Лиат. Плененная смертью

ПРОЛОГ. ЛИАТ

Я услышала их раньше, чем Альгос впился клыками в мою шею: сначала рёв, от которого дрогнула сама порода, затем лязг оружия и грохот, похожий на обвалившееся небо. Отец пришёл. Не очередная издевательская надежда, не игра воспалённого разума — над крепостью Ванитаса ревели два дракона Аша, и каждый удар их хвостов превращал башни в каменный дождь. Альгос обернулся на шум, а я успела увидеть страх в его алых глазах и оскалиться прежде, чем яд сжёг сознание.

Очнулась я на холодном алтаре, уже переодетая в белое. Ткань липла к незажившим ранам, золотой ободок резал палец, а Ванитас стоял рядом с той спокойной улыбкой, которой обычно прикрывают заранее выкопанную могилу. Он называл происходящее свадьбой. Я знала, что это ложь: по законам бессмертных моим мужем оставался Арис, и ни имя Аша, которым прикрылся похититель, ни чужой жрец, ни кольцо другого мужчины не могли отменить обряд, который Веда провела над нашей кровью. Ванитасу и не нужен был законный брак. Ему требовались моя кровь, имя его рода и клеймо, способное добраться до ребёнка, о котором Арис пока не знал.

Жрец успел рассечь мне кожу внутренним краем кольца и протянуть золотую нить к ладони Ванитаса. Я не произнесла ни одной клятвы. Когда над нами треснул свод, ритуальный круг разломился пополам, но чужая сила уже вошла под кожу тонкой раскалённой иглой. Ванитас посмотрел на след так, будто получил всё необходимое, и велел Альгосу тащить меня к старому переходу.

Из дыма вышел Арис. Позже я узнала цену дороги, которая привела его туда: Эйнстрем добровольно впустил инкуба в свой разум и отдал ему память о письме, похищении и тайном убежище. Эта передача убила его. Не почти убила, не оставила ждать лекаря — Эйнстрем умер, чтобы Арис увидел правду, а тот пришёл слишком поздно, чтобы спасти друга, но достаточно рано, чтобы найти меня. Он ворвался через подземные ходы отдельно от армии Аша, используя схему и кровный ключ, заранее созданный Ведой для взлома эльфийских заслонов.

На одно жалкое мгновение я поверила, что всё закончилось. Потом увидела его лицо. Арис смотрел не на мои раны и не на пальцы Альгоса, сдавившие плечо, — на белое одеяние, золото на руке и Ванитаса возле алтаря. Увидел не пленницу, а женщину, снова выбравшую другого. Альгос швырнул меня между нами; Ванитас раздавил последний камень перехода, и оба исчезли прежде, чем клинок Ариса рассёк воздух.

Отец был близко, но драконий огонь и обрушенные стены разрезали крепость надвое. Арис поднял меня с пола и унёс через нижний ход прежде, чем люди Аша добрались до алтарного зала. Не спас — забрал. Так он объяснил своим воинам, себе и мне. А я, проваливаясь в беспамятство у него на руках, прижимала ладонь к животу и понимала: Ванитас не женился на мне. Он оставил в нашей крови дверь, которая однажды откроется изнутри.

Глава 1

В Мендемае не было неба, под которым можно было спрятаться от позора. Оно здесь всегда висело слишком низко — обожжённое, багровое, разодранное чёрными прожилками туч, будто кто-то вспорол ему брюхо и оставил медленно истекать огнём над нашими головами. Сегодня оно смотрело на меня тысячами раскалённых глаз. Так же, как смотрели они. Солдаты Ариса.

Рабы, которых он сделал воинами. Воины, которые сделали его Повелителем. Сотни лиц по обе стороны широкой дороги, вытоптанной до каменной твёрдости, и ни одного опущенного взгляда, хотя ещё совсем недавно за подобную дерзость перед дочерью Аша им вырвали бы глаза. Теперь они могли смотреть. Теперь им позволили любоваться, как меня тащат через лагерь с петлёй на шее.

Цепь снова натянулась, впиваясь краем ошейника в разодранную кожу, и я задохнулась, запрокинув голову. Перед глазами качнулся медный диск выжженного солнца, под ногами поплыла земля, а внутри меня что-то сжалось в ледяной кулак. Не страх. Для страха я была слишком мертва. Страх живёт там, где остаётся надежда, а мою Арис выскоблил из груди вместе с сердцем, оставив вместо него дыру, набитую пеплом.

— Шевелись, — произнёс он, даже не оборачиваясь.

Будто вёл за собой не женщину, которую когда-то называл своей бесконечностью. Не ту, чьи губы целовал так, словно хотел выдохнуть в неё собственную душу. Не ту, которой обещал показать звёзды в мире, где они убивают. Собаку. Упрямую, побитую собаку, недостаточно быстро переставляющую лапы.

Я посмотрела на его широкую спину, обтянутую чёрной тканью, на длинные тёмные волосы, собранные у затылка кожаным шнурком, на тяжёлую рукоять меча за плечом. Красивый. Даже ненависть не могла изуродовать его в моих глазах, и за это мне хотелось выцарапать их самой. Его красота была неправильной, хищной, слишком совершенной для существа, внутри которого давно сгнило всё живое. Высокие скулы, жёсткий рот, серые глаза, превращавшиеся в расплавленное серебро, когда он злился. А Арис злился всегда. Просто раньше его ярость горела против всего мира, оставляя для меня крохотный клочок земли, где можно было дышать. Теперь этот огонь развернулся ко мне.

Он дёрнул поводок ещё раз. Я упала на одно колено. Камни впились в кожу даже через ткань платья, и боль прострелила бедро, поднялась к животу. Ладонь метнулась туда прежде, чем я успела остановить себя. Быстро. Почти незаметно. Но Арис заметил. Он замечал каждое моё движение, даже когда делал вид, что давно выдрал меня из памяти. Остановился и медленно повернулся. Шум вокруг стих так резко, будто всему лагерю одновременно перерезали глотки.

— Уже преклоняешь колени, принцесса? — Его голос скользнул по коже заточенным лезвием. — Ванитас хвастался, что назвал тебя своей невестой и поставил знак. Видимо, решил: если нарядить пленницу в белое и провести над ней чужой обряд, все забудут, что у неё уже есть муж.

Белая ткань всё ещё висела на мне грязными, пропитанными потом и кровью лоскутами; золотая вышивка почернела, подол разорвался, а фата потерялась возле тела одного из людей Ванитаса. Это было не свадебное платье, а саван для моей воли, декорация к насилию, которое он пытался назвать браком. Не назвал. Не смог. Моя клятва Арису не исчезла от чужих слов, как бы сильно сейчас нам обоим ни хотелось вырвать её из плоти.

— Твой новый родственник слишком много говорит, — прохрипела я, пытаясь подняться. Цепь не позволила выпрямиться до конца, и мне пришлось смотреть на Ариса снизу вверх. Он именно этого и хотел. — Наверное, потому что ты не успел отрезать ему язык. Теряешь хватку, инкуб.

В толпе кто-то шумно втянул воздух. Они ждали удара. Я тоже ждала, почти жаждала его. Пусть ударит. Пусть расколет мне челюсть, сорвёт кожу, выпотрошит прямо здесь. Физическая боль хотя бы ненадолго заглушила бы ту, что выла под рёбрами, грызла кости и выворачивала внутренности с тех пор, как я увидела Ариса среди нападавших.

Он пришёл не спасать меня; спасение хотя бы на мгновение спрашивает, чего хочет тот, кого вытаскивают из огня, а Арис пришёл забрать добычу, которую всё ещё считал своей.

Арис присел передо мной, намотав цепь на кулак. Его лицо оказалось так близко, что я почувствовала знакомый запах: металл, пепел, раскалённая кожа и что-то терпкое, принадлежавшее только ему. Моё тело узнало раньше разума. Узнало предателя, дёрнувшись навстречу едва заметной судорогой, и я возненавидела каждую клетку, которая ещё помнила, каково это — быть в его руках не пленницей. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке. Почти нежно. От этой нежности меня затошнило сильнее, чем от грубости.

— Я ничего не теряю, Кареглазая. Я возвращаю своё.

— Я никогда не была твоей.

Ложь застряла между нами, огромная, живая, пульсирующая. Серые глаза Ариса потемнели. Он тоже услышал, как она бьётся.

— Именно поэтому ты подарила мне бесконечность?

Пальцы сами сжались. Нашего старого кольца на руке не было — только широкий золотой ободок, который Ванитас заставил надеть во время своего паразитического обряда. Арис перехватил ладонь, поднёс к лицу и посмотрел на знак пленницы; рот искривился, однако в глазах на одно мгновение распахнулось что-то настолько обнажённое, что мне стало нечем дышать.

Это была боль. Не ярость, не ревность, не привычное желание наказать — боль мужчины, увидевшего чужое клеймо на жене и всё равно решившего обвинить прежде, чем спросить, как оно там оказалось.

— Красивый знак, — сказал Арис и медленно провернул широкий ободок на моём пальце. — Дорогой. Ванитас всегда любил выдавать цену вещи за право на живое существо.

— Ты ничего мне не дарил. Я подарила его тебе.

— И себя тоже? — Он стиснул мою кисть, но хруст, которого ждал, не прозвучал: под его пальцами уже были распухшее запястье и кости, повреждённые раньше. Боль всё равно рванула до плеча, я обнажила клыки и проглотила крик. — На время? Пока отец не нашёл хозяина, которого счёл полезнее меня?

— Не смей говорить об отце.

— Почему? Боишься, что он услышит? — Арис наклонился к моим губам, почти касаясь их своими. — Я позаботился, чтобы услышал. Мои люди уже несут Ашу радостную весть: его маленькая принцесса теперь у меня. Интересно, что он предложит за тебя? Трон? Армию? Собственную голову? Или решит, что одна дочь не стоит Мендемая?

Я дёрнулась, пытаясь ударить его лбом, но Арис уклонился и сжал цепь. Ошейник впился в горло. Воздух исчез. Мир сузился до его глаз и собственного сердца, колотившегося в груди так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и сбежать от него без меня.

— Он придёт, — выдавила я. — И убьёт тебя.

Арис улыбнулся. Красиво. Страшно. Так улыбаются перед тем, как вскрыть живому существу живот и заставить смотреть на собственные внутренности.

— На это я и рассчитываю.

Он поднялся и дёрнул цепь, заставляя меня следовать, но тело не подчинилось так легко. После почти семи дней в руках Альгоса ноги были пустыми, сломанное запястье горело, каждый вдох цеплялся за повреждённые рёбра, а след укуса на шее пульсировал тяжёлым жаром, будто яд продолжал медленно жевать меня изнутри. Я сделала шаг, второй и почти упала; удержалась не ради Ариса, а ради крохотной жизни, о которой он пока не знал. Ради ребёнка Ариса.

По той правде, в которой я выросла, этот ребёнок был зачат от моего кровного брата, и даже любовь не умела сделать такую мысль менее страшной. Если Арис узнает сейчас, он либо превратит малыша в оружие против Аша, либо решит, что внутри меня след Ванитаса, не понимая, что насильственный обряд не дал тому ни моего тела, ни моего имени. Я не знала, какая из его ошибок окажется страшнее, поэтому лишь на мгновение прижала ладонь к животу и тут же заставила себя опустить руку.

— Стой.

Арис остановился так внезапно, что я почти врезалась в него. Он обернулся, опустил взгляд на мою руку и протянул ладонь.

— Кольцо.

— Что?

— Отдай мне кольцо, которым Ванитас тебя пометил.

Я спрятала пальцы в складках разорванной белой ткани не потому, что дорожила знаком Ванитаса. Ободок хотелось содрать вместе с кожей ещё тогда, когда он силой прижал мою руку к камню и назвал клеймо клятвой, но приказ Ариса превратил ненавистное золото в последнее решение, которое пока оставалось моим: снять самой или заставить его отнимать.

— Подавишься.

— Возможно. Но сначала им подавится твой супруг, когда я вгоню кольцо ему в глотку.

Арис поймал меня за больное запястье. Я дёрнулась и ударила свободной рукой, но вместо когтей, которые когда-то вспороли бы ему предплечье, по чёрной коже доспеха скользнули только искалеченные пальцы; пустые ложа снова раскрылись кровью, а вокруг прокатился одобрительный рокот, будто мои раны были частью представления. Он не поморщился. Только посмотрел на четыре набухшие кровью полосы, затем на меня.

— Ещё раз.

— Что — ещё раз?

— Сделай мне больно ещё раз. — Серебро в его глазах плавилось, становилось почти белым. — Покажи им, как отчаянно пленница Ванитаса защищает его знак, хотя сама готова содрать его с мясом.

— Я защищаю право не выполнять твои приказы.

— У рабыни нет прав.

Он сжал мой палец и потянул кольцо. Металл не поддавался: руки отекли после плена. Арис дёрнул сильнее. Кожа собралась перед золотым ободком, сустав вспыхнул болью.

— Срежь палец, — прошипела я. — Ты ведь только так умеешь получать желаемое. Отрезать. Вырывать. Убивать всё, что не желает принадлежать тебе добровольно.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он продолжал стягивать ободок медленно, вместе с распухшей кожей; кровь выступила по краю и заструилась по пальцам. Боль была мелкой на фоне всего остального, почти смешной, но глаза защипало, потому что Арис сдирал не брак — брака не существовало, — а последние сутки моего унижения: камень, чужие руки, насильственный знак и надежду купить семье время ценой себя.

Золотая печать наконец соскользнула. Арис поднял её к свету, рассматривая мою кровь на металле так, словно именно она могла сказать ему то, чего он упрямо не хотел знать.

— Не переживай, — произнёс он. — Без украшений ошейник заметнее.

Он бросил кольцо под ноги ближайшему воину. Тот раздавил его каблуком, вминая в чёрную землю. Я смотрела, как исчезает золото, и чувствовала, будто каблук прошёлся по моему горлу.

— Когда я освобожусь, первым делом отрежу тебе руку, — пообещала я.

— Ту, которой держу поводок?

— Ту, которой ты когда-то касался меня так, будто любил.

Удар достиг цели. На одно мгновение пальцы Ариса разжались, цепь провисла. Но затем он намотал её на кулак сильнее.

— Такой руки у меня больше нет.

— Я знаю. Поэтому отрезать будет не жалко.

Мы вышли на середину лагеря. Впереди возвышался помост, наскоро сколоченный из чёрных досок. На нём стояло кресло Ариса — не трон, но достаточно похожее, чтобы каждый понимал, кем он себя считает. Возле кресла торчал низкий металлический столб с кольцом у основания.

Петля предназначалась для цепи, а цепь — для меня; простая, законченная мысль, от которой во рту снова появился вкус крови.

Меня выворачивало от унижения настолько, что вдоль позвоночника ползли ледяные мурашки, а во рту появился вкус крови — я прокусила щёку изнутри, лишь бы не позволить губам задрожать. Не здесь. Не перед его войском. Не перед ним. Арис поднялся на помост. Поводок натянулся, вынуждая меня следовать. Когда я остановилась, он не стал дёргать. Просто посмотрел.

— Поднимайся.

— Пошёл ты.

— Обязательно. Но сначала ты.

Несколько воинов засмеялись. Негромко, неуверенно, ещё не понимая, разрешено ли смеяться над дочерью Аша. Арис повернул голову на звук, и смех оборвался. Он не хотел делиться моим унижением. Оно принадлежало ему так же, как, по его мнению, принадлежала я.

— Поднимайся сама, Лиат, — повторил он тихо. — Или я поставлю тебя на четвереньки и проведу перед каждым рядом. Выбирай, в каком положении твой отец впервые увидит свою дочь, когда придёт за ней.

Слёзы обожгли глаза. Не пролились — пока нет, — но мир задрожал в их горячей плёнке. Я ненавидела его. Ненавидела так сильно, что это чувство уже не помещалось внутри, разрывало меня, сочилось из пор, смешивалось с потом и кровью. И любила. Где-то под этой ненавистью продолжала биться жалкая, обезображенная любовь, которую он не сумел убить даже сейчас.

Самым унизительным оказались не цепь, не ошейник и даже не сотни глаз: хуже было то, что я всё ещё узнавала его запах и часть тела, не спросив разрешения у ненависти, вспоминала, как когда-то искала в нём дом. Если бы Арис внезапно обнял меня и прошептал, что всё происходящее — страшный морок, какая-то последняя живая часть меня всё ещё поверила бы ему.

Я не поднялась на помост — вползла, цепляясь здоровой рукой за край и подтягивая тело так, чтобы не опереться на сломанное запястье. Арис не помог. Его приказ «сама» был выполнен точно, только со стороны это выглядело не как покорность принцессы, а как работа палача, который заставляет полумёртвую жертву самой взойти к орудию пытки.

Он дождался, пока я окажусь возле кресла, и пристегнул конец цепи к металлическому кольцу. Щелчок замка прозвучал громче боевых барабанов. От него содрогнулось что-то внутри, и одна слеза всё-таки сорвалась, прокатилась по щеке, оставив горячий след. Арис поймал её большим пальцем. Поднёс палец к губам и слизнул.

— Солёная, — произнёс он, глядя мне в глаза. — А я думал, у дочери Аша вместо слёз яд.

— Не переживай. Яд будет позже.

— Я подожду. Ты ведь знаешь, каким терпеливым меня сделало рабство.

Он повернулся к собравшимся. Голоса стихли. Даже ветер, казалось, лёг на выжженную землю и перестал дышать.

— Вы все знаете эту женщину.

Его слова разнеслись над лагерем. Мне хотелось зажать уши, но я заставила себя стоять прямо.

— Наследница Аша, хозяйка гладиаторов, принцесса Мендемая. Та, перед которой многие из вас когда-то склоняли головы. Та, которая покупала воинов, ставила на них клейма и решала, кому жить, а кому подохнуть на арене ради её развлечения.

Взгляды вокруг изменились. Я увидела в них старую ненависть рабов к госпоже. Арис знал, куда бить. Не просто по мне — по моему имени, моей крови, всему, чем я была.

— Вчера Ванитас нарядил её в белое и поставил на кожу свой паразитический знак, — продолжил он. — Назвал насилие обрядом, будто слова способны отменить её настоящий брак. Сегодня этот ублюдок бежал живым, бросив отмеченную им пленницу моим воинам.

— Ты видел ткань и золото, но не видел выбора! — Я рванулась к нему, и цепь остановила меня так резко, что ошейник вспорол кожу. По шее потекла кровь. — Не смей называть его клеймо моей клятвой.

Арис даже не посмотрел.

— Принцессы Лиат больше нет.

Эти слова вошли под рёбра медленнее клинка.

— Есть пленница, взятая по праву победителя. Есть женщина моего врага. Есть моя собственность.

Он всё-таки повернулся и протянул руку. Не помогая. Приказывая приблизиться. Я осталась на месте. Арис взялся за поводок и медленно намотал его на ладонь, заставляя меня шаг за шагом подойти. С каждым движением цепи мир вокруг расплывался всё сильнее. Я чувствовала кровь на шее, слышала собственное дыхание и видела только его лицо — прекрасное лицо мужчины, который когда-то стоял передо мной на коленях, а теперь решил поставить на колени меня.

— Назови меня хозяином, — тихо приказал он.

— Сдохни.

— Обязательно. Когда закончу с тобой.

— Тогда тебе придётся жить вечно.

На мгновение в его глазах вспыхнуло прежнее. Мой Арис. Мой инкуб. Мужчина, который любил моё сопротивление больше чужой покорности. Но тень исчезла раньше, чем я успела понять, действительно ли увидела её. Он надавил ладонью мне на плечо. Я напряглась всем телом. Колени задрожали, но не согнулись.

Арис усилил давление. Его пальцы впились в кости, выворачивая сустав. Боль поползла по руке, пронзила лопатку, раскалённым крюком зацепилась за позвоночник. Я закусила губу. Он давил сильнее. Перед глазами темнело, тело ломало, но я продолжала стоять.

— Ты можешь сломать мне ноги, — прошептала я. — Тогда тебе придётся таскать свою рабыню на руках. Представляешь, как романтично?

Желваки задвигались на его скулах.

— Всё ещё думаешь, что я не способен тебя сломать?

— Я думаю, что ты уже пытался. И поэтому злишься: я стою перед тобой, а не лежу в могиле.

Он резко отпустил. Я пошатнулась, но удержалась. Тишина вокруг стала страшнее криков. Арис наклонился к моему уху. Его дыхание обожгло кожу возле ошейника.

— Я не собираюсь тебя убивать, Кареглазая. Смерть — это свобода. А ты больше никогда не будешь свободной.

— Тогда следи за своей спиной.

— Зачем? — Его губы едва коснулись моего виска, и от этого почти нежного прикосновения по телу прошла дрожь. — Ты всегда предпочитала вонзать нож, глядя мне в глаза.

Он сел в кресло и коротким движением поводка заставил меня опуститься возле его ног. Я упала на ладони, содрав кожу о шероховатые доски. Толпа смотрела. Арис положил тяжёлую ладонь мне на затылок, удерживая внизу.

Слёзы потекли сами. Горячие, ненавистные, бессильные. Я смотрела на его сапоги и чувствовала, как внутри меня умирает принцесса. Не сразу — она была слишком упрямой. Захлёбывалась кровью, цеплялась ногтями за рёбра, пыталась подняться, но Арис медленно, с наслаждением давил ей на шею. Пусть. Пусть убивает титул, гордость, имя. Пусть думает, что получил всё. Он не знал, что под моим сердцем билось другое. Маленькое. Яростное. Его.

Я закрыла глаза и беззвучно пообещала ребёнку, которого уже однажды попытался уничтожить весь этот проклятый мир: «Я выдержу. Позволю твоему отцу водить меня на цепи, кормить с руки, резать на части. А потом убью его, если он хотя бы посмотрит на тебя так, как сейчас смотрит на меня».

Ладонь Ариса всё ещё лежала на моём затылке. Большой палец медленно, почти рассеянно гладил волосы — так знакомо, что меня затрясло сильнее. Он наклонился, и его тихий голос услышала только я:

— Добро пожаловать домой, жена, которую я сам превратил в пленницу.

Я подняла залитое слезами лицо и улыбнулась ему разбитыми губами.

— Спасибо, хозяин. Надеюсь, твой дом хорошо горит.

Глава 2

Её слова остались во рту вкусом дыма. Дом уже горел — не крепость, не шатры и не знамёна, а то единственное место внутри, которое я однажды по глупости назвал её именем; хуже всего было знать, что огонь поднёс я сам.

Даже стоя на коленях, с кровью на шее и слезами на лице, она умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Не глазами — гордостью, которую я пока не выломал из её позвоночника. В этом была вся Лиат: можно содрать с неё кожу, разложить мясо по кускам, вырвать сердце и бросить под ноги, но последний его удар всё равно прозвучит как оскорбление палачу.

Мои воины ждали, что я накажу её за дерзость. Я чувствовал их ожидание так же отчётливо, как тонкую дрожь под своей ладонью. Пальцы всё ещё лежали на её затылке, утопая в тяжёлых чёрных волосах, и большой палец двигался сам — гладил шелковистую прядь, словно ничего не произошло, словно мы снова были возле искусственного моря и моя Кареглазая сидела у моих ног не потому, что я приковал её, а потому, что сама выбрала это место.

Я резко сжал волосы в кулак. Лиат вскинула лицо. На длинных ресницах ещё висели слёзы, придавая карим глазам влажный блеск. Даже униженная, разбитая, перепачканная кровью и грязью, она была красивее любой женщины, которую я видел. Её красота не просила любоваться — она нападала, вонзала когти под рёбра и выгрызала там место для себя. Когда-то я позволил. Теперь внутри осталась рана, и каждый взгляд на неё раздирал корку.

— Мой дом уже горит, — наклонившись, прошептал я. — Ты подожгла его, когда позволила другому поставить на тебе знак, а меня даже не сочла достойным правды.

Улыбка на разбитых губах дрогнула. Едва заметно, на ничтожную долю мгновения, но я увидел. Вот она — боль. Такая же, как моя, только Лиат прятала её под ядом, потому что иначе захлебнулась бы.

— Значит, мне осталось дождаться, когда ты сдохнешь в огне.

— Не дождёшься. Я заберу тебя с собой.

Я отпустил её волосы и поднялся, потому что оставаться рядом было опаснее любого боя: запах Лиат уже вошёл в кровь, ярость превращалась в голод, мне хотелось слизать слёзы с её щёк, впиться в истерзанный рот и целовать, пока он снова не назовёт меня своим. Потом взгляд падал на след от золотого ободка, и я вспоминал не «жену Ванитаса», которой она никогда не была, а то, что она решила платить собой, не доверив мне даже права знать цену. Это возвращало рассудок. И желание убивать — прежде всего в себе того раба, который всё ещё ждал её выбора.

Я отстегнул цепь от кольца возле кресла. Лиат напряглась, решив, что представление закончено. Наивная. Это было только приветствие.

— Вставай.

Она опёрлась ладонью о помост, оставив на чёрных досках кровавый отпечаток, и попыталась подняться, но ноги не удержали. Я успел подхватить её за плечи раньше, чем лицо ударилось о дерево; ненависть велела отпустить, память арены шептала, что никто когда-то не протянул руки мне, однако повреждённые рёбра под моей ладонью напомнили: если я повторю своих хозяев до последнего движения, победа будет принадлежать им. Лиат поднялась. Медленно, стиснув зубы, распрямилась и посмотрела на меня так, словно победила.

Проклятая женщина. Она действительно победила — одним тем, что не попросила. Я спустился с помоста медленнее, чем собирался. Цепь всё ещё тянулась между нами, но Лиат не могла идти сама, и Рамгар по моему знаку подставил ей плечо. Лагерь видел новую расстановку сил и без дешёвого зрелища: дочь Аша находилась в моих руках, а я пока не решил, стану ли её тюремщиком или тем, кто вытащит из неё яд.

— Куда ты меня тащишь?

— Знакомлю с домом. Ты ведь пожелала ему сгореть. Невежливо проклинать место, которое даже не осмотрела.