Иль Фарг. Невестка Эмира

Глава 3

Он привез меня в какой-то дом, поблизости больше ни души. Вокруг лес или парк, я не успела рассмотреть. В голову лезут самые страшные мысли. И мне кажется, что живой я оттуда не вернусь. Ведь говорят, что у известных и богатых людей свои способы пощекотать себе нервы, и этот азиат вполне может оказаться маньяком-психопатом.

Не зря говорят, что жилище напоминает своего хозяина. Снаружи небольшое двухэтажное здание казалось прекрасным невероятным загородным домиком, облицованным белоснежным мрамором, с такой же белоснежной крышей. Никогда в жизни не видела белой крыши… Как будто весь дом покрыт морозным узором или снегом. И несмотря на весь ужас происходящего я не могла не восхититься… но это был лишь фасад. Вскоре мне открылась и боковая часть… резко контрастирующая с высоким забором и главным входом. Недостроенное, скорее, полуразрушенное строение, серое, вывернутое нутром наружу, пугало своей холодной сердцевиной. Здесь явно никто не жил, а строительство забросили уже очень давно. Мне были видны горы материала, накрытые контейнеры с кирпичом, пустые глазницы незастекленных проемов для окон.

Когда я вошел в нее сзади, она была влажной. Моя покорная сучка ждала меня и уже возбудилась. Ворвался в ее тело глубоко по самые яйца, схватил за волосы и начал погружаться сильно и очень глубоко. Я знал, что она привыкла, а также знал, что она владеет своими мышцами и может сдавливать мой член все сильнее. Особенно это ощущается при анальном сексе. Искусная любовница, за годы службы мне научилась доставлять удовольствие и владеть своим роскошным телом.

Застонала и задергала бедрами. Ей нравится, я знал это. Она любила боль и удовольствие, и именно поэтому мне нравилось ее трахать. Она отвечала моим пристрастиям, она приносила мне радость соития без осознания, что я кого-то калечу. Гораздо приятнее трахать не стонущее и плачущее бревно, а горячую сучку, которая подмахивает задницей и регулярно проводит операцию по гименопластике. Она единственная смотрела на мой член и не дергалась от ужаса. Она любовно сосала его и гладила. И я не видел в ее глазах страха и отвращения.

Схватил ее за волосы, приподнял и, не выходя из лона, повел к столу, опрокинул на него лицом, задирая ногу на столешницу, и вошел снова. Мне видно, как моя жуткая плоть входит в ее тело. Я стонал, засаживая ей глубже и сильнее, засаживая так сильно, что стол под нами трясся и дрожал. Нежным я никогда не был. Нежность вызывала во мне тошноту.

От нарастающего возбуждения болит каждая вена, болят нервные окончания, и мне хочется выть и причинять боль той, кого я трахаю. Она знает об этом, и она будет терпеть.

Стиснул ее грудь, сдавил соски и, удерживая их, вдирался все быстрее. Насаживая ее на себя именно притягиванием за грудь, покручивая кончики, сдавливая их так, чтоб она вскрикивала от каждого щипка. Повизгивает от боли, дёргается, сжимается. Заводит меня сильнее. Мне нравится, что ей больно, и нравится, что ее влагалище мокреет. Там узко даже когда влажно. Не так, как мне хотелось бы, но узко. Уже, чем у кого-либо еще.

— Сильнее, мой господин… я так хочу тебя, Али. Хочу тебя… хочуууу. Причини мне боль, разорви меня.

Она хотела, это правда. Она действительно меня хотела. И называла первым именем. Которое можно было произносить только таким грязным шлюшкам, как Окси. Ахмадом меня называла мать, сестры, братья, жены и все те, кого я уважал. Для шлюх и низости я Али или Эмир.

Ударами по ягодицам так, чтоб они тряслись и смыкались вокруг члена. Увесистыми шлепками так, чтоб оставались следы от ладони. Мне мало. Разрядки нет. Боль усиливается, возбуждение растет. Оргазм не маячит. А я должен кончить. Срочно и немедленно.

Теперь в другую дырку. Раздвинул полушария и резко вошел между ягодицами, силой растягивая анус. Расслабилась, впустила. Подготовленная сучка. Предвидела, что возьмет и туда.

Но орет. Знает, что мне это нравится. Знает, что я схожу с ума, когда она вот так кричит и дергается, когда извивается и кусает губы. Жестко, яростно, быстро.

Просунул руку между ее ног и ввел пальцы во влагалище, а потом ударил по промежности, цепляя клитор. Легкими шлепками по нему. Девка орет сильнее, громче, сдавил бугорок, покрутил между большим и указательным за самый кончик. И когда она кончает, ее задница сжимает мой член так сильно, что я стону уже в голос вместе с ней. Схватил за горло обеими руками слегка сжимая, врываясь все сильнее. Бьюсь пахом о ее зад. Пальцы ей в рот, по самую глотку, чтоб давилась. А она давится и кончает снова, кусает фаланги и воет. Ее ягодицы красные от ударов, спина покрыта каплями пота.

Выдернул из ее ануса налитый болью член и тут же затолкал в глотку, спуская с диким воплем, закатив глаза, кончая ей в горло.

Отшвырнул в сторону, бросил коробку с украшениями на голую грудь.

— Алмазы из Африки. Продай или носи сама.

— Мой господин… — она хрипит и все еще глотает мою сперму, тянется за моими ногами, целует штанины. — Мой господин отужинает со мной?

Навязчивость злит. Обычно она молчит и не бесит.

— Нет. Я не в ресторан пришел.

На встречу с сыном ехал уже более спокойный. Приедет, встретит его вместе с этой… Даст ей денег, и на этом проклятый брак будет окончен. Нашел, на ком жениться. Вопреки моей воле.

Глава 4

Смотрел на ее страдания и сам подыхал от боли, сжимал руки в кулаки и не представлял себе, как сможет потом вынести ее тело… как сможет дать ей умереть.

Много раз думал о том, как сделает это, представлял себе, как уничтожает это исчадие ада, и потом так же представлял, как она открывает глаза, как тянет к нему руки. И там, в этой комнате он смотрел в ее наполненные слезами голубые глаза и тонул в них, погружался целиком в эту бездну и не мог сопротивляться.

Эти струящиеся хрустальные капли, эти дрожащие розовые губы, эти мокрые белые щеки. Как она молит, как изгибает свою тонкую шею, как тянется к нему.

Ахмад Мухаммад ибн Бей испытывал ко мне какую-то противоестественную бешеную ненависть, вперемешку с этим невыносимым выражением похоти на дне его черных огромных глаз. И я понятия не имела, за что… чем я заслужила такую жуткую участь, и почему именно он отобрал у меня счастье. За что? Зачем я ему?

Когда где-то за дверью объявили:

«Эмир пожаловал»

Я вся снова заледенела от ужаса, а надежда, что Рамиль возразит своему монстру-отцу, исчезла, едва я взглянула в испуганные и жалкие глаза своего жениха еще там, когда Ахмад объявил, что никакой свадьбы не будет.

— Пошел вон, не путайся под ногами! — рявкнул он тогда сыну, и тот трусливо ретировался, уступая более сильному противнику.

Голос Ахмада прозвучал настолько отчужденно, настолько холодно, что мне показалось, я сейчас упаду в обморок от одного его звука. Никто и никогда не пугал меня настолько сильно, как этот человек, которого и человеком язык назвать не поворачивался.

Эмир вошел в спальню и занял собой все пространство комнаты. Огромный, высокий, худощавый и в тот же момент настолько сильный, что каждая его мышца прорисовывается под черным лонгсливом с воротником под горло. Сколько ему лет? Он выглядел достаточно молодо… Лет тридцать пять или тридцать шесть. Красивый до боли в глазах и в тот же момент совершенно изуродованный с левой части лица грубым шрамом от ожога. Я вздрогнула, увидев этот шрам, но не от жалости, а от суеверного ужаса, потому что он пугал меня, как самое страшное и ненасытное чудовище из адских кошмаров, и это чудовище пришло ко мне в спальню, чтобы уничтожить и разодрать на части.

Эмир двигался, как большая пантера. Играючи мышцами, пружинисто и хищно. Когда он приблизился ко мне, я шумно выдохнула, и мне показалось, что из моего рта пошел пар — настолько рядом с ним стало холодно и опасно.

Ахмад наклонился ко мне, тронул мои волосы и с неким звериным удовольствием выдрал из волос заколку так, чтобы те рассыпались по спине.

— Похожи на омерзительный снег из твоей страны… всегда ненавидел его. Как и зиму, как и все, что с вами связано.

И поднял прядь волос, наматывая на запястье, чтоб уже через секунду рвануть мою голову назад.

Какие огромные у него глаза. Темно-карие. Похожие на бархатную адскую тьму с мелкими золотистыми прожилками. И в черном расширенном зрачке отразилось мое бледное лицо.

— Если я вошел в помещение — ты должна встать, а потом поклониться мне и поцеловать мою руку. Хотя… мне доставит наслаждение наказать тебя за непокорность. Ты даже не представляешь, как часто и как больно я буду тебя наказывать. А еще… ты будешь меня умолять, чтобы я сделал это снова.

Я не хотела наказаний. Мне было страшно, дико и отвратительно. Я всегда боялась боли, страданий и мучений. Я хотела, чтоб меня отпустили, чтоб этот кошмар кончился, и я смогла уехать домой. Пусть отпустит… я ведь просто хотела выйти замуж за его сына. Зачем… зачем он сам женился на мне? Чтобы истязать? За что так люто ненавидит меня?

— Хорошо.

— Не хорошо, а хорошо, мой эмир! Повтори!

Сдавил волосы сильнее, наклоняя меня вниз к своей руке с длинными шрамами на запястье.

— Хорошо, мой господин!

— Целуй!

И я с трепетом прижалась к шраму губами.

Ахмад рывком поднял меня вверх и, сдавив мою грудь, прошипел мне на ухо.

— Ты понятия не имеешь, что такое боль… Ты о ней только слышала или видела в своих тупых мелодрамах. А теперь ты с ней познакомишься. Я сделаю с тобой все, что захочу. Сделаю все то, что творили с моими людьми… такие, как твой отец, и он вместе с ними. Ты станешь моей преданной, покорной сукой, с вечно раздвинутыми ногами и открытым ртом. Я научу тебя ползать у меня в ногах и просить тебя вые*ать!

Такой адской и черной ненависти я никогда не видела в чьих-то глазах. Они такие страшные, такие холодные, такие горящие диким огнем. И то, что он говорит, словно хлыст бьет меня по нервам, по оголенным венам, заставляет взвиться и напрячься всем телом.

— Я буду учить тебя стать моей собакой прямо сегодня ночью, и ты ублажишь меня так, как я того захочу.

Я не знала, за что он так меня ненавидит. Всего лишь день назад я собиралась выйти замуж за Рамиля, всего лишь день назад я была невестой красивого, доброго парня… а уже сегодня я стала женой исчадия ада, чудовища с человеческим лицом. Мой мир разбился вдребезги и никогда не станет прежним.

— Ты будешь носить на своей шее ошейник, ты будешь моей рабыней, моей собственностью, моей псиной. Теперь ты принадлежишь мне!

— Я… я ничего не сделала, я… я хотела стать, стать женой вашего сына… я люблю его… я…

— ЗАТКНИСЬ! Я прекрасно знаю, зачем ты собралась выйти за моего сына, и сколько ему стоило твое согласие! Запомни… в любую секунду лечение твоей сестры прекратится, в любую секунду твою мать снова посадят за решетку!

Мне стало холодно. Настолько холодно, что по всему телу проступили мурашки от озноба. А его страшные глаза сверкнули брезгливым отвращением. Рука продолжала сжимать мою грудь, пока он вдруг не сдернул корсаж свадебного платья вниз к поясу.

Пальцы сдавили сосок, и я вскрикнула от боли. Он сжимал кончик груди с такой силой, что у меня на глазах выступили слезы.

— И нет… я не твой господин. Слишком много чести для собаки. Ты будешь называть меня — хозяин. Ты просто моя собственность и принадлежишь мне. Никаких прав у тебя нет, пока я их тебе не дал. В моем мире у женщины нет души… как и у псины.

Мне очень хотелось, чтобы его пальцы отпустили сосок, но он сдавил его еще сильнее.

— Повтори. Я твоя собака, хозяин, и сделаю все, что ты захочешь, добровольно!

Он улыбался, как психопат. С ненавистью и вожделенной похотью. Он внушал мне суеверный ужас своей жуткой красотой и уродливыми шрамами.

— Прошу… мне больно…, — взмолилась и закусила нижнюю губу. — Я сделаю все, что вы захотите!

— Прошу? Кого ты просишь? — еще сильнее, так, что теперь хочется зарыдать.

— Прошу, мой хозяин.

— Правильно. Умница.

И отпустил сосок. По моим щекам градом полились слезы от унижения и его непонятной жестокости. В ту же секунду его палец нежно погладил красный и пульсирующий от боли сосок. Я почти не дышала.

— Снимай с себя платье и становись на колени! Только вначале завяжи себе глаза!

И я вспомнила, как кто-то из женщин прошептал… там в зале для гостей.

«Интересно, а свою жену он будет трахать с закрытыми глазами или… ей все же можно будет смотреть?»

И швырнул мне черную ленту, продолжая прожигать меня своим черным невыносимым взглядом.

— Надень повязку и стой на коленях.

Этот приказ заставляет сморщиться и ощутить себя ничтожно маленькой. Совершенно ничего из себя не представляющей грязной точкой. А его превосходство столь явное, что я буквально ощущаю в вибрации воздуха эту власть и силу. Этот зверь не привык к отказам и отсутствию подчинения, если надо, он сломает и поставит на колени сам, а то и распластает на полу.

Услышала, как подошёл ко мне, как обошел вокруг и с треском содрал с меня платье. Буквально разорвал его на куски. Так, что оно просто слетело с меня на пол. Я невольно прикрылась ладонями, но их грубо развели в стороны и выгнули назад.

— Не смей закрываться, или я тебя свяжу!

Страшно понимать, что сейчас я совершенно голая под его ужасным взглядом, и я помню эти зверские, эти безумные карие глаза с вкраплениями застывшего золота.

— Пожалуйста…, — шепотом, почти беззвучно. Пусть отпустит меня. Пусть не причинит мне боли. Я так боюсь боли. Я никогда не раздевалась перед мужчиной. Для меня этот момент должен был быть… с Рамилем. Я мечтала об этом когда-то. А сейчас… этот ужасный свирепый зверь будет рвать мою плоть. Человек не может быть настолько жестоким и страшным. От ужаса захватило дух.

— Сейчас я буду тебя трахать, и если ты начнешь вырываться, то можешь истечь кровью, поняла?

Жалобно расплакалась и несколько раз кивнула. Помертвела всем телом, застыла, даже не представляя, какой кошмар меня сейчас ждет. И почему мне завязали глаза. Никто не придет мне на помощь. В этом доме все для НЕГО. Это его царство, и я уже поняла, что этот нелюдь правит, как царь преисподней.

Из-под повязки мне видны носки его ботинок, как приближается ко мне.

— Протяни руки.

И я послушно протягиваю ладони. Они дрожат настолько сильно, что мне кажется, я способна схватить воздух. Хватает меня за запястье, и я ощущаю кожей нечто огромное, как здоровенная змея. От понимания, что это, перехватывает дыхание и хочется заорать. По ладони скользит шелковистая горячая плоть с какими-то узловатыми жгутами, и я слышу мужской низкий стон.

— Сожми.

Всхлипнув, сжимаю обеими руками.

— Двигай вверх-вниз. Давай.

Содрогаясь от ужаса, двигаю ладонями, ощущая жуткую мощь под пальцами. Содрогаясь от понимания, насколько эта плоть огромна и… изогнута, увита какими-то рытвинами. Я не смогу принять вот это в себя. Я сразу умру. Это будет страшная и мучительная смерть. Отшвырнул мои руки, уперся в плечи, толкая на пол, распластывая на разорванном платье. И я уже, не сдерживаясь, плачу.

— Пожалуйста… не надо. Пожалуйста.

— Заткнись и не зли меня. Просто заткнись и не мешай, и все будет нормально…

Тяжело дыша, сжимаю пальцы в кулаки. Кисти дрожат, все мое тело дрожит. Запах обнаженного мужского тела ударил в ноздри вместе с запахом свежести и пота. Обдало кипятком дыхания у самого лица. Мне показалось, что меня обнюхали, как зверь, и я чуть не заорала. Содрал одним легким движением трусики, и я стиснула колени. Насильно раздвинул их в стороны. От мысли, что меня рассматривают, стало еще страшнее, и я отвернулась, сильно зажмурившись.

— Я говорю — ты подчиняешься.

Нет, я его не понимаю и почти не слышу. Я по-животному боюсь этого монстра и того, что он может со мной сделать. От отвращения к горлу подступает тошнота.

— Ты моя. Ты полностью принадлежишь мне. Вся. Целиком. И я сейчас буду брать то, что принадлежит мне, а ты подчинишься, и чем покорней и спокойней ты будешь, тем меньше боли испытаешь. — дернул за руки к себе, — А начнешь вырываться, этот акт превратится для тебя в ад! И поверь, я буду наслаждаться каждой его секундой!

Этот акцент, этот хриплый шёпот, полный похоти и ненависти. От него все внутри сжимается. Ощутила, как горячие ладони накрыли мою грудь, как сильно ее смяли, сдавили, перекатывая, как сдавили соски, а потом я ощутила, как в них впился его рот, царапая щетиной, кусая кончики. Как зверь, алчно, жадно, хаотично, как будто не в силах сдержаться.

Снова тронул мои ноги и широко развел их в стороны, ломая сопротивление, опускаясь к лодыжкам, придавливая их к полу.

— Не сопротивляйся!

Я не могла… это происходило непроизвольно. Я не могла сдержаться, не могла заставить себя покориться. Тяжело лег на меня сверху, и я задохнулась, выгнулась, ощущая, как сейчас просто расплющена его телом. Одной рукой раздвинул мои нижние губы, растянул в стороны, и я ощутила, как туда уперлось что-то твердое и огромное.

— Б*яяяядь! — с диким хрипом.

Я закусила до крови губы, распахнула глаза под повязкой. О боже, неет. Я не смогу.

— Узко… сухо и узко… — себе под нос, как будто захлебываясь похотью. Мне жутко до омертвения. Первый слабый толчок, и сопротивление моей плоти не дает ему шевельнуться. Меня всю заморозило, я стала каменной, все мое существо сосредоточено, чтобы не впустить.

— Или ты расслабишься, или я разорву.

Задыхаюсь, всхлипываю. Не могу говорить. Мне кажется, я вообще не умею разговаривать.

— Пожалуйста…

От ужаса испытать боль, я вся оцепенела. Растянул мою плоть сильнее и сильным, но прерывистым толчком вбился внутрь. Я закричала. Так закричала, что заболело горло. Выгнулась и застыла от невероятной, ослепительной растягивающей боли. Она оказалась чудовищней, чем я могла предположить. Ощущение, что тебя разорвали на части, и внутри находится раскаленное железо огромных размеров. Вся моя плоть расходится на мелкие трещинки и сейчас лопнет.

— Не двигайся… не сжимайся. Ничерта не делай, б*ядь. Просто лежи. Вот так.

Хрипит у моего уха.

— Слишком… б*ядь… это так слишком…

Боль не отпускает, страх сковывает с такой силой, что кажется, я превратилась в загнанное животное. Его губы где-то у моей шеи, и он дышит прерывисто, рвано, он обжигает мне кожу этим дыханием. Я зарыдала, не смогла сдержаться, слезы заструились по щекам. Я после него уже не встану, я не выживу после этого. Как вообще после этого можно жить? На какие-то мгновения он останавливается, и я тихо дышу, не прекращая плакать, вздрагивая всем телом. Натянутая на его член с ощущением, что сейчас разорвусь на клочки.

— Сука… не утерпеть… хорошо… б*яяядь… такая узенькая… такая.

И ему плевать на мои слезы и боль, он начинает двигаться. Нет… боже, нет. Только не это. Не это. Теперь я уверена, что там сейчас все порвется. Никакой ласки, никаких слов, никаких поцелуев. Просто двигается взад и вперед. Протискивается, пропихивается, ускоряясь. Только иногда кусает мои соски и трогает их языком, сильно всасывает. Как смокчет. Но это не поцелуи.

Как долго он будет меня мучить и рвать? Когда это кончится?.. Пусть быстрее, пожалуйста. Как же невыносимо там жжет, как же больно все растянуто. Мне нечем дышать. Мне кажется, его член проткнул меня насквозь и давит даже на ребра. Ощутила, как руки сдавили мои волосы, как развернул к себе.

— От этого еще никто не умирал, поняла? Тебя просто е*ут! Выживешь! Выживешь, и еще буду!

Не выживу. Я после этого унижения не знаю, как жить дальше, а от мысли… что меня вот так еще, становится тошно настолько, что кажется, я сейчас умру.

— Смирись… да… не жмись ты! Дааааа… хорошо!

Ему хорошо… ему, ублюдку, зверю. Как же я его люто ненавижу, как же я хочу его убить. Мне никогда в этой жизни уже не будет хорошо. Никогда. Я не забуду этого ужаса. Все тело превратилось в онемевший нерв, и, когда он стал двигаться еще быстрее, стало все равно, боль застыла на одной ноте. ЕЕ можно терпеть. Она монотонная и навязчивая. От нее сводит всю душу. Перед глазами чернота повязки и в ушах его хриплые и похотливые, скотские стоны. Они все сильнее, все громче. ОН уже не сдерживается и рычит зверем, а мое тело дёргается под ним, как тряпичная кукла. От каждого толчка все тело обдает кипятком. Ноги уже давно свело так, что не выпрямить и не разогнуть.

Пусть это только закончится. Сегодня. Пусть ненадолго закончится.

— Хорошо… хорошо… — шепчет и шепчет, вонзаясь все быстрее, сильнее, жестче. Пока вдруг не срывается на крик. Яркий, сильный, гортанно жадный. Внутри течет что-то горячее, что-то разъедающее, и так много, что, кажется, затопит. Дергается в конвульсиях, оргазмирует, выкрикивая что-то на своем языке. Потом встал с меня… когда вытаскивал член, я снова застонала… от болезненного облегчения, чувствуя, как между ног стало очень мокро. Перевернул на спину, сдернул с глаз повязку, и я встретилась с жуткими черными безднами. Они не стали другими, не стали мягче. Они все такие же ужасные, только еще более ненавистные.

— Ну что? Я ж сказал, выживешь… рано умирать! Я еще не наигрался!

Вытянул из-под меня платье и пошел твердой походкой на балкон, подтягивая штаны на ходу. Швырнул мое платье куда-то вниз, где послышались улюлюканья и крики на варварском диалекте. Потом прошел через всю комнату, открыл дверь и вышел.

— Ненавижу… чтоб ты сдох… — прохрипела ему вслед и обессиленно упала на пол.

Это не страсть, это не безумие. Это нечто страшное, очень черное и очень жгучее. Когда человек влюбляется… я слышал, что есть люди, которые влюбляются, но никогда не мог представить себя на их месте и оказался прав. Со мной такого не случилось и не случится никогда. Потому что слово любовь подразумевает нечто совсем иное…

Потому что то, что я испытал, увидев ее впервые, было похоже на падение в черную дыру беспредельной и адской одержимости. Так как выучил наизусть это лицо, потому что знал, как она выглядит, до мельчайших подробностей задолго до нашей первой встречи, как знал и все, что касалось ее проклятой семьи, которую я мечтал уничтожить… изувечить так, чтоб от нее остались лишь следы пепла. И этим пеплом уже начало вонять, хотя я еще не успел приложить к этому руку, но есть и высшее наказание.

Увидеть ее в качестве жены моего сына оказалось не просто ударом — это был плевок в самую прогнившую душу чудовища, живущего внутри меня и жаждущего только одного — смерти всех, кто носил проклятую фамилию Зимины. И да, я настолько бесчестен, что мне плевать — женщины, дети, старики. Я хотел уничтожить племя ее отца до десятого колена. Я бы не побрезговал ни ее матерью, ни ее больной сестрой, никем из этой вонючей семейки… Если бы. Если бы не это ощущение, что мне разворотило грудную клетку от одного взгляда на нее.