Катерина. Муж мой единственный (Враг мой любимый 3)

Вода быстро стала розовой.

Я тёрла кожу до боли, пытаясь смыть запах дыма, губы Чернышева, кровь Миро, но тело не становилось моим. Оно было комнатой после пира: гости ушли, а грязь осталась хозяйке.

Марал вошла без стука. Она сняла шапку, и две тяжёлые седые косы упали на грудь. Её лицо за несколько часов постарело на десяток лет.

— Есть новости? — спросила я.

— Пока нет.

— Значит, он мёртв.

— Значит, пока нет новостей.

Я натянула рубаху и вышла из-за занавески.

— Вы ненавидите меня.

Марал долго молчала.

— Сейчас — да.

Честность распорола грудь, но я кивнула. Ложь была бы унизительнее.

— Я тоже себя ненавижу.

— Это ничего не исправляет.

— Знаю.

— Мой сын увидел тебя и решил, что одна золотая женщина стоит больше его жизни.

— Я не просила.

— Мужчины редко ждут просьбы, когда хотят стать героями.

— Тогда почему вы помогли?

Глаза Марал блеснули.

— Потому что он попросил. И потому что мать не всегда может уберечь сына от женщины, которую он выбрал. Иногда остаётся только сделать так, чтобы его боль не оказалась напрасной.

Я закрыла лицо руками. Слёзы прошли сквозь пальцы, горячие, унизительные.

— Если он умрёт…

— Не смей заканчивать.

В голосе Марал треснуло что-то живое. Она отвернулась, но я успела увидеть слезу на её щеке. Мы стояли посреди бедной комнаты — две женщины, любившие одного мальчика по-разному и одинаково виноватые в том, что он остался за стеной.

Днём Рада ушла в город. Она переоделась торговкой: надела три нижние юбки, набросила клетчатый платок, взяла корзину с сушёными яблоками. Петербургские заставы теперь проверяли подорожные тщательнее обычного — после попытки Мировича власти боялись заговорщиков, беглых солдат и каждого, кто слишком торопливо покидал столицу. Марал приготовила для меня чужой паспорт на имя вдовы новгородского купца, но предупредила: одного взгляда образованного чиновника на мои руки и речь хватит, чтобы купчиха превратилась обратно в разыскиваемую княгиню.

— Мы выедем завтра до рассвета, — сказала она. — Через Нарвскую заставу. Потом прямо к Ямбургу.

— А Миро?

— Если жив, найдёт нас.

— С разорванной спиной, за ним погоня, а мы будем ждать, что он найдёт?

— Если останемся, нас найдут раньше него.

Я подошла к маленькому окну. За мутным стеклом падал снег. Где-то за белой стеной города Гриша, возможно, проснулся рядом с Татьяной. Эта мысль появилась непрошеной и мгновенно впилась под рёбра. Я пыталась думать о Миро, о дороге, о Марте, но воображение уже рисовало зелёное платье Завадской на полу, её тёмные кудри на подушке, руки Григория на белой коже.

Ненависть к нему оказалась единственной вещью, которую Чернышев не сумел отнять.

И любовь тоже.

К вечеру вернулась Рада. Снег таял на её платке, щёки раскраснелись от мороза. Она поставила корзину, посмотрела на Марал и едва заметно кивнула.

— Жив? — выдохнули мы одновременно.

— Жив.

У меня подогнулись колени. Я опустилась на лавку и прижала ладонь ко рту, но рыдание всё равно вырвалось. Марал не пошевелилась. Только закрыла глаза и беззвучно произнесла несколько слов на своём языке.

— Где он?

— У графа Никитина.

Сердце снова остановилось.

— Григорий взял его?

— Вытащил из дома Чернышева. Мальчика били в подвале. Никитин ворвался, едва не убил хозяина, забрал Миро и повёз врача.

Я представила Гришу в белом мундире, запачканном кровью Миро, его руки, подхватывающие мальчишку. Облегчение оказалось таким болезненным, что меня выгнуло, будто в тело вернули вырванную кость. Он приехал. Опоздал ко мне, но успел к Миро.

— Он знает, куда мы уехали?

— Нет. Ищет. Уже был у старого табора.

Марал резко открыла глаза.

— Кто привёл тебя сюда?

— Никто. Я трижды меняла дорогу.

— За тобой следили?

— Я не вчера родилась.

— Сегодня ты принесла человеку надежду. Она оставляет следы заметнее сапог.

Рада обиженно поджала губы, но спорить не стала. Она достала из-за пазухи узкую полоску бересты, исписанную углём.

— Это от Миро. Передал мальчишка-чистильщик, который носил воду врачу.

Марал схватила послание. Руки у неё дрожали, и она протянула бересту мне.

Почерк был неровным, несколько букв размазала кровь.

«Жив. Никитин спас. Помолвки с Завадской не было. Письмо заставил написать Чернышев. Не верьте никому. Уходите».

Я прочла один раз. Потом второй. На третьем слова начали расплываться.

Помолвки не было.

Гриша не обещал жениться на Татьяне. Всё оказалось ловушкой, аккуратно расставленной Чернышевым: слухи, белая роза, письмо, каждый удар точно в старую рану. Я вспомнила, как писала чудовищные строки под его взглядом, как представляла Григория рядом с другой, как ненавидела, чтобы не закричать от любви.

— Он не предал меня, — прошептала я.

Рада отвела глаза.

Так смотрят люди, которым известна ещё одна правда.

— Что? — спросила я.

— Ничего, княгиня.

— Я слишком долго жила среди лжи. Теперь слышу её раньше слов. Говори.

Она посмотрела на Марал, прося помощи. Та молчала.

— В городе говорят, что граф Никитин был на балу у Завадских, — осторожно начала Рада. — Танцевал с княжной дважды.

— Это ничего не значит.

Даже мне самой голос показался жалким.

— Два танца подряд при дворе значат намерение, — сказала Марал. — Ты это знаешь.

— Он хотел заставить слух стать правдой. Думал, что я выбрала Чернышева.

Рада провела ладонями по юбке.

— Их видели в зимнем саду.

В комнате стало тихо. В печи лопнуло полено.

— Что видели?

— Он целовал её. Прижимал к дереву. Княжна вернулась в зал с распухшими губами и следом на шее.

Каждое слово входило медленно, чтобы я успела почувствовать всю глубину.

Я увидела это ярче, чем если бы стояла рядом: зелёные глаза Татьяны закрываются, тёмные волосы рассыпаются по руке Гриши, её бедро прижимается к его телу. Он целует так, как когда-то целовал меня на корабле, — жадно, бешено, будто хочет наказать губами. Только теперь наказывал меня через другую женщину.

Меня вывернуло. Я согнулась, прижимая кулак к животу. Рада бросилась подать таз, но я оттолкнула её. Нечем было тошнить — с самого побега я не проглотила ни куска. Тело содрогалось, из горла выходили сухие, животные звуки.

— Катенька… — Марта проснулась и попыталась подняться.

— Лежи, нянюшка.

— Что случилось?

— Ничего. Просто мужчина, которого я люблю, снова доказал, что умеет причинять боль на расстоянии.

Я засмеялась. Смех превратился в рыдание, и я закрыла рот ладонью, словно могла удержать внутри то, что уже разорвало меня.

Марта всё-таки поднялась. Она подошла, шатаясь, и прижала мою голову к груди.

— Может, это неправда.

— Правда. Чернышев солгал о помолвке, но Гриша сам сделал ложь почти настоящей. Он хотел, чтобы я узнала. Хотел представить его рот на другой женщине и мучиться.

— Он думал, что ты выбрала графа.

— А я думала, что он выбрал Татьяну. Почему моя ошибка должна оправдывать его губы?

Марта замолчала. Ответа не существовало.

Я распрямилась и вытерла лицо. Слёзы не делали боль меньше, только уродовали её, превращая ярость в просьбу о жалости. Я больше не хотела просить.

— Мы уезжаем утром, — сказала я Марал. — Но не потому, что боюсь Чернышева или Григория. Я уезжаю, потому что ни один из них не получит право решать, когда мне вернуться.

— Куда?

— Сначала в Нарву. Потом туда, где нас не знают.

— К отцу? — спросила Марта.

Имя де Руа не прозвучало, но легло между нами ещё одной дорогой. Человек, чья кровь текла во мне, существовал где-то за пределами этой сторожки и, возможно, был единственным мужчиной, не успевшим потребовать за родство мою свободу.

— Не знаю. Я устала принадлежать даже крови.

Марал достала из сундука дорожный наряд: коричневое шерстяное платье, тёмный капор, вдовью накидку без украшений. Ткань была грубой, на локте стояла аккуратная заплата. Я переоделась. Волосы спрятали под чепец, лицо Рада натёрла слабым отваром ореховой скорлупы, чтобы кожа потемнела, а брови провела углём. В маленьком осколке зеркала на меня смотрела незнакомая купчиха — слишком бледная, слишком гордая, с глазами женщины, которую любовь дважды продала и каждый раз потребовала благодарности.

— Речь, — велела Марал. — Покажи, как говорит вдова.

— Как вы смеете допрашивать честную женщину?

— Так говорит княгиня.

Я опустила плечи и постаралась сделать голос грубее.

— Не губите, батюшка. К больной тётке еду.

— Лучше. Только меньше смотри в глаза. Купчихи не рассматривают офицеров так, будто выбирают место для ножа.

— Это будет сложнее всего.

Рада фыркнула. Даже Марал едва заметно улыбнулась, и на мгновение комната стала тёплой не от печи. Потом за окном треснула ветка.

Улыбка исчезла.

Марал подняла руку, призывая молчать. Рада погасила лампу. Дом провалился в темноту, только угли в печи дышали красным. Детей без единого слова увели за перегородку. Мужчины, до этого казавшиеся спящими, достали из-под лавок ножи и старые пистолеты.

Я услышала лошадь.

Одну.

Она шла медленно, проваливаясь в снег. Всадник не скрывался, не торопился. Подъехал к дому и остановился у ворот.

— За Радой следили, — прошептала Марал.

— Я проверяла дорогу, — возразила та.

— Значит, тот, кто шёл, умеет ждать.

Марта вцепилась в мою руку.

— Чернышев?

— Он не приехал бы один, — ответила я.

Сердце уже знало. Оно било так сильно, что каждый удар отдавался в раненом пальце, в губах, которые ещё помнили чужой поцелуй, в теле, предательски узнавшем мужчину раньше, чем я увидела его лицо.

Я взяла пистолет у Рады.

— Катя, не выходи, — прошептала Марта.

— Я больше не буду прятаться за детьми.

Марал встала перед дверью.

— Если это Никитин, он пришёл за тобой.

— Пусть впервые услышит, что я не вещь, которую можно забрать.

— А если не услышит?

Я взвела курок.

— Тогда вернётся в Петербург без той части тела, которой целовал Завадскую.

За дверью раздались шаги. Тяжёлые, мужские. Остановились на крыльце.

Никто в комнате не дышал.

Стук был один. Не требование хозяина, не удар солдата — осторожный вопрос человека, который понимал, что ему могут не открыть.

Марал посмотрела на меня. Я кивнула.

Она отодвинула засов.

На пороге стоял Григорий.

Без мундира, в расстёгнутом чёрном кафтане, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На скуле темнел синяк, костяшки были разбиты, белая рубаха у воротника и на груди пропиталась чужой кровью. Он выглядел так, словно дрался с целым городом и проиграл только потому, что городом была я.

Наши глаза встретились.

Меня ударило его присутствием. По позвоночнику прошёл жар, горло пересохло, колени ослабли. Тело рванулось к нему раньше разума — к запаху снега и кожи, к знакомым плечам, к рукам, которых я жаждала и боялась. Я ненавидела себя за эту слабость так яростно, что подняла пистолет.

На мгновение между нами снова возник зимний сад Завадских, хотя я никогда его не видела. Гриша прижимал Татьяну к апельсиновому дереву, оставлял на её шее след, заставлял чужое тело отвечать за моё предполагаемое предательство. И рядом вспыхнула парадная зала Чернышева: я сама тянулась к его губам, покупая кожей другого мальчика право не услышать девятнадцатый удар. Мы оба целовали не тех, кого хотели, оба называли месть и страх необходимостью, оба превращали чужие рты в оружие. Только эта общая вина не сближала. Она вставала между нами стеной из плоти, унижения и слёз, и мне хотелось разбить её выстрелом, даже если пуля пройдёт через Григория и останется во мне. Любовь снова требовала выбрать виноватого, но в этот раз виноваты были оба.

Григорий посмотрел на ствол, потом на моё лицо.

— Миро жив, — сказал он.

— Знаю.

— Помолвки с Татьяной не было.

— Это тоже знаю.

В его глазах вспыхнула надежда, и я убила её следующими словами.

— А поцелуй был.

Григорий побледнел.

— Катя…

— Не произноси моё имя теми губами.

Он медленно опустился на колени прямо в снег.

В комнате кто-то ахнул. Я не могла отвести взгляд. Гордый, неукротимый граф Никитин стоял передо мной на коленях, не пытаясь оправдаться. Потом вынул из-за пояса пистолет, положил у моих ног, рядом снял шпагу и нож.

— Я пришёл без права приказывать, — произнёс он хрипло. — Без права касаться. Без права просить прощения. Только скажи, что ты жива, и я уйду.

Слёзы снова наполнили глаза. Я сильнее сжала оружие.

— Я жива.

Григорий закрыл глаза, и по его лицу впервые при мне потекла слеза.

— Тогда стреляй, — прошептал он. — Потому что уйти я всё равно не смогу.

Палец лёг на спуск, и я поняла: выстрелить будет легче, чем когда-нибудь снова ему поверить.