Развод. Суррогатная

РАЗВОД. СУРРОГАТНАЯ ДЛЯ БЫВШЕГО МУЖА

Марина северная

Аннотация:

Дочери с аутизмом нужны дорогие реабилитационные программы. У матери-одиночки Анны нет денег даже на хлеб. 50 000 долларов за суррогатное материнство — единственный шанс спасти ребенка. Но заказчики оказываются шокирующими: ее бывший муж и подруга, которая разрушила их брак пять лет назад. Условие жестокое — зачатие только естественным путем

Глава 1

Анна

Ключ в замке поворачивается с тем же скрипом, что и моя душа — надломленно, через боль, через силу. Двадцать два часа на ногах. Двадцать два часа в чужих домах, где я мою полы, которые стоят дороже моей годовой зарплаты. Двадцать два часа, пока моя дочь сидит одна в этой душной коммуналке, выстраивая кубики в идеальные ряды и не произнося ни звука.

София.

Мое сердце сжимается в комок, когда я вижу ее в углу гостиной. Маленькая, хрупкая, погруженная в свой особый мир. Шесть лет — и она до сих пор не сказала мне "мама". Не обняла по собственному желанию. Не посмотрела в глаза дольше секунды.

Но она моя. Единственная. Самая дорогая на этой проклятой земле.

— Софочка, — шепчу я, приседая рядом. Она не поднимает головы, продолжает выстраивать красные кубики к красным, синие к синим. В ее мире есть порядок, которого нет в моем. — Мама пришла.

Знаете, иногда я думаю, что материнство — это медленная смерть. Ты умираешь по кусочкам каждый день, отдавая себя частями, и в конце концов понимаешь, что от тебя ничего не осталось. Только пустая оболочка, которая дышит ради кого-то другого.

И я бы согласилась умереть хоть сейчас, если бы знала, что София будет в порядке.

Дрожащими руками достаю из сумки конверт с зарплатой. Пересчитываю купюры в третий раз за сегодня, молясь, чтобы математика вдруг изменилась в мою пользу. Пятнадцать тысяч рублей. Минус восемь за коммуналку, минус три за еду, минус...

Боже, минус десять тысяч за логопеда.

Я уже в минусе еще до того, как начала считать.

Стол завален счетами и выписками, как надгробиями всех моих несбывшихся надежд. АВА-терапия — двадцать тысяч в месяц. Сенсорная интеграция — пятнадцать тысяч. Дефектолог — двенадцать. Невролог — семь. И это только начало списка, который тянется до самого ада.

Врачи говорят красивые слова: "ранняя интенсивная терапия", "максимальные шансы на социализацию", "при правильном подходе ваша дочь сможет...". А потом называют цифры, от которых у меня темнеет в глазах и ломается что-то внутри, между ребрами.

Сто пятьдесят тысяч рублей в месяц. Чтобы дать моей девочке шанс на нормальную жизнь.

Сто пятьдесят тысяч. А у меня пятнадцать.

Меня выворачивает от этой несправедливости, мурашки пробегают по спине, словно тысячи игл. Почему деньги решают, кому жить нормально, а кому задыхаться в тисках нищеты? Почему любовь матери ничего не стоит в этом мире, где все измеряется цифрами на банковских счетах?

— Анечка, ты дома? — голос соседки Галины Петровны проникает через тонкую стенку, как гвоздь в череп.

Я закрываю глаза. Знаю, зачем она пришла. За квартплатой. За те деньги, которых у меня нет и не будет.

— Аня, открывай, видела свет в окне, — настаивает Галина Петровна, барабаня в дверь. — Поговорить надо.

Дверь скрипит, открываясь. Галина Петровна — женщина лет шестидесяти, с лицом, покрытым сетью морщин, как картой всех пережитых бед. Она смотрит на меня с тем выражением, с каким смотрят на безнадежно больных.

— Аня, милая, — начинает она, и в ее голосе слышится фальшивая жалость, — я понимаю, как тебе тяжело, но квартплата...

— Знаю, — обрываю я. Горло пересыхает, как в пустыне. — Еще неделю дайте. Найду деньги.

— Неделю? — Галина Петровна качает головой. — Аня, ты должна уже за три месяца. Управляющая компания грозит выселением. Я же не могу...

— Найду, — повторяю я, и мой голос звучит как хрип умирающего. — Клянусь, найду.

Она уходит, оставляя за собой тяжелый запах старости и безнадежности. А я сажусь на пол рядом с Софией и чувствую, как по щекам катятся слезы.

Представьте, каково это — смотреть на свое единственное сокровище и понимать, что ты не можешь дать ему самого необходимого. Что твоя любовь бессильна против жестокой арифметики этого мира.

София вдруг поднимает голову и смотрит на меня. Всего секунду, но в ее глазах я вижу что-то такое, от чего сердце разрывается на части. Понимание? Сочувствие? Или просто отражение моего отчаяния?

Я протягиваю руку, чтобы погладить ее по головке, но она отстраняется. Не грубо, не со злостью — просто уходит в себя, как всегда. И это убивает меня сильнее любой боли.

Телефон пищит, сообщение. Лена, моя коллега по ночной уборке.

"Ань, как дела? Слушай, есть одна тема. Можешь быстро заработать. Серьезные деньги. Позвони, когда освободишься."

Серьезные деньги. В нашем мире это обычно означает что-то незаконное, опасное или унизительное. Но когда ты на дне, а твой ребенок тонет вместе с тобой, мораль становится роскошью, которую ты не можешь себе позволить.

Набираю Ленин номер дрожащими пальцами.

— Аня? — ее голос звучит осторожно. — Как София?

— Плохо, — говорю я честно. — Лен, эти деньги... что за работа?

Пауза. Я слышу, как она затягивается сигаретой.

— Суррогатное материнство, — выдыхает она наконец. — Я работаю уборщицей в центре репродукции "Надежда". Видела, сколько они платят суррогатным мамам. Пятьдесят тысяч долларов, Аня. За девять месяцев.

Мир останавливается. Цифра повисает в воздухе, как спасательный круг над бездной.

Пятьдесят тысяч долларов. Это... это больше трех миллионов рублей. На эти деньги София сможет получить все необходимое лечение. Все занятия. Все шансы на нормальную жизнь.

— Аня, ты слышишь? — Лена говорит, а я плыву в тумане из цифр и надежд.

— Слышу, — хрипло отвечаю. — Что... что нужно делать?

— Прийти в центр, пройти обследование. У тебя есть ребенок, значит, с репродуктивной системой все в порядке. Ты молодая, здоровая. Они тебя возьмут.

Суррогатное материнство. Выносить чужого ребенка за деньги. Отдать его и забыть, как страшный сон.

А что, если бы мне кто-то предложил выносить Софию за эти деньги? Смогла бы я ее отдать? Нет. Ни за что на свете. Но чужого... чужого ребенка я смогу. Ради своего.

— Лен, — голос дрожит так, что я едва узнаю его, — дай адрес.

— Улица Саврасовская, дом двенадцать. Спроси директора Каюцкую Альбину Сергеевну. Скажешь, что от меня. Она хорошая, поймет.

После разговора я долго сижу на полу, обхватив колени руками. София построила идеальную башню из кубиков и теперь любуется ею, слегка покачиваясь. Это ее способ радоваться — едва заметные движения, которые понятны только мне.

Знаете, есть вещи, на которые ты никогда не согласишься, пока жизнь не загонит тебя в угол. Продать свое тело — это кажется диким, пока твой ребенок не нуждается в спасении. Стать инкубатором для чужого счастья — это унизительно, пока ты не понимаешь, что это единственный шанс дать будущее собственному ребенку.

Подумайте об этом. Девять месяцев вынашивать чужую мечту, чтобы осуществить свою. Девять месяцев быть сосудом для чужой любви, чтобы получить возможность полноценно любить своего ребенка.

Я встаю и иду к окну. За стеклом темнота, редкие огни в окнах соседних домов. Где-то там живут люди, которые не считают каждую копейку, не рыдают над счетами, не продают свою душу за возможность дать детям нормальную жизнь.

А где-то там живут люди, которые готовы заплатить любые деньги за ребенка. За то, что у меня есть, но чего нет у них.

И вдруг я понимаю: мы с ними можем помочь друг другу. Они дадут мне деньги, я дам им ребенка. Никто не пострадает. София получит лечение. Какая-то семья получит долгожданного малыша.

Все честно. Все справедливо.

Почему же тогда у меня так болит грудь, словно кто-то вырвал из нее кусок?

Подхожу к Софии, сажусь рядом с ней на пол. Она не смотрит на меня, но я чувствую ее присутствие каждой клеточкой. Моя девочка. Мое сердце вне груди.

— Мама все исправит, — шепчу я в тишину. — Мама найдет способ.

И в эту секунду я принимаю решение, которое изменит нашу жизнь навсегда.

Завтра я пойду в центр "Надежда". Завтра я продам свое тело за шанс спасти душу своего ребенка.

Потому что материнская любовь не знает границ. И не признает моральных принципов.

Потому что когда на кону жизнь твоего ребенка, ты готова стать кем угодно. Даже инкубатором для чужого счастья.

Мне страшно до дрожи в коленях. Кости ломит от понимания того, на что я иду. Но страх за будущее Софии сильнее страха за собственное достоинство.

И знаете что? Я не жалею об этом решении. Даже сейчас, когда мурашки бегут по коже от одной мысли о том, что меня ждет, — я не жалею.

Потому что я мать. А материнство — это готовность пройти через ад, лишь бы твой ребенок увидел рай.

Даже если этот рай будет стоить тебе всего, что у тебя есть.

________

Глава 2

Анна

Саврасовская улица встречает меня запахом дорогих машин и чужого благополучия. Дом двенадцать возвышается передо мной как белоснежная крепость, построенная на костях таких, как я. Стекло и мрамор, сталь и позолота — все кричит о том, что здесь вершат судьбы за деньги.

Центр репродукции "Надежда". Какая горькая ирония — называть надеждой место, где продают и покупают будущее.

Мои ноги подкашиваются на пороге, словно тело понимает: как только я переступлю этот порог, дороги назад не будет. Ладони потеют так, что я вытираю их о дешевую куртку уже в третий раз. София крепко держится за мою руку — единственное, что удерживает меня от бегства.

Знаете, есть моменты, когда ты стоишь на краю пропасти и понимаешь: прыгать страшно, но оставаться еще страшнее. Когда у тебя нет выбора, кроме как довериться неизвестности и молиться, чтобы на дне оказались не острые камни, а спасительная вода.

— Мам, — шепчу я Софии, хотя знаю, что она не ответит. — Мам идет работать. Чтобы тебе было лучше.

Она не поднимает глаз, но крепче сжимает мою руку. И этого достаточно.

Двери раскрываются передо мной бесшумно, как челюсти хищника. Внутри пахнет стерильностью, дорогими духами и едва уловимым ароматом отчаяния. Да, именно отчаяния — я чувствую его каждой порой кожи, потому что сама источаю его.

Холл поражает роскошью, от которой у меня перехватывает дыхание. Мраморный пол настолько отполирован, что в нем отражается хрустальная люстра размером с мою кухню. Кожаные диваны цвета слоновой кости, на которых, наверное, можно купить квартиру. Картины в золоченых рамах, изображающие счастливые семьи с детьми.

Дети. Везде дети. На картинах, в фотографиях, в рекламных буклетах. Улыбающиеся, здоровые, любимые. Те, ради которых люди готовы платить любые деньги.

А я готова платить собственным телом.

За стойкой ресепшн сидит девушка лет двадцати пяти, безупречно накрашенная, с улыбкой, которая не достигает глаз. Ее маникюр стоит, наверное, как мой месячный продуктовый бюджет.

— Добро пожаловать в центр "Надежда", — щебечет она, не отрывая взгляда от компьютера. — Чем могу помочь?

— Я... — голос дрожит так, что я едва узнаю его. — Я по поводу суррогатного материнства. Меня направила Лена... Елена Карпова.

Девушка наконец поднимает глаза, и я вижу, как она оценивает меня взглядом. Дешевая одежда, затертая сумка, нервные руки, ребенок, который не смотрит в глаза и молчит. В ее взгляде читается все: "Еще одна отчаявшаяся".

— Понятно, — тон становится профессионально-участливым. — Сейчас я позвоню Альбине Сергеевне. Присаживайтесь, пожалуйста.

Мы садимся на край дивана, словно боимся его испачкать. София начинает качаться — ее способ справляться со стрессом. Я обнимаю ее, чувствуя, как мое сердце колотится где-то в горле.

Представьте, каково это — сидеть в храме чужого счастья и осознавать, что ты здесь не за своим. Ты здесь, чтобы стать инструментом, сосудом, временным хранилищем чужой мечты. Ты здесь, чтобы продать то, что считалось священным, — способность дарить жизнь.

Но когда на кону жизнь твоего ребенка, священность становится роскошью.

— Анна? — голос заставляет меня вздрогнуть.

Передо мной стоит женщина лет пятидесяти пяти, в строгом костюме, который стоит больше, чем я зарабатываю за год. Седые волосы уложены в безупречную прическу, макияж идеален. Но больше всего поражают глаза — умные, проницательные, видящие насквозь.

— Альбина Сергеевна Каюцкая, — представляется она, протягивая руку. — Директор центра. Лена много рассказывала о вас.

Ее рукопожатие крепкое, уверенное. Рука человека, привыкшего принимать решения и менять судьбы.

— Проходите в мой кабинет, — говорит она, и я слышу в ее голосе интонации, которые не терпят возражений.

Мы идем по длинному коридору, стены которого увешаны дипломами, сертификатами и фотографиями счастливых семей с новорожденными. "Результаты нашей работы", — как будто шепчут эти фотографии. "Результаты чужих жертв", — мрачно думаю я.

Кабинет Каюцкой — это отдельная вселенная власти и влияния. Массивный стол из красного дерева, кожаные кресла, книжные полки до потолка. На стене — дипломы медицинского института, научные степени, благодарности от известных личностей.

— Присаживайтесь, — Каюцкая жестом указывает на кресло напротив стола. — София, правда? — обращается она к дочери. — Красивое имя. Как у моей младшей внучки.

София, как всегда, не реагирует, но я чувствую, как Каюцкая изучает ее взглядом. Профессиональным, оценивающим. Видит ли она особенности дочери? Понимает ли, что София не такая, как другие дети?

— Лена сказала, что вы заинтересованы в программе суррогатного материнства, — начинает Каюцкая, усаживаясь за стол. — Расскажите о своей мотивации.

Мотивация. Какое красивое слово для описания отчаяния.

— Моей дочери нужна реабилитация, — говорю я, и каждое слово дается с трудом. — У нее расстройство аутистического спектра. Занятия стоят очень дорого, а я... я не могу себе этого позволить.

Каюцкая кивает, делая пометки в блокноте. В ее лице нет ни капли осуждения, только профессиональный интерес.

— Понимаю, — говорит она мягко. — Особенные дети требуют особенного подхода и, к сожалению, значительных финансовых вложений. Вы работаете?

— Две работы, — отвечаю я. — Администратор в медцентре днем, уборщица в офисах ночью. Но этого все равно не хватает.

— А отец ребенка?

Вопрос как удар ножом в грудь. Я закрываю глаза, чувствуя, как по венам разливается боль.

— Он... он не знает о дочери, — шепчу я. — Мы развелись до ее рождения.

Каюцкая поднимает бровь, но не комментирует. Просто записывает еще что-то в своем блокноте.

— Анна, я должна быть с вами предельно честной, — говорит она, откладывая ручку. — Суррогатное материнство — это не просто способ заработать деньги. Это колоссальная физическая и эмоциональная нагрузка. Девять месяцев вы будете вынашивать ребенка, к которому неизбежно привяжетесь, а потом отдадите его навсегда.

Знаете, есть боль, которую невозможно описать словами. Она живет где-то между ребрами, сжимает легкие и не дает дышать полной грудью. Именно такую боль я чувствую сейчас, представляя, как буду отдавать чужого ребенка.

— Я понимаю, — говорю я, хотя на самом деле не понимаю ничего. Как можно понять то, через что не прошел?

— Компенсация составляет пятьдесят тысяч долларов, — продолжает Каюцкая. — Двадцать пять процентов сразу после подтверждения беременности, остальное — после родов. Плюс все медицинские расходы и ежемесячное пособие на питание.

Пятьдесят тысяч долларов. Цифра звучит нереально, как сумма из фантастического фильма. На эти деньги София сможет получить все необходимое лечение. ABA-терапию, логопеда, дефектолога, невролога. Все, что даст ей шанс на нормальную жизнь.

— Что нужно делать? — спрашиваю я, и мой голос звучит как голос приговоренного к смерти.

— Сначала полное медицинское обследование, — объясняет Каюцкая. — Анализы, УЗИ, консультации специалистов. Потом психологическое тестирование. Если все в порядке, мы подбираем подходящую пару и заключаем контракт.

Подходящую пару. Людей, которые станут родителями ребенка, которого я выношу. Людей, которые будут счастливы благодаря моей жертве.

— А если... если во время беременности что-то пойдет не так? — задаю я вопрос, который жжет изнутри.

— У нас работают лучшие врачи Москвы, — уверенно отвечает Каюцкая. — Мы ведем беременность с самого начала и до родов. Риски минимальны.

Риски минимальны. Но они есть. Я могу умереть, рожая чужого ребенка. София останется одна. Эта мысль пронзает меня насквозь, заставляя задрожать.

Но потом я смотрю на дочь, которая сидит рядом и выстраивает из своих игрушек какой-то только ей понятный узор, и понимаю: я готова рискнуть. Ради нее я готова на все.

— Когда можно начать обследование? — спрашиваю я.

Каюцкая улыбается — первый раз за весь разговор улыбка кажется искренней.

— Прямо сейчас, если хотите. Наталья Викторовна Селиванова, заведующая отделением репродуктологии, свободна. Она проведет первичный осмотр.

Первичный осмотр. Первый шаг к тому, чтобы стать товаром на рынке человеческих мечтаний.

— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Давайте начнем.

Каюцкая встает и направляется к двери.

— Анна, — говорит она, обернувшись. — Вы принимаете очень важное решение. Не только для себя, но и для будущих родителей. То, что вы делаете, — это настоящий подвиг.

Подвиг. Или предательство собственного тела. Или и то, и другое одновременно.

Мы идем по коридору к медицинскому блоку, и я чувствую, как каждый шаг отдаляет меня от прежней жизни. Скоро я буду не просто Анной, матерью Софии. Я стану Анной, суррогатной матерью, женщиной, которая продала свою способность к деторождению за возможность спасти собственного ребенка.

И знаете что? Я не жалею. Даже сейчас, когда ноги дрожат от страха, а в горле пересыхает от ужаса перед неизвестностью, — я не жалею.

Потому что материнская любовь не знает границ. И если эти границы существуют, я готова их разрушить.

Ради Софии. Ради ее будущего. Ради шанса услышать когда-нибудь от нее слово "мама".

Даже если для этого мне придется стать матерью для чужого ребенка.

___________

Глава 3

Анна

Медицинский блок центра "Надежда" пахнет антисептиком и разбитыми мечтами. Белые стены, белые халаты, белый свет ламп — все здесь стерильно, как операционная, где вскрывают не тела, а души.

Каюцкая ведет нас по коридору мимо кабинетов с табличками: "Репродуктология", "Генетика", "Психология". За каждой дверью чьи-то судьбы ломаются и собираются заново, как пазл, из которого потеряли половину деталей.

— Наталья Викторовна — наша ведущая репродуктолог, — говорит Каюцкая, останавливаясь у двери с табличкой "Заведующая отделением". — Доктор наук, кандидат в члены-корреспонденты академии. Если она одобрит вашу кандидатуру, считайте, что полдела сделано.

Полдела. А другая половина — это девять месяцев вынашивания чужого счастья в собственном теле.

Дверь открывается, и на пороге появляется женщина лет сорока пяти, в безупречно белом халате. Высокая, стройная, с седыми прядями в темных волосах и глазами цвета зимнего неба. В ее облике читается та особая строгость, которая бывает только у людей, привыкших принимать решения о жизни и смерти.

— Наталья Викторовна Селиванова, — представляется она, протягивая руку. Рукопожатие короткое, но крепкое. — Альбина Сергеевна рассказала о вашей ситуации. Проходите.

Ее кабинет — это храм науки. Дипломы на стенах, медицинские атласы на полках, на столе — стопки анализов и результатов обследований. И снова фотографии детей. Везде дети — словно немые свидетели того, ради чего здесь ломают женские судьбы.

— Присаживайтесь, — Селиванова указывает на кресло перед столом. — София может посидеть на диванчике, там есть игрушки.

Моя дочь покорно садится в угол дивана, достает из своей сумки кубики и начинает выстраивать их в ряд. Ее ритуал, ее способ справляться с незнакомой обстановкой. Я завидую ей — у нее есть способ спрятаться от мира, а у меня такой роскоши нет.

— Анна, я буду с вами предельно честна, — начинает Селиванова, открывая папку с документами. — Суррогатное материнство — это не просто медицинская процедура. Это испытание для всех систем организма, для психики, для всей вашей жизни. Вы готовы к этому?

Готова ли я? Знаете, никто не готов продавать свое тело. Никто не готов становиться инкубатором для чужих грез. Но когда выбор стоит между унижением и смертью собственного ребенка, готовность становится роскошью.

— Готова, — отвечаю я, и мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую.

— Хорошо. Тогда начнем с анамнеза, — Селиванова берет ручку. — Возраст?

— Тридцать пять.

— Беременности, роды?

— Одна беременность, одни роды. Естественные, без осложнений.

Она записывает, и я думаю о том, как просто звучат эти слова. "Одна беременность, одни роды". А за ними — девять месяцев счастья, когда я носила под сердцем Софию. Девять месяцев, когда я была полной, цельной, когда внутри меня билось два сердца.

— Хронические заболевания?

— Нет.

— Операции?

— Нет.

— Вредные привычки?

— Нет. Не курю, не пью. Не могу себе позволить.

Последняя фраза срывается сама собой, и я прикусываю язык. Но Селиванова не осуждает, только кивает с пониманием.

— Психические расстройства в семье?

Вопрос как пощечина. Я думаю о Софии, о ее диагнозе, о том, что некоторые считают аутизм психическим расстройством.

— У дочери расстройство аутистического спектра, — говорю я тихо. — Но это не психическое заболевание, это особенность развития.

— Конечно, — соглашается Селиванова. — Аутизм не является противопоказанием. Более того, дети с РАС часто рождаются у совершенно здоровых родителей.

Облегчение накрывает меня волной. Хотя бы здесь Софию не считают сломанной.

— Теперь перейдем к осмотру, — Селиванова встает. — Раздевайтесь до белья, ложитесь на кушетку.

Раздеться. Лечь. Позволить чужому человеку осмотреть мое тело, как товар на рынке. Оценить, подойдет ли эта матка для вынашивания чужого ребенка.

Меня выворачивает от этой мысли, мурашки бегут по коже, но я покорно снимаю свою дешевую блузку и юбку. Под пристальным взглядом врача мое тело кажется жалким, изношенным. Растяжки после беременности, шрам от аппендицита, синяк на руке от того, что вчера ударилась о дверной косяк.

— Расслабьтесь, — говорит Селиванова, надевая перчатки. — Сейчас проведу гинекологический осмотр.

Расслабиться. Когда чужие руки исследуют самые интимные части твоего тела не из любви, не из страсти, а для того, чтобы определить, годишься ли ты в качестве сосуда.

Холодные инструменты, профессиональные прикосновения, тишина, нарушаемая только шуршанием медицинских перчаток. Я закрываю глаза и думаю о Софии. О том, что это ради нее. Что этот позор, это унижение — цена за ее будущее.

— Матка в норме, — констатирует Селиванова. — Яичники без патологий. Шейка матки после родов, но состояние хорошее. С медицинской точки зрения противопоказаний не вижу.

С медицинской точки зрения. А с человеческой? Есть ли противопоказания с точки зрения человеческого достоинства?

— Теперь УЗИ, — говорит врач, включая аппарат.

Холодный гель на животе, датчик, скользящий по коже. На экране появляется черно-белое изображение моих внутренностей. Матка, яичники, все органы, которые когда-то создали Софию, а теперь должны создать чужого ребенка.

— Эндометрий в норме, фолликулы созревают правильно, — комментирует Селиванова. — У вас отличная репродуктивная система, Анна. Природа наградила вас.

Наградила. Да, подарила мне способность дарить жизнь. Только теперь этот дар превратился в товар.

Осмотр закончен, я одеваюсь дрожащими руками. София по-прежнему сидит в углу, выстраивая свои кубики. Моя девочка, ради которой я прохожу через все это.

— Результаты отличные, — говорит Селиванова, возвращаясь за стол. — Но это только начало. Вам нужно сдать анализы крови на инфекции, гормоны, генетические маркеры. Сделать флюорографию, ЭКГ, получить заключения терапевта, невролога, психиатра.

Психиатра. Чтобы определить, достаточно ли я сумасшедшая, чтобы согласиться выносить чужого ребенка, но при этом достаточно нормальная, чтобы это делать качественно.

— А потом? — спрашиваю я.