долгая, тяжелая, давящая. Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах что-то меняется. Раздражение сменяется... чем? Виной? Злостью? Я не могу понять.
— Чужим парфюмом? – повторяет он, и в его голосе – насмешка. – Ты серьезно? Алина, я работаю с людьми. С разными людьми. Это ничего не значит.
— Полина, – вырывается из меня. – Ее зовут Полина, да?
Он замирает. Совсем. Как будто время остановилось. И я вижу. Вижу, как его лицо бледнеет, как челюсть сжимается. Я попала. Боже, я попала в точку.
— Ты следишь за мной? – голос его становится ледяным. – Проверяешь мой телефон?
— Я видела сообщение! – кричу я, и мне уже все равно, что дети спят наверху, что я теряю остатки самообладания. – Случайно! Ты забыл телефон, и я увидела! «Милый»! Она называет тебя «милый»!
Матвей делает шаг назад, проводит рукой по лицу. Долго молчит. Когда он наконец говорит, голос его звучит устало, но в нем слышится что-то еще. Решимость.
— Алина... это сложно.
— Что сложно? – я подхожу ближе, и слезы снова текут по моему лицу. – Что сложного? Объясни мне! Просто скажи правду!
Он смотрит на меня, и в его взгляде – что-то, от чего хочется кричать, бежать, исчезнуть.
— Я... я не знаю, как это объяснить. Мне нужно пространство. Время подумать.
— Подумать? – смеюсь я, и смех этот звучит истерично, безумно. – О чем подумать? О нас? О семье? О том, что у тебя есть жена и двое детей?
— Не делай из этого драму, – он отворачивается, идет к лестнице. – Я просто... устал. От всего этого. От быта. От предсказуемости. От...
Он не договаривает, но мне не нужны слова. Я знаю, что он хотел сказать. От меня. Он устал от меня.
— От меня, – шепчу я. – Ты устал от меня.
Он не отрицает. Просто стоит, спиной ко мне, и его молчание – это приговор.
— Матвей, – голос мой ломается, и я падаю на колени. Да, я падаю на колени перед ним, и мне все равно, как это выглядит, как унизительно, как жалко. – Пожалуйста. Я могу измениться. Я стану лучше. Я... я сделаю все, что ты хочешь. Только не уходи. Не оставляй нас.
Он оборачивается, смотрит на меня сверху вниз. И в его глазах – жалость. Он жалеет меня. Жалеет, и это больнее любых слов.
— Алина, встань. Не надо так.
— Тогда скажи, что все будет хорошо! – кричу я сквозь слезы. – Скажи, что ты останешься! Что мы справимся!
Он молчит. Долго. Слишком долго. А потом говорит то, что разрывает меня на части:
— Я не могу этого сказать.
Мир рушится. Все, что я строила, все, во что верила – рассыпается в прах за одну секунду. Я сижу на полу, и мое сердце кричит так громко, что я не слышу ничего вокруг. Только этот крик. Только эту боль.
Матвей поднимается по лестнице, оставляя меня одну. Совсем одну. И я понимаю – это конец. Конец всему.
Утро. Я не помню, как добралась до кровати. Не помню, как заснула. Помню только боль. Она никуда не делась. Она здесь, внутри, пульсирует с каждым ударом сердца.
Матвей уже ушел. Рано утром, даже не попрощавшись. На кухонном столе – записка: «Задержусь. Не жди». Все. Четыре слова. Вот и все, что осталось от нашего брака.
Я готовлю завтрак для детей механически. Наливаю молоко, намазываю масло на тосты, улыбаюсь, когда Саша показывает мне новый рисунок. Но внутри – пустота. Огромная, зияющая дыра, которую ничем не заполнить.
— Мама, ты плакала? – спрашивает Саша, и его серые глаза – глаза Матвея – смотрят на меня с беспокойством.
— Нет, солнышко, – лгу я, целую его в макушку. – Просто устала. Все хорошо.
Все хорошо. Я повторяю эту мантру снова и снова, пока не начинаю верить. Или делать вид, что верю.
Дни сливаются в один бесконечный кошмар. Матвей почти не ночует дома. Когда приходит – ведет себя так, будто я – мебель. Невидимая, бесполезная. Он не смотрит на меня. Не разговаривает. Просто существует в параллельной реальности, где меня нет.
А я продолжаю играть роль. Роль идеальной жены. Готовлю его любимые блюда, хотя он их не ест. Глажу его рубашки, хотя он надевает их и уходит к ней. К Полине. К той, кто дает ему то, чего не могу дать я.
Что именно? Страсть? Свободу? Ощущение новизны? Я не знаю. Не понимаю. Но с каждым днем все больше ненавижу себя за то, что не могу быть этим.
Я стою перед зеркалом и пытаюсь увидеть себя его глазами. Что не так? Мои глаза? Мое тело? Мой характер? Может, я слишком мягкая? Слишком покорная? Слишком... любящая?
Я хочу кричать. Хочу разбить это зеркало, разрушить этот дом, сжечь все, что напоминает о нашей «идеальной» жизни. Но вместо этого я просто стою и плачу. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.
Прошло три недели. Три недели ада. Матвей вчера не пришел вообще. Ни звонка, ни сообщения. Ничего. Я просидела всю ночь у телефона, представляя самое худшее. Авария. Больница. Смерть. Но утром пришло сообщение: «Все в порядке. Остался у друга».
У друга. У какого друга? У Полины?
Я больше не могу. Не могу притворяться, что все хорошо. Не могу делать вид, что мое сердце не разрывается на части каждую секунду.
Когда он наконец приходит домой – днем, в выходной, когда дети играют в саду – я встречаю его у двери.
— Нам нужно поговорить, – говорю я, и голос мой звучит на удивление спокойно.
Он смотрит на меня, и в его глазах – усталость. Не от работы. От меня. От этого разговора, который он не хочет вести.
— Алина...
— Нет, – перебиваю я. – На этот раз выслушай меня. Я не буду кричать. Не буду плакать. Я просто хочу услышать правду. Хотя бы раз. Скажи мне честно – ты изменяешь мне?
Тишина. Долгая. Мучительная.
— Да, – говорит он наконец, и этот одно слово убивает меня. Просто убивает.
Я стою, и весь мир вокруг кружится, уходит из-под ног. Да. Он сказал «да». Он не стал отрицать, оправдываться, лгать. Просто «да».
— С Полиной? – шепчу я, хотя уже знаю ответ.
— Да.
— Давно?
Он колеблется. Потом:
— Полгода.
Полгода. Шесть месяцев он жил двойной жизнью. Приходил домой, целовал меня, играл с детьми – и все это время любил другую. Полгода я была идиоткой, которая ничего не замечала, ничего не знала.
— Почему? – спрашиваю я, и голос мой дрожит. – Почему ты не сказал раньше? Почему заставлял меня жить в этой лжи?
Он отводит взгляд.
— Я не хотел ранить тебя.
Смешно. Он не хотел ранить меня. А что сейчас? Что это, если не рана? Не пытка?
— Ты любишь ее? – задаю я вопрос, на который боюсь услышать ответ.
Он молчит. Но молчание – это тоже ответ.
— Я... да. Я разлюбил тебя, Алина. Прости.
Разлюбил. Такое простое слово. Такое обыденное. Но оно уничтожает все. Абсолютно все.
— Ты разлюбил меня, – повторяю я, и это звучит как издевательство. – Когда? Когда это случилось?
— Я не знаю. Постепенно. Ты... ты не та девушка, в которую я влюбился. Ты стала... другой.
— Я родила твоих детей! – кричу я, и слезы снова текут по лицу. – Я посвятила тебе всю себя! Я отказалась от всего ради этой семьи!
— Я не просил тебя об этом, – говорит он холодно. – Ты сама выбрала эту жизнь.
Это не он. Не мой Матвей. Этого человека я не знаю. Холодного, жестокого, равнодушного.
— Ты уходишь? – шепчу я.
Он смотрит на меня долго. Потом кивает.
— Да. Я ухожу. К Полине. Мне нужны острые ощущения, новизна. Мне нужна жизнь, а не этот... быт.