Иль Фарг. Невестка Эмира

Пролог

Ахмад Мухаммад ибн Бей испытывал ко мне какую-то противоестественную бешеную ненависть, вперемешку с этим невыносимым выражением похоти на дне его черных огромных глаз. И я понятия не имела, за что… чем я заслужила такую жуткую участь, и почему именно он отобрал у меня счастье. За что? Зачем я ему?

Когда где-то за дверью объявили:

«Эмир пожаловал»

Я вся снова заледенела от ужаса, а надежда, что Рамиль возразит своему монстру-отцу, исчезла, едва я взглянула в испуганные и жалкие глаза своего жениха еще там, когда Ахмад объявил, что никакой свадьбы не будет.

— Пошел вон, не путайся под ногами! — рявкнул он тогда сыну, и тот трусливо ретировался, уступая более сильному противнику.

Голос Ахмада прозвучал настолько отчужденно, настолько холодно, что мне показалось, я сейчас упаду в обморок от одного его звука. Никто и никогда не пугал меня настолько сильно, как этот человек, которого и человеком язык назвать не поворачивался.

Эмир вошел в спальню и занял собой все пространство комнаты. Огромный, высокий, худощавый и в тот же момент настолько сильный, что каждая его мышца прорисовывается под черным лонгсливом с воротником под горло. Сколько ему лет? Он выглядел достаточно молодо… Лет тридцать пять или тридцать шесть. Красивый до боли в глазах и в тот же момент совершенно изуродованный с левой части лица грубым шрамом от ожога. Я вздрогнула, увидев этот шрам, но не от жалости, а от суеверного ужаса, потому что он пугал меня, как самое страшное и ненасытное чудовище из адских кошмаров, и это чудовище пришло ко мне в спальню, чтобы уничтожить и разодрать на части.

Эмир двигался, как большая пантера. Играючи мышцами, пружинисто и хищно. Когда он приблизился ко мне, я шумно выдохнула, и мне показалось, что из моего рта пошел пар — настолько рядом с ним стало холодно и опасно.

Ахмад наклонился ко мне, тронул мои волосы и с неким звериным удовольствием выдрал из волос заколку так, чтобы те рассыпались по спине.

— Похожи на омерзительный снег из твоей страны… всегда ненавидел его. Как и зиму, как и все, что с вами связано.

И поднял прядь волос, наматывая на запястье, чтоб уже через секунду рвануть мою голову назад.

Какие огромные у него глаза. Темно-карие. Похожие на бархатную адскую тьму с мелкими золотистыми прожилками. И в черном расширенном зрачке отразилось мое бледное лицо.

— Если я вошел в помещение — ты должна встать, а потом поклониться мне и поцеловать мою руку. Хотя… мне доставит наслаждение наказать тебя за непокорность. Ты даже не представляешь, как часто и как больно я буду тебя наказывать. А еще… ты будешь меня умолять, чтобы я сделал это снова.

Я не хотела наказаний. Мне было страшно, дико и отвратительно. Я всегда боялась боли, страданий и мучений. Я хотела, чтоб меня отпустили, чтоб этот кошмар кончился, и я смогла уехать домой. Пусть отпустит… я ведь просто хотела выйти замуж за его сына. Зачем… зачем он сам женился на мне? Чтобы истязать? За что так люто ненавидит меня?

— Хорошо.

— Не хорошо, а хорошо, мой эмир! Повтори!

Сдавил волосы сильнее, наклоняя меня вниз к своей руке с длинными шрамами на запястье.

— Хорошо, мой господин!

— Целуй!

И я с трепетом прижалась к шраму губами.

Ахмад рывком поднял меня вверх и, сдавив мою грудь, прошипел мне на ухо.

— Ты понятия не имеешь, что такое боль… Ты о ней только слышала или видела в своих тупых мелодрамах. А теперь ты с ней познакомишься. Я сделаю с тобой все, что захочу. Сделаю все то, что творили с моими людьми… такие, как твой отец, и он вместе с ними. Ты станешь моей преданной, покорной сукой, с вечно раздвинутыми ногами и открытым ртом. Я научу тебя ползать у меня в ногах и просить тебя вые*ать!

Такой адской и черной ненависти я никогда не видела в чьих-то глазах. Они такие страшные, такие холодные, такие горящие диким огнем. И то, что он говорит, словно хлыст бьет меня по нервам, по оголенным венам, заставляет взвиться и напрячься всем телом.

— Я буду учить тебя стать моей собакой прямо сегодня ночью, и ты ублажишь меня так, как я того захочу.

Я не знала, за что он так меня ненавидит. Всего лишь день назад я собиралась выйти замуж за Рамиля, всего лишь день назад я была невестой красивого, доброго парня… а уже сегодня я стала женой исчадия ада, чудовища с человеческим лицом. Мой мир разбился вдребезги и никогда не станет прежним.

— Ты будешь носить на своей шее ошейник, ты будешь моей рабыней, моей собственностью, моей псиной. Теперь ты принадлежишь мне!

— Я… я ничего не сделала, я… я хотела стать, стать женой вашего сына… я люблю его… я…

— ЗАТКНИСЬ! Я прекрасно знаю, зачем ты собралась выйти за моего сына, и сколько ему стоило твое согласие! Запомни… в любую секунду лечение твоей сестры прекратится, в любую секунду твою мать снова посадят за решетку!

Мне стало холодно. Настолько холодно, что по всему телу проступили мурашки от озноба. А его страшные глаза сверкнули брезгливым отвращением. Рука продолжала сжимать мою грудь, пока он вдруг не сдернул корсаж свадебного платья вниз к поясу.

Пальцы сдавили сосок, и я вскрикнула от боли. Он сжимал кончик груди с такой силой, что у меня на глазах выступили слезы.

— И нет… я не твой господин. Слишком много чести для собаки. Ты будешь называть меня — хозяин. Ты просто моя собственность и принадлежишь мне. Никаких прав у тебя нет, пока я их тебе не дал. В моем мире у женщины нет души… как и у псины.

Мне очень хотелось, чтобы его пальцы отпустили сосок, но он сдавил его еще сильнее.

— Повтори. Я твоя собака, хозяин, и сделаю все, что ты захочешь, добровольно!

Он улыбался, как психопат. С ненавистью и вожделенной похотью. Он внушал мне суеверный ужас своей жуткой красотой и уродливыми шрамами.

— Прошу… мне больно…, — взмолилась и закусила нижнюю губу. — Я сделаю все, что вы захотите!

— Прошу? Кого ты просишь? — еще сильнее, так, что теперь хочется зарыдать.

— Прошу, мой хозяин.

— Правильно. Умница.

И отпустил сосок. По моим щекам градом полились слезы от унижения и его непонятной жестокости. В ту же секунду его палец нежно погладил красный и пульсирующий от боли сосок. Я почти не дышала.

— Снимай с себя платье и становись на колени! Только вначале завяжи себе глаза!

И я вспомнила, как кто-то из женщин прошептал… там в зале для гостей.

«Интересно, а свою жену он будет трахать с закрытыми глазами или… ей все же можно будет смотреть?»

И швырнул мне черную ленту, продолжая прожигать меня своим черным невыносимым взглядом.

Глава 1

Мне было страшно, и в то же время по телу проходила дрожь предвкушения. Сегодня я буду принадлежать Павлику и только ему. Стану по-настоящему его женщиной. И страшно, потому что никогда и ни с кем ничего не было. Берегла себя. Хотела, чтоб красиво и по любви, хотела, чтоб помнить и не стыдно было. Тетя старой закалки у меня, она всегда говорила «умри, но не давай поцелуя без любви»

— Пять тысяч баксов найдешь, и ее выпустят.

— Сколько? Она же не убила никого!

Слезы застилают глаза, не вижу даже лицо прокурора. Мне оно кажется размытым бледным пятном.

— Убила бы — не откупились бы! Пять тысяч. Ты что, глухая? И не реви здесь, и без тебя башка раскалывается.

— Где я их возьму? У нас сестра в больнице после аварии, все деньги на ее лечение уходят! Вы… вы ведь даже не нашли того подонка, который ее сбил!

— Это не ко мне, а к следаку. И не дави на жалость, у меня таких, как ты, жалких, вагон и маленькая тележка. Мне какая разница? Продай что-то. Машину, квартиру.

Машину? Какую машину? Нет у нас машины. И квартира двухкомнатная хрущовка, где ремонт сто лет не делался, а еще там отчим прописан. Он и копейки не даст, ушел от нас еще лет пять назад, а от квартиры никогда не откажется. И так намекает, что как только так сразу свою долю отберет, а если маму посадят, то вообще нас всех оттуда вышвырнет. Вспомнила мясистое, испитое лицо отчима, и передернуло всю. Отец… отца у меня давно не стало. Его убили в горячих точках, когда я еще ребенком была.

— Так, все, Зимина, освободи помещение. Реви в коридоре. Давай. Нервов на вас не наберешься. Несчастные все. А как задницей на вечеринках вертеть, ни о чем не думаете!

— Я маме помогала. На кухне. Даже не официантка.

— Заведение увеселительное. Знала, куда шла.

— Но ведь можно поменьше… хотя бы в половину. Умоляю вас.

Ударил кулаком по столу и посмотрел на меня из-под круглых очков в толстой оправе. Нет, не из дешевых, а наоборот — из дорогих и модных. Я, когда маме очки искала, видела такие за огромную сумму в «оптике». Мне на такие год работать. А этому борову жирному четверть такого дела, как у мамы, и он уже при очках.

— Мы что, на рынке? Ты к потерпевшему сходи, посмотри! Посмотри на лицо это. Она его бутылкой из-под шампанского пригрела. А там и отец, и мать хорошие люди. Отец с политикой связан… у него связи имеются. Иди к ним договаривайся. Им поной.

— Адрес дайте.

— На, — начеркал на листике, — мне не положено, конечно, но на тебя посмотришь и дерьмом себя чувствуешь. Ты бы в актрисы шла, Зимина. Глядишь, и денег заработаешь. У тебя хорошо получается слезы лить.

— В порно актрисы, — хохотнул сзади его помощник, и я обернулась к нему с красным от ярости лицом. Ублюдок. Понимает, что я и слова возразить не могу, и унижает, гад. Как же я их ненавижу. Сытые, довольные жизнью сволочи, которые и понятия не имеют, что значит голодать, что значит вместо шоколада хлеб сахаром посыпать.

— Волошин! — рявкнул прокурор.

— Что? Я ж пошутил. Ну она красивая, фигура, все такое…

— Все такое. Мордой в стол и строчи доклад. — повернулся ко мне, — Деньги нужны до конца месяца. Принесешь, можно будет с нужными людьми договориться, и срок скостить, и закрыть где-то поближе и не в такое лютое место. Поняла?

Я кивнула, а Алексей Сергеевич сунул мне в руку бумажку с адресом. Закрыть… Если маму закроют, то это конец. Операцию Ляле не сделают в ближайшее время, и могут начаться необратимые осложнения.

— Давай. Иди к родителям потерпевшего. Если повезет, заберут заявление.

Это все я виновата. Не надо было соглашаться обслуживать вместо Зойки стол этих ублюдков. Но меня соблазнила мысль о чаевых. А так я всегда на кухне с мамой вместе. В зал никогда не выхожу. Один из этих отморозков закрыл меня в туалете и не выпускал, пока не соглашусь с ним… в этом же туалете. Мама меня искать пошла, оттащить пьяного от меня не смогла и ударила по башке. Дальше помню только, как приехала полиция и скорая. Мажора увезли в больницу с травмой головы, а маму в отделение.

Из-за меня все это.

К родителям мажора ехала на метро, потом на троллейбусе. Долго пешком шла к новостройкам. Целые комплексы с ограждением, фонтанами, охраной. О чем мне с ними говорить. Где они, а где я. Но ведь можно попробовать. Можно попытаться рассказать, как все было на самом деле. Это их сын меня унижал, затащил в туалет. Помню его пьяную рожу, и как говорил «давай, детка, отсосешь мне одному или по кругу пустим и бутылочкой тебя твоей из-под шампанского отчпокаем». Я испугалась. Их было четверо.

Позвонила в массивные темно-шоколадные двери. Мне открыли не сразу. Затем консьерж сказал, что Пахомовы живут на последнем этаже в пентхаусе. Еще одни, кто не знает, что значит голодать и жить в квартире с тараканами. И не потому что грязно, а потому что первый этаж и внизу в подвале бомжи живут… тащат всякую дрянь. Гнилью и падалью воняет. Не то, что в этом подъезде с блестящими стенами в зеркалах.

В квартиру меня впустил лакей в строгой одежде и оставил ожидать в прихожей. Ко мне вышла женщина в возрасте с аккуратной, модной стрижкой, тяжелыми серьгами и модном велюровом халатике.

— Кто вы такая, и что вам надо? — грубо спросила она, запахивая малиновый халат в павлинах и шаркая тапками с меховыми бубонами ярко-салатного цвета.

— Добрый день. Простите за беспокойство. Я… я Виктория Зимина… ваш сын… и моя мама. Вы понимаете, мама очень хороший человек. Она в две смены работает. Любит меня очень. Недавно сестру машина сбила, она в больнице уже два месяца, не встает с постели. Я работаю в «Вояже»…на кухне. Стол вашего сына обслуживала случайно… Они приставать начали, и мама за меня заступилась, понимаете? Она не алкоголичка… как он написал в заявлении, она даже не курит…

— Боря! — взвизгнула женщина, — Ты должен это видеть, Боря! Тут прошмандовка эта пришла! Сучка наглая явилась к нам в дом! Шалава, из-за которой наш Витенька в больнице!

Я тут же попятилась назад.

— Боряяя! Иди посмотри на эту тварь! Сколько наглости в человеке, откуда только берется эта… эта наглая шваль. Прийти к нам домой!

— Простите… я думала, простите.

Быстро побежала к выходу.

— Шлюха такая! ВЕртите своим задом! Потом парни виноваты! Пошла вооооон!

Выбежала из подъезда, согнулась пополам пытаясь отдышаться. Ну вот. Можно было и не пробовать. Можно было не тратить деньги на дорогу. А вечером еще в кафе идти, отрабатывать ночную смену на кухне в круглосуточной доставке.

Друзьям мамы звонила. Они, конечно, нашли деньги, но там и тысячи нет. Машины не было никогда. Только два велика. Можно распродать все, что есть в квартире. Но все так быстро не выйдет, а если и продам, то за копейки.

Оставалось с отчимом поговорить. Это только если он трезвый. А если выпил, то и говорить не о чем. Он маму ненавидит. Она его вышвырнула из квартиры после его очередной измены и попойки, и в след ведро холодной воды вылила, чтоб быстрее с лестницы бежал.

Отчим с нами давно не жил. Он с какой-то бабой познакомился из районо, и к ней переехал. Но часто приезжал «в гости», чтобы напомнить, что квартира и его тоже.

Я в дверь позвонила и, тяжело вздохнув, приготовилась увидеть лицо Павла Антоновича. Папой я его никогда не называла. Так достоин называться только мой родной отец.

— Викочка, куколка пришла. Неожиданно как! Что там с мамой? Все хорошо?

Глава 2

Я впервые вышла во двор его дома. Со мной случилась какая-то метаморфоза после этого поцелуя. Она была едва заметной, и я не сразу поняла, что произошло… но внутри меня исчез дикий ужас. Как будто мне удалось прикоснуться к страшному смертельно опасному хищнику и понять, что меня не сожрали за это и даже не укусили. А сам хищник отступил назад… То ли перед новым прыжком, то ли решил повременить с расправой. И это не случайность. С Ханом нет никаких случайностей. Он приказал отвезти меня домой, а сам так и не появился.

Вышла на улицу и вдруг поняла, что больше не испытываю адской дрожи во всем теле от одной мысли, что столкнусь с ним. Ведь наши столкновения неизбежны, и мне теперь никуда от него не деться.

Сволочь. Из-за квартиры. Трезвый вроде и доволен. Улыбается. Вышел в засаленной майке и мятых шортах. Из квартиры несет рыбой, пивом и чем-то жареным. Почему-то захотелось, чтоб его сожительница была дома. Никогда взгляд отчима не нравился. Казалось, он мне под одежду забирается и по телу мерзко шарит.

— Маруся как раз в командировке. Проходи. У меня колбаска, сырок имеются. Голодная?

Я вошла и к стене прижалась, не решилась на кухню пройти. Отчим оживился. На пузе из-под шорт пупок выглядывает и редкие волосинки. Затошнило слегка от гадливости.

— Павел Антонович…

— Ну что ты вечно так официально. Я для тебя всегда могу быть папой.

От этого слова его голосом передернуло.

— Я… ненадолго. Я попросить хотела. Мне деньги срочно нужны. Мама… она в СИЗО сейчас. Ударила одного мажора… он ко мне приставал. В общем, там заплатить надо. Деньги большие. Мне бы квартиру продать…

Приподнял небольшие бровки-запятые.

— Что значит — продать?

— Деньги нужны. Срочно. Я потом вам верну вашу долю. Честно. Я работать пошла.

Осмотрел меня с ног до головы и причмокнул языком. Скорее, невольно.

— Нууу, зачем продавать? У меня есть кое-какие сбережения. Мы можем договориться, цыпленок. Будь поласковей с папочкой, и я решу все твои проблемы. Давно надо было ко мне прийти. Я бы и обласкал, и обогрел.

Протянул лапу и хотел за грудь схватить, но я увернулась и оттолкнула его так, что пузо между майкой и шортами затряслось, как холодец. Лицо отчима побагровело от злости.

— Сучкааа мелкая. На хер пойдешь из квартиры моей. Голая. Манатки все тоже мои. Ничего там твоего нет. И мать твоя вот у меня где! — показал кулак, — Я ее засажу так, что она лет десять там просидит! Побои, снятые, в суд принесу, и ни один адвокат не отмажет! Она и меня когда-то… и матом, и сковородкой! Сучка бешеная, вот кто она!

Только сейчас рассмотрела под глазом Павла большой синяк.

— Заходил к ней недавно. По-доброму хотел, по старой дружбе. Цветы даже принес. Так она меня… гадина!

Я уже бежала вниз по лестнице, сломя голову. Выскочила во двор. Втянула полной грудью майский воздух. Негде мне денег взять. Не смогу я маме помочь. И отчим, когда одна буду, все что угодно придумает и без квартиры оставит.

Вернулась обратно к отделению и села на скамейку. Не уйду, пока с мамой увидеться не дадут. Глаза от слез опухли. Не вижу почти ничего.

— Чего плачешь, красавица?

Подняла голову и увидела его. Наверное, это была сама судьба. Рамиль спас меня. А я… а я влюбилась в него с первого взгляда. В таких влюбляются безоговорочно и сразу. В его бархатные глаза, в его черные кудри и накачанное тело.

Он оплатил за маму проклятые пять тысяч, а я была готова ради него на что угодно. Рамиль ибн Бей. Двадцати двухлетний студент юрфака. Высокий, статный и красивый, как бог. НЕ мужчина, а мечта. Когда я его увидела, у меня сердце остановилось, а когда он предложил мне помочь и вот так просто отсчитал из своего кошелька пять тысяч, у меня ноги подкосились.

Я слышала его разговор со следаком и слышала, как тот лебезил и пресмыкался перед ним. Потом, когда Рамиль уже ждал меня внизу, а я оформляла какие-то бумаги перед освобождением мамы, я услыхала, о чем говорили Рыбин и Коновалов. Прокурор и следователь.

— Это сын арабского эмира Али Ахмада Мухаммада ибн Бея. Согласно киваешь и со всем соглашаешься, у нас почти весь город его отцу принадлежит.

Все было как в сказке. После ужасной жизни впроголодь, после того, как мы вместе с мамой боролись за каждый вздох моей сестры, у меня появился свет в окошке. Мой Рамиль. Сказочный принц…

Но ведь сказки придумали люди… а чаще всего эти самые сказки были написаны когда-то, как самые нелепые бредни или ужасы.

Но я была слишком счастлива, чтобы думать о чем-то или о ком-то кроме Рамиля. Я мечтала о нем, я бредила им, я хотела его до трясучки во всем теле, но мой принц был честным и правильным. Он пришел к моей матери и попросил моей руки.

Мамочка, моя любимая мамочка, как же легко мы все купились на эту красивую картинку, как ты радовалась за меня, как собирала мне сумку в дорогу и как покупала за сданные в ломбард кольца свадебное платье, потому что негоже от зятя на платье деньги брать.

Моя глупая и добрая мамочка… и я тоже глупая.

Мы расписались в ЗАГСе. Свадьба была красивая. Я о такой и не мечтала. Много гостей, ресторан.

Я хотел трахаться, хотел загнать свой член в узкую дырку между ягодиц своей лучшей сучки, а точнее, одной из своих шлюх-содержанок, которую держал вместе с четырьмя остальными в одной из купленных фешенебельных квартир на последнем этаже небоскреба. Приезжал туда, когда мошонка наполнялась спермой, и я точно знал, что не смогу кончить ни с кем другим.

У меня специфические пристрастия в сексе. У меня нет обычных любовниц, случайных подружек или проституток на одну ночь.

Оксана. Она из Украины. Эскортница, которую я выкупил в дешевом борделе в Египте и привез в Эмираты. Лично для себя. Лично для удовлетворения моей похоти.

Я содержал ее и остальных уже более трех лет.

Только Оксана, Окси, как я ее называл, могла удовлетворить мои чудовищные потребности. Чудовищные, потому что… много лет назад из меня сделали не мужчину, а урода, и я не мог кончить как обычный, нормальный человек. Я давно перестал считать себя человеком. Все человеческое из меня выжгли мои враги. Те, кому я поклялся отомстить на крови своих близких. Когда еще был никем… когда еще не знал, чей я племянник и куда увезут меня после того, как…

Мой член превратили в испещрённый жгутами-шрамами шланг, с узлами и выпирающими болезненными буграми. И я помнил, как ОНИ это сделали. Помнил слишком хорошо, так хорошо, что видел это почти каждую ночь во сне.

— Сделаем его евнухом, отрежем член этого пацана! — орал русский командир и заливал глотку водкой с горла бутылки.

— Не надо, Зимин. Мы не они. Мы не звери!

— Звери! Ты видел, что их боевики сделали с нашими заложниками? Что сделали с детьми?

— Но это же подросток, Вован! Это же совсем пацан! Он плачет от боли и ужаса! Давай его отпустим. Разве мы воюем с детьми?

— Вырастет и станет таким же! Они с рождения террористы! Они сожгли живьем женщин и детей! Он из их аула! Может, среди них была его родня! Давай, Серый! Держи ублюдка, я прижгу ему яйца! Оставлю его без хозяйства, чтобы не плодил подобных себе. Это гуманно. Стерилизация диких зверей! Чтоб не размножались! Ладно… отрезать не будем. Слегка поджарим. Если у тебя слабые нервы, Колян, свали и не отсвечивай!

И они жгли мой член. Я орал, терял сознание от боли, а они жгли, корежили мое естество, превращая в месиво из волдырей и ран. Им показалось, что этого мало, и теперь нужно стерилизовать меня, но им помешали. Поэтому стерилизовать до конца не вышло.

Потом… я буду долго орать прежде, чем помочиться, а мочился я неделями с кровью. Потом… потом я поклянусь самому аду, что найду даже псину, живущую в доме ублюдка-палача, и сниму с нее кожу живьем. Потому что они сожгли мой аул. Сожгли мою старшую сестру, изнасиловали младшую, убили племянников и двоюродных братьев. Потому что они оставили деревню, полную трупов. Деревню, которая не имела ни малейшего отношения к терроризму.

Спустя время я обнаружу, что эрекция доставляет мне адскую боль, а оргазм… только оргазм приносит облегчение, но достичь его настолько сложно, что кажется, мой член нужно стереть в мясо, чтобы он наконец-то мог прыснуть спермой, и я наконец-то перестал корчиться от боли. Возбуждение всегда было сопряжено с адскими страданиями. Чем сильнее каменеет член, тем яростнее болят узлы, тем сильнее ноют шрамы и нервные окончания.

Утоляла мою похоть до конца только Окси.

Остальные не выдерживали. Они рыдали и бежали из моей постели, они орали только от одного вида моего изуродованного члена, лишенного одного яйца и разбухшего от шрамов до огромных размеров. И этот размер я вгонял во все их отверстия, чтобы кончить, там должно быть узко и сухо, чтоб мне было тесно. Мне не нужна была их смазка и их оргазмы. По крайней мере физически это не имело никакого значения, и даже мешало моему удовольствию.

И если они кричат и извиваются, то мне приятнее, и я быстрее кончу. Нет, Я никого не насиловал. Я платил им, чтобы они меня удовлетворяли. Все по-честному. Но некоторые не могли даже за хорошую плату. И я их в этом не винил. Я бы и сам с собой вряд ли смог.

Потом я стал завязывать им глаза, чтобы они не видели мой член. Тогда они не орали и не пугались до обморока, а я мог беспрепятственно их трахать.

Над моим членом часто работали все мои пятеро шлюх, но кончал я только с Окси. Остальные стояли с открытыми ртами и ждали мою сперму на своих языках. За это им платили.

Когда-нибудь я найду того Зимина… найду и уничтожу всю его семью. Превращу в ад его гребаную жизнь. Я никогда не забуду, что они со мной сделали. Да и как, б*ядь, забыть? Мое лицо, мое тело, моя спина и мой член разукрашены шрамами от порки и ожогов, от порезов ножом и круглых ран от потушенных сигарет.

«Мой сын красив, как сам пророк Мухаммад. Мой сын великолепный лев, он самый прекрасный из всех мужчин. Мой младший сын Али Ахмад. Посмотрите на его глаза. Сам бархат ночи позавидует этим глазам, а эти ресницы. Любая красавица умрет от зависти. И этот румянец на смуглой коже. Мой сын красавец».