Катерина. Муж мой единственный (Враг мой любимый 3)
- -
- 100%
- +
Но за стеной стоял караульный. Где-то в чужом доме Марта, возможно, ждала, когда я перестану быть гордой и начну быть умной. Я прижала кулак к груди и заставила себя дышать.
— Это не обручение, — сказала женщине в зеркале. Бледной, с фиолетовой тенью возле глаза, с распущенными волосами и шеей, на которой проступали следы пальцев покойного мужа. — Это оружие.
Женщина не поверила. Она смотрела на меня глазами предательницы.
На следующий день я вышла во двор.
Горничная принесла тёмно-зелёное суконное платье для прогулок, отделанное чёрным мехом, и короткий бархатный салоп. Всё сидело безупречно, словно мерку снимали с моего тела ещё до того, как меня привезли в этот дом. Под юбками шелестели накрахмаленные нижние юбки, корсаж так туго стиснул рёбра, что каждый вдох напоминал: свободу мне выдали лишь с виду. Чернышев одевал свою будущую жену так же, как украшал комнаты: дорого, безупречно и не спрашивая, хочет ли вещь принадлежать ему.
Мороз ударил в лицо, выжег из лёгких затхлый воздух комнат. Я остановилась на крыльце и долго дышала, не замечая боли. После нескольких дней за запертой дверью даже серое небо казалось свободой. Снег искрился на крышах, из труб поднимался дым, по мощёному двору сновали слуги. У ворот стояли двое караульных. Тяжёлая перекладина лежала на месте.
За мной шёл лакей Фёдор — высокий, костлявый, с ружьём на плече и выражением человека, которому поручили стеречь бешеную кошку.
— Если я побегу, будете стрелять? — спросила я.
— Не могу знать, сударыня.
— Представьте, что уже побежала.
Он растерялся.
— Приказано остановить.
— Куда целиться?
— В воздух.
— Надеюсь, воздух погибнет быстро и без мучений.
Фёдор едва сдержал улыбку. Значит, не самый преданный из псов Чернышева. Я запомнила.
Конюшня была тёплой, наполненной запахом сена, кожи и лошадиного пота. В стойлах переступали породистые жеребцы, на стенах висели новые сёдла, уздечки, попоны с вышитым гербом. Я провела ладонью по морде гнедой кобылы. Животное ткнулось мягкими губами в пальцы, и к горлу подступили слёзы.
Вспомнила Ветра. Чёрного красавца Гриши, который принёс раненого хозяина прямо к моему дому. Как будто сам знал, куда везти.
Теперь Гриша, возможно, касался Татьяны теми руками, которыми когда-то держался за гриву Ветра и за меня.
Я увидела это так ясно, что под рёбра словно вошёл тонкий нож: Татьяна в расшитом золотом платье, прекрасная, спокойная, законная рядом с ним; его тёмная голова склоняется к её плечу; его ладонь ложится ей на талию без ненависти, без стыда, без той обречённости, с которой он касался меня. Может быть, он уже прочёл моё лживое письмо и поверил каждому слову. Может быть, проклял, рассмеялся, смял лист и позволил другой женщине утешить себя. Я сама велела ему забыть меня чужими фразами, а теперь ревность грызла изнутри так яростно, будто под кожей поселился голодный зверь и ломал зубы о мои кости.
«Живи», — хотела написать я.
«Умри без меня», — шептало во мне что-то мерзкое и любящее.
Если бы он сейчас вошёл в конюшню, я не знала, что сделала бы сначала: ударила его за Татьяну, сорвала с пальца сапфир или упала на колени и обхватила его сапоги, лишь бы он не уходил. От этой мысли стало страшнее, чем от решёток. Чернышев мог запереть моё тело, Николай успел унизить и искалечить его, но Гриша владел той частью меня, до которой не дотягивались ни замки, ни палачи. И именно поэтому мог уничтожить одним взглядом.
Сапфир на пальце стал тяжелее.
— Красавица, — раздался за спиной молодой голос. — Только норов дурной. Кусается.
Я обернулась.
Возле соседнего стойла стоял худой конюший в грубой серой рубахе, жилете из потёртой кожи и высоких сапогах. Чёрные кудри падали на лоб, лицо было перепачкано сажей, но серьгу в левом ухе спрятать не удалось. Она блеснула, когда юноша поднял голову.
Чёрные глаза встретились с моими.
Сердце остановилось.
Миро.
Он изменился за эти месяцы. Вытянулся, плечи стали шире, детская округлость исчезла с лица, обнажив резкие скулы и гордый изгиб бровей. Но взгляд остался прежним — ярким, восторженным, слишком открытым.
Я едва не произнесла имя. Миро быстро приложил палец к губам и поклонился.
— Если сударыня желает покататься, лучше выбрать белую кобылу. Она спокойная.
— Я предпочитаю тех, кто кусается.
— Сразу видно.
Фёдор остановился у дверей. Слышать не мог, но видел нас.
Я подошла к гнедой. Миро склонился, будто проверяет подпругу.
— Не смотрите на меня, — прошептал он. — Иначе ваш хвост поймёт.
— Что ты здесь делаешь?
— Спасаю вас.
— Кто просил?
— Ваши глаза в таборе. Они кричали громче рта.
— Уходи. Если Чернышев узнает, тебя повесят как вора.
Миро усмехнулся.
— Сначала поймать надо.
— Это не игра.
— Я знаю. Видел, как увезли вашу старуху.
Я схватилась за седло, чтобы не упасть.
— Марту? Где она?
— Тише.
— Он навредил ей?
— Жива. Её отвезли в маленький дом возле Смольного монастыря. Держат две женщины и один вооружённый мужчина. Мои люди следят.
Воздух вернулся в лёгкие так резко, что стало больно. Марта жива. Не в тюрьме, не в опечатанном имении. Всего в нескольких верстах.
— Почему не освободили?
— Марал запретила. Сказала, сначала надо вытащить вас. Если заберём старуху, граф поймёт, что за ним следят, и перевезёт вас обеих.
— Марал знает?
— Она знает всё, — с гордостью ответил он. — Увидела во сне золотую птицу в серебряной клетке. Велела найти.
— А ты всегда исполняешь материнские сны?
— Только когда во сне вы.
Я бросила на него предостерегающий взгляд. Миро опустил голову, но улыбка осталась.
— Не говори глупостей. Ты почти ребёнок.
— Через три месяца семнадцать.
— Вот именно.
— Мужчины моего народа в семнадцать уже имеют детей.
— Тогда найди жену своего возраста и оставь замужних княгинь в покое.
— Вы теперь вдова.
Слова ударили. Николай снова лежал на плахе, поднимая волосы, чтобы палачу было удобнее.
Миро заметил, как я побледнела.
— Простите. Я не хотел.
— Все мужчины не хотят. А потом почему-то становится больно.
Он протянул руку к моему лицу, но остановился, не коснувшись. Взгляд упал на желтеющий синяк возле глаза, на следы пальцев у шеи. Чёрные глаза потемнели.
— Это муж?
Я отвернулась.
— Не смотри.
— Он бил вас?
— Его казнили. Твоя ярость опоздала.
— А этот?
Миро кивнул в сторону дома.
— Пока нет.
— Но запер.
— Ты слишком много знаешь.
— Я три дня здесь. Слышу слуг. Видел кровь на двери вашей комнаты, когда носил дрова. Видел, как увезли няню. Граф хочет, чтобы вы стали его женой.
Я спрятала руку с кольцом в складках плаща. Поздно. Миро уже заметил сапфир.
Его лицо изменилось. Восторг погас, рот сжался.
— Вы согласились?
— Не твоё дело.
— Значит, да.
— Я сказала, что подумаю, чтобы выйти из комнаты.
— И кольцо надели, чтобы лучше думалось?
Сарказм мальчишки разозлил сильнее, чем насмешки взрослых мужчин.
— Чтобы найти Марту. Чтобы получить возможность выйти во двор. Чтобы встретить неблагодарного цыганёнка и выслушать его нравоучения.
— Я не ребёнок.
— Тогда не веди себя как ревнивый мальчик.
Миро резко отвернулся, взял щётку и принялся чистить лошадь. Движения были злыми, отрывистыми.
— Я не ревную.
— Конечно. Просто пытаешься содрать с кобылы кожу.
— Мне неприятно видеть на вас его кольцо.
— А мне неприятно носить. Но свобода редко выглядит красиво.
Он замер. Потом повернулся и тихо спросил:
— Вы хотите уйти?
Я посмотрела на Фёдора у дверей, на охрану во дворе, на высокий каменный забор.
— Больше всего на свете.
— Тогда уйдёте.
— Всё просто?
— Нет. Будет опасно, грязно и, возможно, больно. Зато не надо выходить замуж.
— Убедительная часть плана.
— Есть ещё одна убедительная часть.
Миро сунул руку за пазуху и незаметно вложил мне в ладонь узкую костяную рукоять. Маленький нож спрятался в складках перчатки, холодный и настоящий. Я сжала пальцы, почувствовала острие сквозь ножны и едва не застонала от облегчения. За последние дни все мужчины давали мне только то, чем можно было владеть мною: кольцо, платье, комнату, пищу, жизнь Марты на привязи. Миро впервые дал мне возможность защищаться.
— Если поймают, — прошептал он, не глядя на меня, — режьте не себя. Обещайте.
Я вскинула глаза. На его юном лице не осталось ни дерзости, ни ревности — только страх, такой взрослый и беспомощный, что у меня сдавило горло.
— Почему ты подумал, что я могу?
— Потому что вы смотрите на двери так, будто за ними не свобода, а край крыши. Мать сказала: пленённые птицы иногда разбивают голову о прутья, если не могут их раздвинуть.
Я спрятала нож в карман салопа.
— Передай Марал: эта птица сначала выклюет глаза хозяину клетки.
Миро коротко улыбнулся.
— Вот теперь узнаю мою золотую княгиню.
— Я не твоя.
— Знаю, — ответил он, и в двух слогах оказалось больше боли, чем в иной исповеди. — Но спасать можно и тех, кто никогда не станет твоим.
Миро приблизился, будто поправляя стремена.
— Через два дня Чернышев даёт приём. Съедутся гости, кареты заполнят двор. Я подожгу дальний сенник. Пока все будут спасать лошадей, переоденетесь служанкой и выйдете через кухню.
— Ворота закроют при пожаре.
— Вы не пойдёте через ворота.
— А через что?
— Под старой конюшней есть водосток. Его заложили решёткой, но прутья проржавели. Я уже спилил два.
— Откуда ты знал, что я соглашусь?
— Не знал. Но готовился.
Так же, как Чернышев готовил комнату, платье, письмо и кольцо. Только один заранее строил клетку, а другой — выход.
— Марта?
— Заберём после вас. В ту же ночь.
— Нет. Сначала её.
— Если что-то пойдёт не так, вас перевезут, и мы потеряем след.
— Я не уйду без неё.
— А она уйдёт без вас? — Миро посмотрел прямо. — Если освободить её первой, старая женщина прибежит сюда и поднимет крик. Она любит вас больше собственной жизни. Поэтому и должна ждать.
Я понимала, что он прав, и ненавидела его за это.
— Куда мы пойдём?
— В табор. Марал спрячет.
— Чернышев найдёт.
— Только если земля расскажет, куда ушли цыгане.
В конюшню вошёл старший конюх. Миро сразу отступил.
— Что за разговоры? Работай, оборванец!
— Да, хозяин.
Я погладила гнедую и направилась к выходу. На пороге Миро громко сказал:
— Сударыня, приходите завтра. Я подготовлю белую кобылу.
Не оборачиваясь, ответила:
— Приготовь ту, что кусается.
Во дворе Фёдор пошёл следом. Я чувствовала сапфир на пальце и тайну под сердцем. Впервые за несколько дней внутри теплилось нечто похожее на надежду. Маленькое, болезненное, опасное.
На крыльце стоял Чернышев.
Он смотрел на меня, потом перевёл взгляд на двери конюшни.
— Нашли подходящую лошадь?
— Да. Норовистую.
— Не советую. Вы ещё слабы.
— Я всегда выбираю тех, кто может сбросить.
Граф взял мою руку и коснулся губами сапфира. Жест жениха, безупречный для наблюдавших слуг. Его рот был холодным.
— Вижу, вы привыкаете к кольцу.
— К кандалам тоже привыкают. Это не значит, что их перестают ненавидеть.
— Через два дня приедут гости. Я намерен объявить о нашей помолвке.
Сердце дёрнулось.
Тот самый вечер.
— Вы торопитесь.
— Боюсь, что невеста сбежит.
Он улыбнулся, но серые глаза оставались внимательными. Слишком внимательными.
Я улыбнулась в ответ.
— Куда мне бежать, Александр Захарович? Вы ведь отняли всё, к чему я могла вернуться.
— Именно поэтому вам придётся остаться.
Он проводил меня до дверей. Я чувствовала его ладонь на пояснице и едва удерживалась, чтобы не отшатнуться. В голове звучал голос Миро: «Через два дня».
Когда мы вошли в дом, Чернышев подозвал Фёдора.
— Кто разговаривал с княгиней в конюшне?
Лакей побледнел.
— Новый мальчишка, ваше сиятельство. Конюх нанял вчера.
Чернышев посмотрел на меня.
— О чём беседовали?
Я почувствовала, как надежда внутри сжалась в ледяной комок.
— О лошадях, — ответила я. — В отличие от мужчин, их дурной нрав хотя бы не скрывают за хорошими манерами.
Чернышев улыбнулся.
— Позовите мальчика ко мне.
Фёдор поклонился и направился к конюшне.
Я услышала, как захрустел снег под его сапогами, и каждый шаг отозвался во мне ударом молота. Хотелось броситься следом, закричать, предупредить Миро, но ладонь Чернышева уже лежала у меня на локте — мягко, почти ласково, а пальцы сжимались так, будто он нащупал под рукавом биение моей тайны. Если мальчишку приведут, граф узнает его. Если обыщут — найдут подпиленную решётку. Если станут пытать, он может произнести имя Марты, Марал, моё. Надежда, которой я позволила прожить несколько минут, теперь стояла в конюшне с петлёй на юной шее, и эту петлю затягивала я сама своим неосторожным взглядом. И спасения не будет.
Александр Захарович подал мне руку.
— Идёмте же, дорогая. Пока вы выбирали лошадь, я выбрал дату нашей свадьбы.
Глава 9
Миро привели прежде, чем я успела придумать убедительную ложь.
Он вошёл в малую гостиную между Фёдором и старшим конюхом, худой, перепачканный сажей, в грубой рубахе, с которой кто-то предусмотрительно сорвал кожаный жилет, прятавший костяную рукоять второго ножа. Чёрные кудри были влажными от растаявшего снега, на скуле темнела свежая ссадина, но мальчишка держался так вызывающе прямо, словно не его привели на допрос к одному из опаснейших людей Петербурга, а он сам явился выбирать, кого сегодня пощадить.
Чернышев сидел у камина, положив ногу на ногу. На нём был домашний кафтан из тёмно-синего бархата, серебряная вышивка на обшлагах мерцала в огне, белоснежное жабо казалось вырезанным из льда. Рядом на столике дымилась чашка шоколада. Безупречный хозяин безупречного дома, которому подали на блюде чужую жизнь.
— Имя? — спросил он.
— Михайла.
— Фамилия?
— У бедных фамилий не бывает, ваше сиятельство. Только клички и долги.
Старший конюх ударил его по затылку.
Я вздрогнула сильнее Миро.
— Не трогать, — сорвалось у меня.
Чернышев поднял взгляд. В серых глазах медленно развернулось понимание, холодное, страшное, почти довольное. Я сама поднесла спичку к пороху.
— Почему же? — мягко спросил он. — Вы знакомы с мальчиком?
— Я не люблю, когда прислугу бьют в гостиных. Это портит впечатление от интерьера.
— Вас беспокоит интерьер?
— Меня беспокоит безвкусица. Кровь совершенно не сочетается с вашим французским штофом.
Миро смотрел в пол, но я видела, как побелели костяшки его пальцев. Молчать для него было мучительнее побоев. Ещё одно дерзкое слово — и Чернышев распорется в нём, как ножом, доберётся до Марал, Марты, водостока, до моей нелепой надежды.
Граф поставил чашку на блюдце и подозвал Миро двумя пальцами.
— Руки покажи.
Миро протянул ладони. На них лежали мозоли от поводьев и порезы от ржавой решётки. Один был совсем свежим, затянутым чёрной ниткой. У меня пересохло в горле. Чернышев провёл ногтем по шву, и на коже выступила кровь.
— Конюх? — произнёс он задумчиво. — Или вор?
— Какая разница? И те и другие имеют дело со скотиной.
Удар был коротким. Голова Миро дёрнулась, из разбитой губы брызнула кровь. Он медленно повернул лицо обратно и улыбнулся красными зубами.
— Простите, ваше сиятельство. Я хотел сказать — с лошадьми.
Меня затрясло. Нож в кармане салопа упёрся в ладонь, требуя, чтобы я вытащила его, прошла несколько шагов и всадила под серебряный обшлаг. Я почти увидела, как это сделаю. Как разрежу спокойствие на лице Чернышева. Как Фёдор выстрелит мне в спину. Как Миро повесят утром, а Марту перевезут туда, где даже Марал не увидит её во сне.
Пришлось стоять неподвижно. Иногда любовь требует броситься под пули. Иногда — смотреть, как бьют того, кого хочешь спасти, и не выдавать себя даже криком. Второе оказалось страшнее.
— Он говорил со мной о лошадях, — сказала я. — Я спросила, какая кобыла спокойнее. Он ответил.
— Фёдор слышал разговор дольше обычного.
— Фёдор считает женские разговоры длинными, если в них больше трёх слов.
— А вы считаете меня глупцом?
— Нет. Глупцы менее опасны.
Чернышев поднялся и подошёл ко мне. Запах табака, шоколада и холодного воздуха сомкнулся вокруг горла. Он взял меня за подбородок, заставляя смотреть в его глаза.
— Тогда докажите, что мальчик вам безразличен.
— Прикажете ударить его самой?
— Это было бы пошло.
— Вы умеете удивлять.
Его большой палец коснулся моей нижней губы.
— Скажите при нём, что согласны стать моей женой. Поцелуйте меня. И я отпущу его обратно в конюшню.
Миро резко вскинул голову.
— Не смейте.
Фёдор заломил ему руку. Мальчишка застонал, упал на одно колено, но продолжал смотреть на меня с яростью, будто предавала его не я, а весь мир.
— Молчать! — рявкнул конюх.
— Пусть говорит, — остановил его Чернышев. — Невесте полезно видеть, как дорого обходятся её тайны.
Я ненавидела его так сильно, что ломило кости. Ненавидела Миро за то, что пришёл. Гришу — за то, что его не было рядом. Себя — за беспомощность, за кольцо, за дрожь, за то, что вся моя храбрость снова помещалась в чужой ладони и могла быть раздавлена одним движением пальцев.
— Отпустите его руку, — попросила я.
— Сначала слова.
Я посмотрела на Миро. Из уголка его рта стекала кровь, по юному лицу ходили желваки. Он едва заметно качнул головой.
Прости меня, мальчик.
— Я стану женой Александра Захаровича Чернышева, — произнесла я отчётливо.
Каждое слово было гвоздём. Я сама забивала их себе под ногти и продолжала улыбаться.
— Теперь поцелуй, — прошептал граф.
Он не наклонился. Заставил меня подняться на носки, обвить пальцами его плечо и самой приблизить губы к его рту. В комнате стояла такая тишина, что я слышала, как капля крови упала с подбородка Миро на паркет.
Я поцеловала Чернышева.
Его губы были тёплыми, осторожными, почти нежными, и от этой бережности меня затошнило сильнее, чем от насилия. Он не отнял поцелуй — заставил меня подарить его при свидетелях, превратил спасение мальчишки в публичную измену мужчине, которого я любила до безумия и проклинала за то же самое.
Когда я отстранилась, по лицу текли слёзы.
Чернышев стёр одну большим пальцем и показал Миро.
— Видишь? Женщины всегда плачут, получив желаемое.
— Нет, — хрипло ответил тот. — Они плачут, когда рядом с ними мужчина, которому нечем доказать свою силу, кроме их слёз.
Чернышев побледнел. Я подумала, что сейчас он убьёт его.
Но граф лишь усмехнулся.
— Уберите мальчишку. Двадцать плетей за дерзость и отправить за ворота.
— Нет! — Я схватила его за рукав. — Вы обещали отпустить в конюшню.
— Я обещал отпустить. Не уточнял, целым ли.
Миро поволокли к двери. Проходя мимо, он впервые посмотрел прямо на меня. В чёрных глазах не было обвинения. Только приказ.
Через два дня.
Эти два дня я прожила на звуках.
В первый вечер со двора донёсся свист плети. Я сидела возле окна, впивалась ногтями в подоконник и считала удары, пока числа не потеряли смысл. На шестом Миро закричал. На двенадцатом голос сорвался. После двадцатого наступила тишина, и она разодрала меня страшнее крика. Чернышев ужинал напротив, разрезал жареную куропатку и рассказывал, сколько свечей зажгут на приёме. Я кивала, глотала вино и чувствовала на языке кровь мальчишки.
— Вы сегодня молчаливы, — заметил он.
— Берегу слова для брачной клятвы.
— Неужели смирились?
— Нет. Учусь лгать убедительнее.
Он поднял бокал, будто я произнесла тост.
Утром приёма меня начали одевать ещё до полудня. Три горничные натянули на меня жёсткий корсет, привязали к талии широкие фижмы, расправили поверх них нижние юбки и наконец опустили тяжёлое платье из серебристо-голубого шёлка. Лиф был расшит сапфирами и мелким жемчугом, рукава заканчивались каскадами брюссельского кружева, подол шуршал по паркету, как зимняя река подо льдом. Волосы подняли высоко, припудрили, вплели нити жемчуга. В зеркале стояла женщина, приготовленная к жертвоприношению так роскошно, что палач мог не стыдиться гостей.
Костяной нож Миро я спрятала под подвязкой. Острие царапало бедро при каждом шаге и напоминало: у красивой вещи внутри всё ещё есть зубы.
К семи часам дом залило свечами. В парадной зале горели хрустальные люстры, в простенках отражались сотни огней, музыканты на галерее настраивали скрипки и виолы. Дамы вплывали в шёлке и атласе, мужчины склонялись над их руками, сверкая орденами, золотым шитьём и бриллиантовыми пряжками башмаков. Пахло воском, пудрой, духами с амброй и вином. За карточными столами шептались о дворе, передаче монастырских земель Коллегии экономии и новом Воспитательном обществе благородных девиц при Смольном; чиновники спорили, можно ли вырастить дворянку вдали от семьи, пока их жёны решали важнейший вопрос — сколько месяцев прошло после смерти моего мужа и достаточно ли этого, чтобы лечь под нового.
Я слышала каждое слово.
— Говорят, княгиня сама просила графа о защите.
— Защита нынче называется браком?
— Если защитник богат, можно называть как угодно.
Мне хотелось повернуться и спросить, как они назовут клетку, если прутья украшены сапфирами. Но Чернышев держал меня под локоть, и его пальцы через шёлк напоминали нам обеим, кто здесь хозяин.
— Улыбайтесь, Екатерина Павловна, — произнёс он, не разжимая губ. — Сегодня все смотрят на вас.
— Пусть запоминают лицо женщины перед казнью.
— Вы преувеличиваете.
— Только потому, что нельзя умереть дважды.
Он вывел меня в середину залы, попросил музыкантов замолчать и поднял бокал. Разговоры стихли. Десятки лиц повернулись ко мне. Я почувствовала себя раздетой сильнее, чем в ту ночь, когда Николай сорвал с меня рубашку: тогда унижение видели стены, теперь его пришли приветствовать лучшие фамилии столицы.
— Друзья, — начал Чернышев, — сегодня я имею честь объявить, что княгиня Екатерина Потоцкая согласилась стать моей женой. Венчание состоится через восемь дней.
Зала взорвалась поздравлениями. Дамы улыбались, мужчины поднимали бокалы, оркестр ударил торжественную мелодию. Кто-то крикнул «горько», подхватили ещё несколько голосов. Чернышев повернулся ко мне.
— Они требуют доказательства.
— Пусть требуют у вас. Вы привыкли брать без согласия.
— Сегодня мне нужно ваше.
— Вы уже купили его двадцатью ударами плети.
Улыбка на его лице дрогнула. Он обнял меня за талию и поцеловал. Я не закрыла глаза. Смотрела поверх его плеча на гостей, видела их любопытство, зависть, возбуждение чужим счастьем, которого не существовало. Сапфировое кольцо врезалось в мой палец, корсет ломал рёбра, слёзы жгли глаза, но я заставила рот ответить на поцелуй.
Раздались аплодисменты.
Так, наверное, рукоплещут удачной казни.
— Прекрасно сыграно, — прошептал Чернышев, отпуская меня.
— Вы ещё не видели последнего действия.
Музыка снова загремела. Начался менуэт. Я двигалась между напудренными головами, делала реверансы, подавала руку партнёрам и ждала запаха дыма. Каждая минута тянулась раскалённой проволокой через позвоночник. Миро могли выгнать. Он мог лежать без сознания. План мог умереть под плетью, а я продолжала танцевать на его могиле в платье невесты.
На третьем круге сквозь амбру пробился запах гари.
Сначала закричали во дворе. Потом распахнулись двери, и в залу вбежал слуга.
— Пожар! Сенник горит!
Гости шарахнулись к окнам. Музыка оборвалась. Чернышев обернулся к двери, и я увидела, как на один удар сердца его пальцы разжались.
Этого хватило.
Я выскользнула из залы.
В коридоре уже метались лакеи с вёдрами. Из распахнутых дверей тянуло морозом и дымом, на лестнице толкались гости, спасая меховые накидки и драгоценности прежде чужих жизней. Я прижалась к стене, сорвала с причёски жемчужную сетку и побежала к чёрному ходу, проклиная фижмы, которые цеплялись за мебель и превращали каждый поворот в борьбу с собственным платьем.
У двери в кладовую меня схватили за руку.
Я выдернула нож.
— Тише, золотая.
Миро.
На нём была ливрея лакея, слишком широкая в плечах. Лицо распухло, губа рассечена, под левым глазом налился чёрный кровоподтёк. Он стоял, но дышал коротко, будто каждый вдох резал спину изнутри.
— Тебя выгнали.
— Вернулся через кухонное окно.
— После двадцати плетей?