Любовь на лезвии 2. Цунами

ЛЮБОВЬ НА ОСТРИЕ 2

ЦУНАМИ

УЛЬЯНА СОБОЛЕВА

Роман

Глава 1

Я целовал жену, когда в моей голове завыла тревога.

Не зазвенела, не отозвалась коротким служебным импульсом, к которому за пять лет привыкаешь настолько, что продолжаешь застёгивать рубашку, отдавая приказы между пуговицами. Она именно завыла — протяжно, надрывно, будто где-то в недрах Нейтралитета огромному зверю вспороли брюхо и теперь он, захлёбываясь собственной кровью, пытался предупредить меня перед смертью.

Марианна ещё держала меня за затылок. Её тонкие пальцы запутались в моих волосах, губы оставались приоткрытыми после поцелуя, а в сиреневых глазах медленно гасло то тёплое, хрупкое выражение, ради которого я готов был вырезать сердце из любого мира и принести ей на ладони. Она почувствовала, как я окаменел. Конечно, почувствовала. Между нами давно не осталось ни одной боли, которую можно было бы спрятать под кожей.

— Что случилось? — Голос тихий, ещё сонный, и от него меня ломает вдоль позвоночника предчувствием такой силы, что на мгновение темнеет в глазах. Всего несколько секунд назад я смотрел на растрёпанные тёмные волосы, рассыпанные по белой подушке чернильными волнами, на знакомое до помешательства лицо и думал, что обязательно вернусь к ней до наступления ночи. Теперь же внутри разрастался холод. Он выползал из-под рёбер, обвивал сердце скользкими пальцами и медленно сжимал, проверяя, сколько ещё выдержит плоть прежде, чем лопнет.

— Дежурный сигнал, малыш. Ничего серьёзного. — Я солгал легко. Слишком легко для мужчины, который обещал больше никогда ей не лгать. Даже усмехнулся, наклонился и ещё раз коснулся её губ своими, будто мог этим коротким поцелуем запечатать собственную ложь у неё во рту.

Марианна не ответила. Просто смотрела. Так, как умела только она: не в глаза — глубже, туда, где я сам предпочитал не бывать без крайней необходимости. Потом медленно разжала пальцы на моём затылке.

— У тебя снова побелели глаза, Ник. — Я отвернулся к креслу, на спинке которого висела рубашка. Белая. Какая издевательская насмешка. В нашем доме вообще оказалось слишком много белого для семейства, которое всю свою вечность отмывало руки от крови и каждый раз обнаруживало, что она уже въелась под ногти, в линии ладоней, в саму память кожи.

— Они у меня периодически белеют. Ты сама говорила, что тебе нравится.

— Когда ты смотришь на меня, — поправила она, приподнимаясь на локтях. — А сейчас ты смотришь так, будто уже выбираешь, кого будешь убивать.

Я натянул рубашку, чувствуя её взгляд между лопаток. Хотел пошутить. Сказать, что ещё не решил, а потому убью всех, чтобы не ошибиться. Она бы не засмеялась. В последние годы Марианна вообще редко смеялась моим шуткам о смерти. Наверное, потому что слишком часто видела, как они перестают быть шутками.

Новый импульс ударил в виски, и я стиснул зубы. На этот раз не общий. Личный.

«Папа, приезжай домой. Прямо сейчас».

Ками.

Моя девочка никогда не звала меня таким голосом. Даже когда была ребёнком и просыпалась после кошмаров, даже когда пряталась в моём кабинете от собственной силы, не понимая, почему слышит чужие страхи громче человеческих слов. Сейчас её голос дрожал, срывался на беззвучный крик, и каждый этот надлом входил в меня под рёбра затупленным лезвием.

Я замер у кровати. Марианна мгновенно выпрямилась.

— Кто?

— Никто. — «Что случилось, принцесса?»

Я спросил мысленно, продолжая смотреть на жену. Как будто, если не отведу от неё взгляда, ничего страшного не произойдёт. Как будто сиреневые глаза смогут удержать потолок над нашей семьёй, когда он начнёт рушиться бетонными плитами, перемалывая кости всем, кто окажется внизу.

Несколько секунд Ками не отвечала. Я слышал только её дыхание — частое, судорожное. Затем всхлип. Она попыталась проглотить его, но я уже услышал, и от этого жалкого звука меня перекосило изнутри.

«Папа… Ярик пропал».

Сердце остановилось. Не образно, не в какой-то слезливой метафоре, которой смертные описывают испуг. Оно действительно замерло, будто кто-то просунул руку сквозь грудину и сжал его в кулаке. Один удар не произошёл. Второй. На третьем грудную клетку разорвало такой болью, что пришлось упереться ладонью в спинку кресла.

— Ник? — Марианна уже вставала.

Я поднял руку, запрещая ей приближаться. Она застыла, и мелькнувшая в её глазах обида прошила меня насквозь, но сейчас я не мог позволить ей коснуться. Не мог рисковать тем, что она прочтёт ответ в моей коже прежде, чем я сам пойму, что происходит.

«Как пропал?»

«Не знаю. Его нигде нет. Телефон недоступен. Охрана не видела, как он уходил. Зорич поднял всех, мы ищем уже больше двух часов. Папа…»

Она снова заплакала. Моя взрослая, упрямая девочка, которая могла улыбаться, стоя по колено в чужих внутренностях, сейчас плакала так беспомощно, что у меня заломило кости. Хотелось содрать с себя кожу, лишь бы перестать чувствовать эту боль, но она уже поселилась в каждой клетке и жадно разрасталась, высасывая воздух из лёгких.

«Я иду».

— Мне нужно в Нейтралитет, — сказал я вслух.

Марианна подошла, несмотря на запрещающий жест, и стиснула моё запястье.

— Ты разговаривал с Ками. — Не вопрос. Приговор.

— Она волнуется из-за одного своего дела.

— И поэтому ты выглядишь так, будто тебе снова принесли тела наших детей? — Я дёрнулся. Всего одно движение, но она почувствовала. Конечно, почувствовала, проклятая маленькая ведьма. Её пальцы сжались сильнее, а лицо побелело до серого оттенка.

— Кто из них?

— Никто, — отрезал я слишком резко. — Все живы.

Это было правдой. Я цеплялся за неё, как утопленник за проволоку, раздирая ладони и всё равно стискивая до мяса. Все живы. Пока мне не сообщили обратного, все мои дети живы.

Я притянул жену к себе, впился губами в её висок и вдохнул родной запах так глубоко, словно набивал им лёгкие перед погружением в бездну.

— Останься здесь. Я скоро вернусь.

— Не смей закрывать меня в неведении, Николас. — Её голос стал холоднее, и под этой изморозью уже ворочался страх. Я знал: ещё немного, и Марианна разорвёт нашу связь силой, войдёт в моё сознание, даже если ей придётся выдрать оттуда правду вместе с кусками мозга.

— Один час, малыш. Дай мне один час, чтобы разобраться. Потом я сам всё расскажу. — Она молчала. Я поцеловал её ещё раз и переместился прежде, чем услышал бы отказ.

В пункте дежурных Нейтралитета пахло озоном, металлом и страхом. Последний запах был особенно насыщенным — терпким, почти сладким. Солдаты почувствовали появление Главы раньше, чем я обрёл форму, и вытянулись вдоль стен, стараясь не смотреть мне в лицо. Правильно. Я и сам не хотел бы сейчас видеть собственное лицо.

— Докладывайте. — Слово прозвучало негромко, но один из молодых нейтралов вздрогнул так, будто я заорал ему в ухо.

— Глава, около двух часов назад пропал сигнал метки Ярослава Мокану. Последняя фиксация — семейное поместье. Периметр не нарушен, охрана ничего не видела. Камеры…

Он запнулся.

— Что камеры?

— Запись за семь минут отсутствует. — Воздух в помещении начал замерзать. Я видел, как на металлической кромке стола выступает тонкий белый иней, как у дежурного синеют губы и дрожат ресницы. Семь минут. Кому-то хватило семи минут, чтобы войти в мой дом, взять моего сына и исчезнуть, оставив лучших солдат Нейтралитета стоять вокруг поместья декоративными изваяниями.

— Назови мне имена тех, кто дежурил.

— Глава…

— Имена. — Он перечислил. Пятеро. Я запомнил каждого. Где-то внутри уже раскладывал инструменты на столе и представлял, как буду снимать с них кожу узкими полосами, не позволяя потерять сознание. Не потому, что считал их виновными. Потому что они не увидели. Не услышали. Не умерли, в конце концов, прежде чем позволили кому-то забрать моего мальчика.

— Закрыть все переходы. Поднять пограничные посты. Ни одно существо не пересекает границы без проверки сознания. Если будет сопротивляться — отделите голову от тела и проверьте обе части.

— Есть.

— Глава… — другой дежурный сделал шаг вперёд, сжимая в пальцах планшет. — У нас ещё одно исчезновение.

Я медленно повернул к нему голову.

— Кто?

— Агент Медуза. Несколько часов назад она должна была прибыть на тренировку, но не появилась. Сигнал метки пропал почти одновременно с меткой вашего сына. — Медуза.

Имя ударило в висок. Перед глазами возникло кукольное лицо Ами, её серебряные волосы, тёмно-синие глаза, в которых всегда жила насмешка над всем миром. Потом — взгляд Сэма, когда он смотрел на неё, забывая на несколько драгоценных мгновений изображать мертвеца. Я видел это. Видел и молчал, потому что впервые за долгие годы мой сын начал улыбаться не так, будто оскаливался перед тем, как перегрызть кому-то горло.

Теперь эта дрянь исчезла вместе с Ярославом.

— Совпадение? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Дежурный побледнел ещё сильнее.

— Нет, Глава. — Он протянул мне фотографию. Не планшет — именно фотографию, распечатанную на обычной бумаге. Кто-то хотел, чтобы я держал её в руках. Чтобы почувствовал шероховатую поверхность пальцами и не смог стереть изображение одним движением по экрану.

Чёрно-белый снимок. Улица смертного города, размытые силуэты прохожих. Амира Шай в длинном светлом пальто, волосы спрятаны под капюшоном. Одной рукой она сжимала запястье Ярослава и тащила его за собой. Мой мальчик едва поспевал, повернув голову назад. Его лицо получилось нечётким, но я всё равно увидел страх.

Бумага смялась в моих пальцах.

Что-то тёплое брызнуло мне на лицо. Я не сразу понял, что дежурный, стоявший ближе остальных, рухнул на колени. Из его носа и ушей текла кровь, глаза налились ею до черноты. Моя энергия вдавливала его в каменный пол, ломая рёбра одно за другим. Сухой хруст почему-то действовал успокаивающе. Как счёт. Первое ребро. Второе. Третье.

— Ник… — Зорич произнёс моё имя очень тихо, но я услышал. Обернулся и увидел, что ищейка стоит у входа, закрывая собой остальных.

— Отпусти его. Он ничего не знает.

— Именно поэтому он мне больше не нужен. — Дежурный захрипел, выплёвывая на пол розовую пену. Его грудь уже провалилась внутрь с одной стороны. Ещё немного, и обломок кости войдёт в сердце.

— Он нужен Нейтралитету, — твёрдо сказал Зорич. — А тебе нужен сын. Не труп солдата под ногами.

Я посмотрел на распростёртого мужчину. Совсем молодой. Возможно, у него тоже были родители, которые сейчас не знали, что их ребёнок корчится на полу под сапогами собственного Главы. От этой мысли меня не проняло жалостью. Только бешенством: они хотя бы знали, где он.

Я убрал энергию. Нейтрал обмяк, захлёбываясь стоном. К нему бросились двое, но я поднял ладонь.

— Пусть лежит. Боль полезна для памяти. Возможно, в следующий раз он вспомнит о пропавшем агенте раньше, чем тот выведет моего ребёнка из дома.

— Глава, — Зорич осторожно приблизился, — на фотографии Ярослав идёт сам.

Я снова расправил смятый лист. Разгладил большим пальцем лицо сына. Идёт сам? Ами так сильно стискивала его запястье, что даже на чёрно-белом снимке я видел тёмные следы её пальцев.

— Ты хочешь сказать, что мой сын добровольно решил прогуляться с предательницей?

— Я хочу сказать, что на нём нет следов борьбы.

— А на охране нет следов нападения. Может, они тоже добровольно решили ослепнуть на семь минут? — Зорич стиснул челюсти. Он что-то скрывал. Не факт — ощущение, неприятно скользнувшее по затылку.

— Где Сэм?

— Уже здесь, — ответил за него голос от двери.

Я не обернулся сразу. Не хотел видеть лицо сына в момент, когда покажу ему фотографию. Какая ирония. Я, заставивший его смотреть, как умирают родители, вдруг испугался ещё одной картинки в его памяти.

Шторм прошёл через зал, и солдаты расступились перед ним. Высокий, широкоплечий, затянутый в чёрную форму, с беспорядочно вьющимися чёрными волосами, моими проклятыми скулами, моим ртом и той нечеловеческой красотой Мокану, которая выглядела почти непристойной на существе, созданном убивать. Только глаза полностью чёрные — две дыры, которые он собственноручно выжег в своём лице, лишь бы уничтожить последнее очевидное сходство со мной. Мой сын выглядел так, будто его уже похоронили, но забыли объяснить телу, что пора лечь в могилу.

Он остановился напротив.

— Что с Яром? — Ни приветствия. Ни обращения по званию. И голос спокойный настолько, что у меня пересохло во рту. Я знал эту степень спокойствия. За ней всегда лежало мясо.

Молча протянул фотографию.

Сэм посмотрел. Не вздрогнул. Не изменился в лице. Только пальцы стиснули край листа, и бумага разрезала кожу. Кровь тонкой линией стекла по его ладони.

— Где это снято?

— Пока устанавливаем.

— Кто передал снимок?

— Анонимный источник.

— Значит, нас заставили его увидеть. — Умница. Даже сейчас думает. Даже когда кровь уже капает на пол, а в черноте глаз начинает закручиваться шторм, способный вырвать из земли целые города.

— Она забрала его, — сказал я, внимательно следя за реакцией.

— Я вижу.

— Ты поручился за неё. — Вот теперь попал. Не громкостью, не обвинением — спокойным напоминанием. Сэм медленно поднял голову, и меня будто полоснули по горлу ледяной проволокой. В его взгляде не было растерянности обманутого любовника. Только унижение. Грязное, едкое, разъедающее изнутри. Я заставил его отвечать за женщину, которой он позволил приблизиться, и сделал это перед солдатами.

— Остальные вон, — приказал он.

Никто не пошевелился. Тогда Сэм усмехнулся, не сводя с меня глаз.

— Ах да. Я забыл, чьи они собаки.

— Вон, — повторил я.

Зал опустел мгновенно. Зорич вышел последним, унося с собой раненого дежурного. Мы остались вдвоём среди запаха крови и инея.

— Скажи, — начал Сэм, разглаживая фотографию ладонью, — ты наслаждаешься?

— Чем именно?

— Тем, что оказался прав. Ты ведь ждал. Следил за ней, копался в каждом взгляде и надеялся, что маленькая шлюха однажды покажет клыки, чтобы ткнуть меня в них мордой.

— Если бы я надеялся, она не прожила бы в Нейтралитете и часа.

— Но ты не доверял ей.

— Я не доверяю никому рядом с моими детьми.

— Кроме себя, конечно. — Удар пришёл точно под рёбра. Я медленно улыбнулся, хотя внутри что-то рванулось, оставляя кровоточащую борозду.

— Даже себе, Шторм. Особенно себе. — Он опустил взгляд на снимок. На секунду мне показалось, что губы сына дрогнули. Не от слёз — Сэм давно запретил себе плакать. Но боль всё равно нашла выход: натянула сухожилия на его шее, впилась когтями в скулы, заставила челюсти сжаться до скрипа.

— Она бы не тронула Яра.

— Уже тронула.

— Не причинила бы ему вреда.

— На основании чего ты это решил? Того, как охотно она раздвигала перед тобой ноги? — Он оказался рядом раньше, чем я договорил. Кулак врезался мне в лицо, голова дёрнулась, во рту стало солоно. Я медленно повернулся обратно и слизнул кровь с разбитой губы.

— Полегчало?

— Нет.

— Тогда ударь ещё.

— Не провоцируй меня.

— Я пытаюсь заставить тебя думать. Есть мой сын. Есть женщина, которая вывела его из охраняемого дома, воспользовавшись твоим кодом. Всё остальное сейчас не имеет значения.

— Он и мой брат.

— Тогда веди себя как брат, а не брошенный самец. — Чернота залила белки его глаз окончательно. Воздух вокруг нас завибрировал, по стенам поползли трещины. Сэм ненавидел меня сейчас почти чисто, без примеси той любви, которую я всё ещё ощущал в нём иногда. И это было хорошо. Ненависть удержит его на ногах. Ненависть заставит искать. Позже она же сожрёт его живьём, если Ами действительно предала.

— Я найду их, — произнёс он.

— Мы найдём.

— Нет. Я.

— Это приказ Главы.

— А это мой брат и моя женщина. — Первый раз. Впервые он назвал её своей не мысленно, не движением, не тем взглядом, который я ловил украдкой. Вслух. Здесь, передо мной, с фотографией её предательства в окровавленной руке.

— Если она твоя, — тихо спросил я, — почему ушла от тебя?

Жестоко. Намеренно. Я увидел, как слово входит в него и проворачивается внутри, кромсая всё, чего касается. Увидел — и ненависть к самому себе привычно расползлась по венам. Но отступать было поздно. Мы не умели иначе. Ни я, ни он. Мы ласкали только тех, кого боялись сломать, а друг друга били точно в незажившее мясо, проверяя, кто первым закричит.

Сэм подошёл почти вплотную. В чёрных глазах медленно разгоралось нечто такое, от чего даже мне захотелось отступить.

— Отдай приказ взять её живой, Морт.

— Уже отдал.

— Отмени.

— Нет.

— Почему? Хочешь лично спросить, как ей понравилось унижать твоего сына?

— Я хочу узнать, зачем ей понадобился Ярослав.

— А после? — Я посмотрел на фотографию. На маленькую ладонь сына, исчезнувшую в пальцах Ами.

— После она ответит за каждую секунду страха твоего брата. — Сэм усмехнулся, но в этой усмешке не осталось ничего человеческого. Только скрежет льда по обнажённым костям.

— Возьмите её живой, — повторил он мой приказ, словно пробовал слова на вкус. — Хорошо. Пусть будет живой.

Он развернулся к выходу.

— Сэм. — Остановился, не оборачиваясь.

— Не смей убивать её до того, как мы узнаем правду. — Несколько секунд он молчал. Потом медленно повернул голову, и я увидел профиль своего мальчика — слишком похожий на мой, слишком красивый для того чудовища, которое уже просыпалось под его кожей.

— Если с Яром что-то случилось, — произнёс Сэм удивительно спокойно, — живой она не вернётся.

И исчез.

Я остался один, глядя на капли его крови на каменном полу. Они лежали рядом с кровью дежурного и казались совершенно одинаковыми.

Кровь всегда выглядит одинаково, от кого бы ни осталась — от чужого солдата, родного сына или женщины, которую он любит.

Разница начинается только тогда, когда приходится выбирать, чью остановить первой.

Глава 2

Я поняла, что брата нет, когда услышала тишину.

Не обычную — не ту сонную, вязкую тишину большого дома, где каждый звук поглощается дорогими коврами, тяжёлыми портьерами и вековыми стенами. Эта была другой. Мёртвой. Она лежала в коридоре возле комнаты Яра, как выпотрошенное тело, из которого кто-то аккуратно вынул все внутренности, вылизал кровь с пола и оставил только пустую оболочку, чтобы мы не сразу догадались, что произошло.

Я остановилась у двери, всё ещё держа в руках чашку с остывшим какао. На поверхности плавала белая плёнка, к краю прилип крошечный зефирный скорпион — Ярик любил выстраивать их в ряд и первым съедать самого кривого, потому что «уродцы не должны мучиться дольше остальных». Я раньше смеялась. Сейчас от воспоминания меня вывернуло вдоль позвоночника ледяной судорогой, и пальцы разжались сами.

Чашка упала. Фарфор разлетелся по полу белыми осколками, коричневая жидкость брызнула на мои босые ступни, но я ничего не почувствовала. Только тишину. Она набилась мне в рот, в уши, под кожу и раздувалась внутри, пока не стало нечем дышать.

— Яр? — Никто не ответил.

Я толкнула дверь.

Комната выглядела так, будто брат вышел всего на минуту. На кровати лежала раскрытая книга о скорпионах, поверх страниц — увеличительное стекло. Один носок валялся под креслом, второй висел на спинке. Голубой хрустальный меч аккуратно стоял возле зеркала, хотя Яр никогда не убирал его добровольно, и мы с мамой по очереди грозились выбросить оружие из окна, если однажды кто-то из нас напорется на него ночью.

На письменном столе мигал телефон.

Я подошла на негнущихся ногах и коснулась экрана. Семнадцать пропущенных от меня. Пять от мамы. Два от Зорича, которого я позвала после первых десяти минут поисков. Ярик никогда не уходил без телефона. Он мог забыть куртку зимой, обувь, собственную голову, если бы она не была прикреплена к шее, но не телефон — там находилась игра, в которой он выращивал колонию императорских скорпионов и относился к этим цифровым тварям серьёзнее, чем отец к половине Нейтралитета.

— Яр, — повторила я уже громче, будто он мог спрятаться под кроватью и сейчас выскочить, довольный своим идиотским розыгрышем. — Выходи. Я не буду ругаться.

Молчание.

Меня начало трясти. Мелко, изнутри, словно кости вдруг покрылись инеем и теперь стучали друг о друга, пытаясь согреться. Я опустилась на колени и заглянула под кровать. Пусто. Распахнула шкаф. Сдёрнула одежду с вешалок, перебирая её руками, как безумная, хотя прекрасно понимала, что мальчик не мог спрятаться между своими рубашками и куртками. Проверила ванную. Балкон. Даже сундук с игрушками, в который он не помещался уже несколько лет.

Только потом увидела зеркало.

Оно было чистым. Слишком чистым. Ни единого отпечатка, хотя Яр постоянно прижимался к нему ладонями и носом, разглядывая собственные глаза, когда они меняли оттенок. На полу перед зеркалом лежала одна маленькая чёрная чешуйка. Я подняла её двумя пальцами и поняла, что это засохший кусочек крови.

Воспоминание ударило так резко, что меня отбросило назад.

Я снова увидела Яра с мечом. Его тонкую фигуру перед зеркалом, слишком прямую спину, склонённую голову. Услышала собственный срывающийся голос: «Он разговаривает, Сэм». И ответ брата — спокойный, снисходительный, почти ласковый: «Он ребёнок. Просто играет».

Я позволила ему убедить себя.

Не потому, что поверила. Потому что хотела поверить. Потому что рядом стоял мой старший брат, сильный, всезнающий, способный заглянуть в будущее и чужую голову, и мне до жалкого, постыдного всхлипа захотелось переложить свой страх ему в руки. На, Сэм, подержи. Скажи, что он ненастоящий. Скажи, что я устала, что мне померещилось, что в нашем доме нет ничего страшнее воспоминаний о том, как родители уничтожали друг друга.

Он сказал.

А я с благодарностью позволила ему ошибиться.

Меня согнуло пополам. Лоб ударился о край кровати, и боль вспыхнула перед глазами белым светом, но этого оказалось недостаточно. Я ударилась ещё раз. Сильнее. Ещё. Пока кожа не лопнула и по переносице не потекло горячее.

— Это я, — прошептала я, размазывая кровь по лицу. — Я видела. Я знала… я знала, чёрт меня раздери.

Дверь распахнулась. Зорич возник рядом, перехватил меня за плечи и оттащил от кровати прежде, чем я успела снова разбить голову.

— Прекрати.

— Пусти меня! — Я рванулась, но он стиснул сильнее. Его неподвижное лицо казалось вырезанным из серого камня, и только глаза выдавали, что внутри ищейки тоже что-то рушится.

— Камилла, прекрати.

— Я видела! — закричала ему в лицо, захлёбываясь воздухом и слезами. — Я говорила Сэму, что Яр с кем-то разговаривает! Я привела его сюда! Показала! А потом позволила убедить себя, что сошла с ума!

— Где зеркало?

— Что? — Зорич резко обернулся.

Стена напротив была пустой.

Я застыла. Только что зеркало находилось там. Я видела его. Видела засохшую кровь на полу, видела меч рядом. Теперь остался один меч, прислонённый к голой стене, и бледный прямоугольник на обоях, будто зеркало сняли несколько часов назад.

— Оно было здесь, — прошептала я.

Ищейка медленно отпустил мои плечи.

— Какое зеркало?

— Его зеркало. Огромное, в чёрной раме. Оно всегда стояло здесь.

— Я бы знал.

— Что именно ты бы знал?

— Что в комнате сына Главы находится предмет, которого нет ни в одной описи. — Меня затошнило. Я оглянулась на стену, и на мгновение показалось, что бледный прямоугольник дрогнул, будто поверхность воды под ветром.

— Позови отца.

— Уже.

— Нет, — я схватила Зорича за форму, притянула к себе. — Не Главу. Позови папу. Слышишь? Мне нужен мой папа.

Собственные слова разодрали горло изнутри. Я давно не произносила их с такой беспомощной уверенностью, будто достаточно позвать — и отец обязательно явится, огромный, красивый, страшный, с ледяным бешенством в побелевших глазах, а весь мир торопливо вернёт ему украденное, лишь бы не оказаться под его сапогами. В детстве это казалось непреложным законом: папа может всё. Убить чудовище. Поднять мёртвого. Остановить кровь одним прикосновением. Только потом я узнала, что иногда чудовищем становился он сам, мёртвым оказывался тот, кого уже не воскресить, а кровь текла именно из ран, оставленных его руками. Но сейчас мне снова хотелось быть маленькой и глупой. Хотелось верить в отца так же слепо, как когда-то верил Сэм, пока эта вера не вспорола ему живот и не вывалила внутренности прямо под ноги.

Если папа не вернёт Яра, значит, законов больше нет. Никаких. Останется лишь Ад, в котором наша семья снова будет искать друг друга среди обугленных тел.