Измена. Ты толстуха!

ИЗМЕНА. Ты толстуха!

Ульяна Соболева

Аннотация:

– Потому что я что? Говорю правду? Хочу, чтобы у моих детей была нормальная мать? А не жирная корова!

Нормальная мать. Жирная корова. Как же больно…

Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона. Когда-то этот запах сводил меня с ума от желания. Теперь он ассоциировался с болью.

– Посмотри на жену Пашки из соседнего подъезда. Трое детей, а выглядит на двадцать пять. Посмотри на Светку из твоей бывшей работы – она на фото в соцсетях как модель.

Сравнения. Он сравнивал меня с другими женщинами так же естественно, как сравнивают товары в магазине. И я всегда проигрывала в этих сравнениях. Всегда была хуже, толще, некрасивее.

Телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, глянул на экран, и по его лицу пробежала едва заметная улыбка. Та самая улыбка, которую он когда-то дарил мне.

– Мне нужно ответить на рабочий звонок, – сказал он и вышел из комнаты.

Рабочий звонок в субботу вечером. Конечно.

Глава 1

От лица Кати

Зеркало никогда не врёт. Оно безжалостно, как приговор судьи, как диагноз врача, как последние слова перед расставанием. Я стояла перед ним, и отражение смотрело на меня с той же болью, с которой я смотрела на него. 120 килограммов. Цифра, которая превратилась в мою тень, в мой крест, в мою тюрьму без решёток.

Руки дрожали, когда я натягивала чёрное платье. Чёрное – цвет моей души в последние годы. Чёрное – цвет, который, по словам мужа, хоть как-то скрывает "это безобразие". Слёзы подступали к горлу, но я сглотнула их, как сглатывала каждый день уже девять лет подряд. Вначале Данила плюс тридцать. А с тех пор, как родилась Людочка четыре года назад, и мой мир окончательно превратился в ад с красивыми обоями.

– Мамочка, ты самая класивая! – Людочка прижалась к моим ногам своими маленькими ручками, и сердце сжалось так, что захотелось упасть на колени и зарыдать.

Дети видят то, что забыли видеть взрослые. Они видят душу, а не килограммы. Они любят безусловно, пока мир не научит их любить с условиями.

– Спасибо, солнышко моё, – прошептала я, гладя её шёлковые волосы. В этих словах была вся моя оставшаяся вера в себя. Крошечная, хрупкая, как первый весенний цветок под снегом.

– Катя, ты опять в этом балахоне?

Голос Михаила пронзил тишину детской комнаты, как нож пронзает тонкую кожу. Я обернулась и увидела его в дверном проёме – подтянутого, успешного, в костюме за полтора моих оклада. Когда-то я думала, что он самый красивый мужчина на свете. Теперь я понимала – красота без души превращается в уродство.

– На корпоратив так нельзя идти, – продолжал он, и каждое слово падало на меня, как капли кислоты. – Людям неловко будет смотреть.

Людям. Не ему. Людям. Как будто он не муж мне, а сторонний наблюдатель, которому неприятно находиться рядом с тем, что я собой представляю.

За его спиной показался Данила, мой девятилетний сын. В его глазах я видела смущение, которое разрывало мне сердце на части. Ребёнок не должен стыдиться своей матери. Но когда отец каждый день внушает тебе, что мама "неправильная", что с ней "что-то не так", детская душа начинает трескаться.

– Пап, а почему мама не может похудеть, как другие мамы? – спросил Данила, и в его голосе не было злости. Только искреннее недоумение ребёнка, который пытается понять мир взрослых.

Михаил присел на корточки рядом с сыном, и его лицо приняло выражение терпеливого учителя, объясняющего сложную истину.

– Потому что у неё нет силы воли, сынок. Видишь, как мама ест? А потом жалуется, что толстая. Нужно иметь характер, чтобы держать себя в форме.

Мир вокруг меня качнулся. Стены детской комнаты поплыли, как в калейдоскопе. Кровь ударила в виски так сильно, что я услышала собственное сердцебиение. Он говорил это при детях. При наших детях. Он превращал меня в антипример, в урок о том, какой не должна быть женщина.

– Миша, не при детях… – голос мой дрожал, как голос приговорённого к казни.

– А когда тогда? – он встал и посмотрел на меня с таким выражением, словно я была назойливой мухой, которая мешает ему жить. – Ты думаешь, они слепые? Они видят, что у других детей мамы выглядят по-человечески.

По-человечески. Значит, я выгляжу не по-человечески. Значит, я что-то другое. Что-то, что не заслуживает любви, уважения, простого человеческого сочувствия.

Людочка крепче прижалась к моим ногам, словно чувствуя, что мама тонет. А я действительно тонула. В собственном доме, в собственной семье, в объятиях человека, которому поклялась любить и которого любила до сих пор – вопреки всему, вопреки здравому смыслу, вопреки инстинкту самосохранения.

Любовь – это болезнь. Иногда она исцеляет, иногда убивает. Моя любовь к Михаилу была из второго сорта.

– Может, хватит уже? – прошептала я, и в этих словах была вся моя усталость от жизни, от себя, от борьбы за право просто существовать в собственной семье.

– Хватит чего? Говорить правду? – Михаил усмехнулся, и эта усмешка была острее любого ножа. – Катя, посмотри на себя трезво. Когда мы женились, ты весила вдвое меньше. Я понимаю, роды, дети, но прошло уже четыре года! Четыре года ты обещаешь взять себя в руки.

Четыре года. Четыре года я каждое утро просыпалась с мыслью о том, что сегодня начну новую жизнь. Четыре года я вставала на весы с надеждой на чудо. Четыре года я покупала одежду на размер меньше, веря, что скоро влезу в неё. Четыре года я жила в ожидании собственного преображения, которое вернёт мне мужа.

А он ждал того же. И с каждым днём его терпение истощалось, как истощалась моя вера в себя.

– Я стараюсь… – начала я, но он перебил меня жестом руки.

– Стараешься? Вчера я видел, как ты ешь мороженое с детьми. В десять вечера. После ужина.

Мороженое. Маленькое, детское счастье, которое я разделила с Людочкой и Даней. Момент радости, когда мы смеялись, и дети забывали о том, что мама "неправильная". Он превратил и этот светлый момент в доказательство моей неполноценности.

– Дети просили…

– Дети просили, а мама не смогла отказать себе в удовольствии. Как всегда.

Данила переступал с ноги на ногу, глядя то на меня, то на отца. В его глазах я читала вопросы, на которые у меня не было ответов. Почему папа говорит с мамой так грубо? Почему мама плачет? Почему наша семья не похожа на те, что показывают в фильмах?

Людочка вдруг заплакала – тихо, жалобно, как плачут дети, когда чувствуют, что в их мире что-то ломается.

– Вот видишь, детей расстроила, – Михаил покачал головой. – Не можешь даже нормально с ними разговаривать. Вечно нервничаешь, вечно слёзы.

– Я нервничаю, потому что ты… – начала я, но слова застряли в горле, как рыбьи кости.

– Потому что я что? Говорю правду? Хочу, чтобы у моих детей была нормальная мать? А не жирная корова!

Нормальная мать. Жирная корова. Как же больно…

Он подошёл ближе, и я почувствовала запах его дорогого одеколона. Когда-то этот запах сводил меня с ума от желания. Теперь он ассоциировался с болью.

– Посмотри на жену Пашки из соседнего подъезда. Трое детей, а выглядит на двадцать пять. Посмотри на Светку из твоей бывшей работы – она на фото в соцсетях как модель.

Сравнения. Он сравнивал меня с другими женщинами так же естественно, как сравнивают товары в магазине. И я всегда проигрывала в этих сравнениях. Всегда была хуже, толще, некрасивее.

Телефон в его кармане завибрировал. Он достал его, глянул на экран, и по его лицу пробежала едва заметная улыбка. Та самая улыбка, которую он когда-то дарил мне.

– Мне нужно ответить на рабочий звонок, – сказал он и вышел из комнаты.

Рабочий звонок в субботу вечером. Конечно.

Я опустилась на детскую кроватку и притянула к себе обоих детей. Людочка всхлипывала, уткнувшись мне в плечо, а Данила смотрел в окно, как будто искал там ответы на свои детские вопросы.

– Мама, ты правда толстая? – спросил он тихо.

Вопрос ножом по сердцу. Как объяснить девятилетнему ребёнку, что красота не измеряется килограммами? Как рассказать о том, что люди бывают разными, и это нормально? Как научить любить и принимать, когда твой собственный отец каждый день доказывает обратное?

– Мама особенная, – сказала я, целуя его в макушку. – У каждого человека своя красота.

– А папа так не думает?

Из детских уст глагола истина. Мой сын, не понимая того, сформулировал суть нашей семейной трагедии. Папа так не думает.

– Папа просто хочет, чтобы мама была здоровой, – соврала я. Ещё одна ложь в копилку лжи, которой я пыталась защитить детей от правды о нашем браке.

Из коридора доносился голос Михаила – тихий, мягкий, совсем не тот, которым он разговаривал со мной. Я подкралась к двери и услышала обрывки разговора:

– …не могу сейчас говорить, дети рядом… конечно, скучаю… завтра обязательно увидимся…

Сердце остановилось, а потом забилось так сильно, что я испугалась. Кровь прилила к лицу, в ушах зазвенело. Я знала. Где-то глубоко внутри я всегда знала, но не хотела себе признаваться.

У него кто-то есть.

Человек, который получает его мягкие интонации, его улыбки, его внимание. Человек, которому он говорит, что скучает. Человек, который не вызывает у него отвращения.

Я вернулась к детям, стараясь скрыть дрожь в руках. Людочка уснула у меня на коленях, а Данила рассматривал книжку с картинками. Обычный семейный вечер. Снаружи всё выглядело нормально.

Но я чувствовала, как что-то внутри меня умирает. Медленно, мучительно, как умирает цветок без воды. Последние остатки самоуважения, последние крохи надежды на то, что всё ещё можно исправить.

Михаил вернулся через полчаса, довольный и расслабленный.

– Катя, мы всё-таки идём на корпоратив? – спросил он так, словно между нами не было тех слов, которые прозвучали полчаса назад.

Я посмотрела на него и впервые за долгое время увидела его таким, какой он есть. Не мужем, не отцом моих детей, не человеком, которого я когда-то любила больше жизни. А просто мужчиной, который считает себя вправе уничтожать меня по кусочкам каждый день.

– Не хочу, – сказала я тихо.

– Как не хочешь? Там будут важные люди, мне нужно показаться с семьёй.

С семьёй. То есть со мной – как с неизбежным злом, с довеском к успешному образу.

– Найди другую семью, – вырвалось у меня, и я сама испугалась этих слов.

Он замер, изучая моё лицо.

– Что ты сказала?

– Ничего. Просто… просто иди один. Скажи, что жена заболела.

– Жена заболела заниженной самооценкой, – усмехнулся он. – Это не лечится таблетками, к сожалению.

И он ушёл. Оставил меня с детьми, с моими мыслями, с пониманием того, что наш брак превратился в медленную казнь.

Я уложила детей спать, выключила свет и села у окна. На улице шёл дождь, капли стекали по стеклу, как слёзы по щекам. Я думала о том, когда всё пошло не так. Когда любовь превратилась в терпение, терпение – в привычку, а привычка – в ненависть?

Или я всё ещё любила его? Любила того Михаила, которого знала десять лет назад? Того, который говорил, что я самая красивая девушка в мире? Того, который плакал от счастья, когда узнал, что у нас будет ребёнок?

Тот Михаил умер. Медленно, незаметно, как умирает всё живое без любви и заботы. И я убила его своими килограммами, своей неспособностью соответствовать его ожиданиям, своей любовью, которая оказалась недостаточно сильной, чтобы изменить себя.

А может, убила не я?

Может, он убил сам себя, забыв о том, что любовь – это не условие, а дар? Что жену любят не за красоту, а несмотря ни на что? Что семья – это не декорация для успешной жизни, а самая важная часть этой жизни?

Вопросы без ответов роились в голове, как пчёлы в улье. А за окном всё шёл дождь, смывая с мира дневную пыль и оставляя его чистым и готовым к новому дню.

Новому дню, который принесёт новые унижения, новые сравнения, новые доказательства моей неполноценности.

Или, может быть, принесёт что-то ещё?

Надежда – последнее, что умирает в человеке. Даже когда кажется, что умерло уже всё.

Глава 2

От лица Кати

Понедельник пришёл, как палач приходит к приговорённому – неотвратимо, методично, без капли сожаления. Я проснулась от звука ключей в замке и поняла, что Михаил вернулся с корпоратива только утром. Сердце сжалось в комок, а потом разжалось, оставив после себя пустоту размером с космос.

Где он был всю ночь? С кем? И почему я до сих пор задаю себе эти вопросы, когда ответы лежат на поверхности, как осколки разбитого зеркала – острые, болезненные, режущие всё, к чему прикасаются?

– Мама, а почему папа спит на диване? – Данила потянул меня за рукав, и я увидела Михаила, растянувшегося в гостиной в вечернем костюме.

– Папа устал на работе, – соврала я, добавив ещё одну ложь в нашу семейную копилку лжи. Дети не должны знать правду о том, что их семья рассыпается, как карточный домик на ветру.

Людочка завозилась в кровати, и я пошла готовить завтрак, стараясь не смотреть на мужа. Но даже спящий, он излучал то презрение, которое стало его второй натурой в отношении меня. Даже во сне его лицо было напряжённым, словно даже подсознание не могло расслабиться в доме, где живёт такая жена.

Звонок в дверь прозвучал, когда я наливала кофе. Восемь утра. Кто может прийти так рано?

За дверью стояла девушка – высокая, стройная, с идеальными пропорциями, которые природа дарит одной из тысячи. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, спортивная форма облегает каждый изгиб её тела, как вторая кожа. Она улыбалась белозубой улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Я тоже блондинка с голубыми глазами, но мне до нее далеко…

– Здравствуйте! Вы Катя? Я Кристина, ваш новый семейный тренер. Михаил Андреевич договорился со мной о ваших занятиях.

Семейный тренер. Михаил не удосужился предупредить меня. Просто привёл в дом девушку, которая выглядела как живая иллюстрация к статье "Какой должна быть идеальная женщина".

– Я… я не знала… – пробормотала я, инстинктивно запахивая халат. Рядом с ней я чувствовала себя слоном в посудной лавке.

– Мишенька ещё спит? – протянула она, и это "Мишенька" ударило по нервам, как удар молотка по оголённому проводу. – Он так волновался за ваше здоровье, что буквально умолял меня помочь.

Мишенька. Она называла моего мужа так, как когда-то называла его только я. В первые годы брака, когда мы были счастливы, когда он смеялся над моими шутками и говорил, что я самая красивая женщина в мире.

– Проходите, – услышала я свой голос как будто со стороны.

Кристина вошла в нашу квартиру так, словно уже была здесь тысячу раз. Лёгкой, грациозной походкой модели она прошла в гостиную, где на диване лежал Михаил.

– Миша, солнышко, просыпайся! – её голос был мягким, как шёлк, и звенящим, как колокольчик. – Твоя спасительница пришла!

Спасительница. Значит, я – та, от кого нужно спасать.

Михаил открыл глаза, и по его лицу пробежала та самая улыбка. Та, которую я не видела уже несколько лет. Искренняя, тёплая, влюблённая.

– Кристина! – он вскочил с дивана с энергией, которой у него никогда не было для меня по утрам. – Ты пришла! Как я рад!

Они обнялись. Не дружески, не формально. Долго, крепко, так, словно не виделись годы. А не несколько часов.

Мурашки побежали по позвоночнику, как армия муравьёв. В горле пересохло так, что стало трудно дышать. Кости ломило от понимания того, что я наблюдаю за сценой, которую не должна видеть.

– Знакомься, это моя жена Катя, – Михаил повернулся ко мне, и в его голосе не было гордости. Была обязательная вежливость, с которой представляют дальнюю родственницу на семейном празднике.

– О, Катенька! – Кристина подошла ко мне и взяла за руки. Её ладони были тёплыми, мягкими, ухоженными. Мои – грубыми от домашней работы, с обкусанными ногтями и заусенцами. – Миша так много о тебе рассказывал!

Что именно он рассказывал? Что жена превратилась в корову? Что он стыдится выходить с ней в люди? Что мечтает о разводе, но жалеет детей?

– Он переживает за твоё здоровье! Говорит, что ты совсем запустила себя после родов. Но ничего страшного, мы всё исправим!

Запустила себя. Так теперь это называется. Не "устала от бессонных ночей с малышкой", не "посвятила себя детям", а "запустила себя". Как заброшенный сад, как пустующий дом.

– Кристина – лучший тренер в городе, – Михаил говорил о ней так, как когда-то говорил обо мне. – Она творит чудеса. Посмотри на неё – разве не вдохновляет?

Я посмотрела. И почувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Кристина была всем тем, чем я не была. Молодой, подтянутой, красивой, уверенной в себе. Она была той женщиной, которой я когда-то была и которой никогда больше не буду.

– У тебя прекрасные дети, – сказала Кристина, когда Данила и Людочка выглядывали из-за дверного косяка. – Данилка такой умный! А Людочка – просто ангелочек!

Данилочка. Людочка. Она уже знала имена моих детей. Как долго они знакомы? Как часто Михаил рассказывал ей о нашей семье?

– Мам, а тётя будет жить с нами? – спросила Людочка, и этот невинный детский вопрос прозвучал как приговор.

– Нет, солнышко, – ответила я, но Кристина уже присела рядом с дочкой.

– А хотела бы, чтобы тётя жила с вами? – спросила она, и в её голосе была фальшивая сладость, от которой хотелось бежать.

– Хотела бы! – Людочка захлопала в ладоши. – У тёти такие красивые волосы!

Как у принцессы из сказки. В отличие от маминых, тусклых и безжизненных.

– А тётя может научить маму быть красивой? – добавил Данила, и этот вопрос пронзил меня насквозь, как пуля.

Дети. Мои собственные дети видели во мне то же, что и Михаил. Что-то, что нужно исправлять, улучшать, менять. Что-то неправильное.

– Конечно, научу! – Кристина обняла Данилу. – Мама станет самой красивой! Правда, Миша?

– Если постарается, – Михаил посмотрел на меня оценивающим взглядом. – Если будет слушаться Кристину и выполнять все её указания.

Указания. Как подчинённая. Как ребёнок, который не умеет за собой следить.

– Катенька, покажи мне кухню, – попросила Кристина. – Нужно посмотреть, что ты ешь. Питание – это основа всего.

Мы прошли на кухню, и Кристина принялась изучать содержимое холодильника с видом следователя, изучающего улики преступления.

– О боже, – она достала пачку сливочного масла, – это же яд в чистом виде! А сыр какой жирный! Катенька, ты же убиваешь себя!

Убиваю себя. Каждым куском хлеба, каждой ложкой супа, каждым глотком молока. Я – убийца собственного тела, разрушитель собственной красоты.

– И детей тоже, – добавила она тише, но так, чтобы я слышала. – Они же едят то же самое. Привыкают к неправильному питанию. Данилочка уже начинает полнеть, заметила?

Нет. Нет, я не заметила. Мой сын нормальный, здоровый ребёнок. Но теперь, когда она сказала это, я начала сомневаться. А вдруг она права? Вдруг я калечу не только себя, но и детей?

– Но ничего, мы всё исправим, – Кристина взяла меня за руку. – Главное – желание. У тебя есть желание стать красивой для своего мужа?

Желание. У меня было желание исчезнуть. Раствориться в воздухе, как дым от сигареты. Перестать быть проблемой для всех, кто меня окружает.

– Есть, – прошептала я.

– Вот и прекрасно! Тогда мы начнём прямо сейчас. Миша, иди сюда!

Михаил появился на кухне, и Кристина прижалась к его руке. Не случайно, не невинно. Целенаправленно, собственнически, как прижимается женщина к своему мужчине.

– Смотри, какой беспорядок в питании! – она показывала ему содержимое холодильника, как учительница показывает двойку в дневнике. – Но я всё исправлю. Через месяц ты не узнаешь свою жену.

Свою жену. Но она говорила это так, словно уже знала, что скоро я буду не его женой, а просто матерью его детей.

– Кристина умеет творить чудеса, – Михаил смотрел на неё с восхищением. – Помнишь Светлану Викторовну из нашего офиса? Она за полгода сбросила тридцать килограммов!

Светлана Викторовна. Ещё одна женщина, которая смогла то, на что я неспособна. Ещё один пример моей неполноценности.

– А что, если не получится? – спросила я тихо.

Кристина и Михаил переглянулись, и в этом взгляде было понимание, которого не было между мной и мужем уже много лет.

– Получится, – сказала Кристина твёрдо. – Обязательно получится. Правда, Миша?

– Конечно, – он кивнул, но в его глазах я прочитала другое. "А если не получится, то всё будет ясно окончательно".

Они остались завтракать. Кристина ела йогурт без добавок и пила зелёный чай. Михаил – овсянку на воде с ягодами. Я смотрела на свой привычный бутерброд с маслом и чувствовала себя дикаркой среди цивилизованных людей.

– Катенька, а покажи мне, как ты обычно одеваешься, – попросила Кристина после завтрака.

Мы прошли в спальню, и она принялась изучать мой гардероб. Чёрные брюки, серые кофты, коричневые платья. Цвета моего настроения последних лет.

– Боже мой, – она достала одну из моих кофт, – это же мешок! Ты прячешься в одежде, как улитка в раковине.

Прячусь. Да, прячусь. От взглядов, от осуждения, от собственного отражения в витринах магазинов.

– А вот это что? – она достала из дальнего угла шкафа красное платье. То самое, которое я носила на нашу последнюю годовщину свадьбы три года назад. Тогда оно было мне впритык, сейчас не налезло бы и наполовину.

– Это… старое, – пробормотала я.

– Старое, но красивое! – Кристина приложила его к себе. – Смотри, как идёт! Правда, Миша?

Михаил зашёл в спальню и замер, увидев Кристину с моим платьем.

– Потрясающе, – прошептал он, и в его голосе была та интонация, с которой он когда-то говорил комплименты мне.

– Это моё платье, – сказала я тише, чем хотела.

– Знаю, солнышко, – Кристина повесила его обратно. – Но пока ты в него не влезаешь. А когда похудеешь, снова будешь носить! Правда ведь хочешь снова влезть в это платье?

Хочу. Боже, как хочу! Хочу снова быть той женщиной, которая покупала красные платья и чувствовала себя в них королевой. Хочу снова видеть в глазах мужа восхищение, а не жалость.

– Хочу, – призналась я.

– Вот и договорились! – Кристина хлопнула в ладоши. – Значит, завтра начинаем тренировки. В шесть утра я приду, и мы пойдём на пробежку.

Пробежка. Я не бегала уже лет десять. Даже представить не могла, как буду выглядеть, тяжело переставляя ноги по парковым дорожкам.

– А детей с кем оставлять? – спросила я.

– Миша посидит, – Кристина посмотрела на него. – Правда же, дорогой?

Дорогой. Она назвала моего мужа "дорогой" в моём присутствии. И он не возразил.

– Конечно, – кивнул Михаил. – Ради такого дела можно и пожертвовать сном.

Ради такого дела. Ради превращения его жены в нормальную женщину.

Кристина ушла через два часа, оставив после себя список разрешённых продуктов, программу тренировок и чувство полной беспомощности. Я стояла посреди гостиной и понимала, что моя жизнь только что изменилась кардинально.

– Она замечательная, – сказал Михаил, глядя в окно, куда уехала Кристина. – Я давно хотел найти тебе хорошего тренера.

Найти мне. Как находят врача для безнадёжно больного.

– Миша, а откуда ты её знаешь? – спросила я, хотя боялась ответа.

– Из спортзала. Она тренирует многих знакомых.

Из спортзала. В который он ходит уже полгода, говоря, что хочет быть в форме. Теперь я понимала, в какой именно форме он хотел быть. И для кого.

– Она очень красивая, – сказала я.

– Да, красивая, – он согласился легко, без тени неловкости. – И умная. И целеустремлённая. Такие женщины вдохновляют на подвиги.

Такие женщины. Не такие, как я.

– А я не вдохновляю? – вырвалось у меня.

Он посмотрел на меня долго, изучающе, как смотрят на предмет, который пытаются оценить.

– Катя, ты вдохновляла. Раньше. Когда была другой.

Другой. Той, которой я больше никогда не буду. Молодой, стройной, беззаботной. Той, которая верила в сказки и думала, что любовь побеждает всё.

– А теперь не вдохновляю, – констатировала я.

– Теперь ты… – он замялся, подбирая слова. – Теперь ты напоминаешь мне о том, что время идёт. О том, что мы стареем. О том, что жизнь не такая яркая, как хотелось бы.

Я напоминаю ему о старости. О серости жизни. О том, что сказка закончилась, и началась проза. И он не хочет принимать эту прозу. Хочет продлить сказку с кем-то другим.

– Понятно, – прошептала я.

– Но это можно исправить! – он подошёл ко мне и взял за руки. – Кристина поможет тебе стать прежней. И тогда всё будет как раньше.