Выстрел в ночи. Пуля, петля, разорванная реальность…

© Михаил Собянин, 2025

ISBN 978-5-0065-8314-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Бреусовой Евгении и Бреусову Александру. В каждом из миров, в каждом из времен.»

Глава 1: Маленькие радости

Форд Мустанг 1968 года лениво катился по узким улочкам Арпачбахшиша, словно хищник, не спешащий к добыче. Александр держал руль одной рукой, другой неторопливо касался старого проигрывателя в бардачке, где тихо потрескивала пластинка Miles Davis – «Blue in Green». Лёгкий дым от трубки с ароматным ванильным табаком стелился в воздухе, смешиваясь с солёным дыханием моря.

На пассажирском сиденье Евгения, подперев щёку ладонью, вглядывалась в пейзаж за окном: каменные дома с белыми стенами, оплетённые виноградной лозой, прилавки с фруктами, неспешные торговцы, словно вырезанные из старой фотографии. В воздухе витал аромат шафрана, свежего хлеба и какого-то загадочного благовония, разлитого в ночном воздухе.

– Когда-нибудь мы привыкнем к этому, – пробормотал Александр, выдохнув дым через приоткрытое окно.

– К чему именно? – Евгения лениво перевела взгляд на мужа.

– К этой… размеренности. Ко всему, что кажется идеальным. – Он с нажимом произнёс последнее слово, словно проверяя, насколько оно правдиво.

Евгения не ответила. Ветер трепал её волосы, пропитанные запахом шаманского масла – её маленькой слабости, привезённой из Марокко. Этот аромат смешивался с кожаным салоном машины, табаком и ночной прохладой, создавая ощущение далёкого, чуть туманного сна.

Мустанг свернул к их дому – небольшому, но уютному, с террасой, выходящей прямо к морю. Ночью здесь было по-настоящему тихо: только шум волн, иногда крик ночных птиц, да редкий рокот мотора с соседних улочек.

Они купили этот дом год назад, убежав от московского шума, городской суеты, вечных заторов и рутинных будней. Здесь, в Арпачбахшише, всё казалось иным. В этом уголке Турции, где местные жители пили чай на улицах, а незнакомцы легко становились друзьями, даже время текло иначе.

Соседи были простыми и понятными. Старик Кемаль, державший маленькую пекарню, всегда подбрасывал им свежие симиты, в обмен на долгие разговоры о молодости. Рыбак Явуз каждый вечер сидел на пристани, покуривая трубку, и слушал винтажный радиоприёмник, из которого неизменно звучал Фрэнк Синатра. В баре, что располагался рядом с пристанью, пожилой грек Никос разливал ракы и включал старый джазовый автомат, ещё с тех времён, когда сюда приезжали американские музыканты.

– Знаешь, я даже не помню, когда в последний раз слышала сирену скорой, – пробормотала Евгения, выходя из машины.

– Здесь будто не бывает ни преступлений, ни трагедий, – согласился Александр.

И всё же, в воздухе висело что-то неуловимое, незримое, словно лёгкий привкус меди на языке, едва заметный, но настойчивый.

Ночь была безупречна: вдалеке плавали рыбацкие лодки, в окнах горели тёплые огоньки, где-то играла негромкая музыка. Александр зажёг фонарь на террасе и опустился в кресло. Ещё одно дуновение ванильного табака, ещё один глоток прохладного воздуха.

Темнота над Арпачбахшишем была густой и тёплой, как бархатное покрывало. Луна зависла над горизонтом, отбрасывая бледный свет на гладкую поверхность моря. Вдалеке на пристани, у маленького бара Никоса, лениво звучала труба – кто-то поставил старую пластинку.

Александр сидел на террасе, скрестив ноги, и рассеянно вертел в пальцах трубку, из которой ещё поднимались тонкие струйки дыма. Перед ним, на столе, в свете фонаря отражалась бутылка виски и полупустой стакан с тяжёлым дном. Он пригубил, слушая звуки ночи: скрип ставень, далёкие шаги, стрекот цикад.

– Я же говорила, что без шампанского разговор не получится, – раздался за его спиной голос Евгении.

Она вернулась из дома с двумя бокалами и тарелкой сыра, ловко прижав бутылку к боку.

– Виски – это тоже разговор, – усмехнулся Александр.

– Виски – это философия, – поправила она, ставя бокалы на стол. – А философия иногда слишком сложна для ночи, которая так хороша.

Он усмехнулся и сделал глоток. Евгения села напротив, поджав ноги под себя, и разлила шампанское. На мгновение замерла, глядя, как пузырьки поднимаются вверх, растворяясь в темноте.

– Кстати, Никос сегодня сказал, что в их баре был когда-то пианист, который любил Чета Бейкера, – заметила она. – Якобы приезжал сюда давным-давно, чтобы спрятаться от кого-то.

– Классическая история: джаз, побег, сигаретный дым и женщина с разбитым сердцем, – ухмыльнулся Александр. – Вопрос в том, от кого он бежал?

– Он сказал, что от времени, – пожала плечами Евгения.

На секунду воцарилась тишина. Где-то вдалеке раздался короткий лай собаки, потом всё снова затихло.

– Звучит как выдумка, но, если честно, мне нравится, – признался Александр.

Евгения посмотрела на него, улыбаясь. Она любила, когда он так говорил – не слишком серьёзно, но и не с полной иронией. В нём всегда жило это двоякое восприятие вещей: с одной стороны, логика, рациональность, сдержанный скептицизм, а с другой – почти детское восхищение историями, в которых реальность едва заметно смещается.

– Никос вообще напоминает персонажа из романа, – продолжила она. – Такой, знаешь, бармен-философ. У него за стойкой столько тайн, что можно роман написать.

– «Десять маленьких рюмок», – ухмыльнулся Александр, делая отсылку к Агате Кристи.

– Или «Джазовый детектив».

– Звучит безнадёжно скучно.

Они рассмеялись.

Ночь пахла солью, виноградной лозой и чем-то ещё неуловимым – тем, что невозможно описать словами, но что всегда чувствуешь в местах, слишком тихих и слишком совершенных.

– А если бы ты мог выбрать один альбом, который стал бы саундтреком к твоей жизни, что бы это было? – спросила Евгения, задумчиво покрутив бокал.

Александр прищурился.

– «The Dark Side of the Moon».

– О, как неожиданно! – она вскинула брови, сделав нарочито удивлённое лицо.

– Чего ты ждала? «Abbey Road»?

– Я думала, ты назовёшь «Led Zeppelin IV».

– Нет, слишком экспрессивно.

– Ага, значит, меланхолия и лёгкое безумие – это про тебя?

Александр усмехнулся и покачал головой.

– А ты?

– Chet Baker Sings. Без вариантов.

Он кивнул. Это действительно было в её духе.

– Ладно, а если бы жизнь была фильмом? – продолжила Евгения.

– «Однажды в Америке».

– О, Господи, ну конечно! Ты и твои трёхчасовые эпопеи.

– А ты?

– «Влюблённые Бродяги».

– Французское старьё?

– Именно.

Он снова кивнул и допил виски. Музыка где-то далеко, в баре сменилась на что-то медленное и ритмичное, что-то, что идеально подходило для такой ночи.

– И всё-таки, – сказала Евгения, – иногда мне кажется, что такие места, как это, существуют вне времени.

– Звучит как размышления Никоса.

– Может, я просто слишком много с ним общаюсь?

Александр усмехнулся и поджёг трубку заново.

– Тогда скажи мне, Женя, если время здесь не движется, что тогда меняется?

Она задумалась, глядя в бокал.

– Люди.

Ночь окутала их, как старая виниловая пластинка, из которой доносился приглушённый, тёплый звук.

Холодный ветер пришёл неожиданно, подгоняемый с горной стороны, пробежался по террасе, заставляя пламя фонаря тревожно затрепетать. Евгения передёрнула плечами и огляделась. Вдалеке, у берега, всё ещё горели редкие огни баров, а из пристани доносился ленивый гул разговоров. Но с моря пахло сыростью, и воздух уже не был таким лёгким, как ещё полчаса назад.

– Замерзла? – Александр заметил её движение.

– Немного. Давай в дом?

– Я как раз хотел предложить.

Они собрали бокалы, недопитую бутылку шампанского и зашли внутрь.

Дом, в котором они жили, был одновременно уютным и слегка мистическим – антикварная мебель, мягкие тёплые лампы, высокие книжные шкафы, переполненные томами классики и философии. На стенах – афиши старого кино: «Мертвец» Джармуша, «Кожа, в которой я живу» Альмодовара, «Апокалипсис сегодня» Копполы. На полках виниловые пластинки в хаотичном порядке – The Doors, Pink Floyd, Miles Davis, King Crimson.

– А знаешь, что идеально подходит к ночи, виски и холодному ветру? – сказал Александр, ставя бокал на стол.

– Ты хочешь сказать «Strange Days»? – улыбнулась Евгения.

– Конечно.

Александр подошёл к проигрывателю, достал пластинку и аккуратно положил иглу. Из динамиков потекли первые аккорды.

– Странные дни, в самом деле, – пробормотала Евгения.

Она взяла бокал, села в кресло и завернулась в мягкий плед. Александр расположился напротив, вытянув ноги, трубка с ароматным табаком дымилась в его руке.

– О чём Никос тебе рассказывал сегодня? – спросил он, слегка прищурившись.

Евгения посмотрела на него поверх бокала.

– Ты не поверишь.

– Попробуй.

Она откинулась назад, глядя на потолок, словно пытаясь сформулировать точнее.

– В общем, знаешь, что происходит на стройке за горами?

– Новая застройка? Что с ней?

– Рабочие, которых там используют… Это не просто рабочие. Это заключённые.

Александр поднял бровь.

– Серьёзно?

– Да. Их привозят по ночам. Кто они, что они – никто не знает. Никос сказал, что местные боятся.

– Боятся чего?

– Ты серьёзно спрашиваешь? – она поставила бокал. – Представь: людей, которым нечего терять, сажают работать на огромном проекте, далеко от города, где их никто не контролирует. Если хоть один решит сбежать?

Александр покрутил трубку в руках.

– Звучит как начало фильма Джармуша.

– Скорее как Альмодовара, – усмехнулась она. – История о людях, застрявших в месте, которое никогда не должно было существовать.

Александр кивнул.

– А если честно?

– Если честно, – вздохнула Евгения, – это пугает. Наш район – почти рай, но если кто-то сбежит с той стройки…

Она не договорила. Музыка продолжала играть, но что-то в воздухе изменилось. Будто легчайшая напряжённость, невидимая, но ощутимая.

– Давай ещё шампанского, – сказал Александр.

Евгения молча взяла бутылку и разлила.

– Ты действительно думаешь, что всё так серьёзно?

– Думаю, что всё может стать серьёзным в любую секунду.

Музыка заполнила паузу. Странные дни. Время, когда никто не знает, что случится завтра.

Где-то далеко завыла собака.

– И всё-таки, – Александр покачал в бокале остатки виски, но вновь выпил шампанского, демонстрируя смягчение темы – ты слишком драматизируешь.

Евгения лениво откинулась в кресле, её рука лежала на подлокотнике, а пальцы слегка касались бокала с шампанским. Она была в этом состоянии приятной расслабленности, когда темы плавно перетекают одна в другую, а лёгкое опьянение делает разговоры о тревожных вещах менее тяжёлыми.

– Возможно, но меня это беспокоит. Не люблю, когда что-то идеальное начинает рушиться.

– Женя, ты же знаешь, ничто не идеально. Даже этот наш крошечный рай.

– Особенно он, – пробормотала она и сделала глоток.

Винил продолжал крутиться, мягко потрескивая. «Strange Days» уже подходила к концу, и Александр, не вставая, лениво вытянул руку к стопке пластинок, наощупь вытащил одну и поменял её. Раздались первые аккорды «Blue in Green» Майлза Дэвиса.

– Ммм… так ты решил, что после мистического рока должна идти джазовая меланхолия? – улыбнулась Евгения.

– А что ещё подходит под вино, холодный ветер и разговоры о страхах?

– Кино, – ответила она.

– Опять начнём спорить?

– Не спорить, а пытаться доказать, что Альмодовар сильнее Джармуша.

Александр громко фыркнул.

– Женя, серьёзно?

– Абсолютно.

Она поставила бокал на стол и подалась вперёд.

– Окей, скажи мне, какая сцена у Джармуша самая мощная?

– Любая из «Мертвеца».

– Назови одну.

– Когда Уильям Блейк находит себя между жизнью и смертью, когда его ранят и он понимает, что больше не принадлежит этому миру.

– Ага, то есть ты за холодную поэтичность?

– А что, у Альмодовара лучше?

– Конечно.

Она сделала театральную паузу.

– Например?

– Например, сцена из «Поговори с ней», когда герой сидит у кровати коматозной женщины, говорит с ней, верит, что она его слышит, что между ними есть связь.

Александр приподнял бровь.

– Да, но он её любит.

– А Блейк любит смерть, – ухмыльнулась Евгения.

– Это метафора.

– Как и мой пример.

Он закатил глаза.

– Окей, тогда давай по-другому. Какой фильм Альмодовара сильнее «Кофе и сигарет»?

– О, ну тут легко – «Всё о моей матери».

– Ты сравниваешь два разных жанра.

– Я сравниваю две разные философии.

Она взяла свой бокал и покачала шампанское, наблюдая, как пузырьки медленно поднимаются вверх.

– Джармуш – это интеллектуальный минимализм. Разговоры без надрыва, где суть не в словах, а в паузах между ними.

– А Альмодовар?

– Это страсть, чувственность, взрыв. У него всё кричащее, яркое, даже когда он говорит о смерти.

Александр задумался, вытащил трубку и закурил.

– То есть тебе ближе испанская драма, а мне – американский артхаус?

– Мы с тобой это давно выяснили.

– Но ты всё равно будешь доказывать, что Альмодовар сильнее?

– Конечно.

Они рассмеялись.

Музыка наполняла дом, виски согревал кровь, и мир за стенами их дома на какое-то время перестал существовать.

Александр, покачнувшись, допил остатки виски и с воодушевлением хлопнул ладонью по столу.

– Поехали в Ташуджу.

Евгения уже видела этот взгляд – вдохновленный, слегка расфокусированный, но полный желания сорваться с места. Он всегда так делал, когда алкоголь подмешивался к его любви к ночным прогулкам и джазу.

– Ты шутишь?

– Нет, Женя, ты только представь: старый джаз-клуб, деревянные столики, прокуренный воздух… Мы садимся в уголке, Самед ставит пластинку, приносит нам по бокалу, и мы сидим, слушаем, а потом он рассказывает нам что-нибудь из своей бездонной памяти. Это же идеальный финал вечера.

Она закатила глаза и сделала большой глоток шампанского.

– Да-да, как в прошлый раз, когда ты выдал монолог о связи между текстами Моррисона и стихами Бодлера?

– А ты что, не согласна?

– Согласна, но мы тогда чуть не уснули за столом.

– Так значит, надо доехать быстрее.

Он потянулся к карману за ключами.

Евгения молниеносно метнулась вперёд, выхватила их первой и, не раздумывая, выкинула в окно. Такой трюк она проделывала уже не первый раз, её движения были вымерены до миллиметра.

Короткий звон! в темноте двора.

Александр замер.

– Женя…

– Александр, – передразнила она с хитрым прищуром.

Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и, подняв палец, будто готовясь к серьёзной речи, сказал:

– Это было абсолютно безрассудно.

– Это было абсолютно правильно.

Он посмотрел на неё с укором, но без злости.

– Ты когда-нибудь дашь мне реализовать хотя бы одну глупую идею?

– Я твоя жена. Это моя прямая обязанность – защищать тебя от них.

Он вздохнул, потом усмехнулся и растёр лицо ладонями.

– Ладно, ты победила.

– Как всегда.

– Но если ключи завтра будут в земле, копаешь ты.

– По рукам.

Они встали, чувствуя усталость и тепло алкоголя в крови. Евгения легко, почти мечтательно, двинулась в сторону спальни, её мысли витали где-то между возможным продолжением ночи и тем, как хорошо ей сейчас.

Александр шёл следом, но в голове у него было другое.

Кровать. Только кровать. И как можно скорее.

Глава 2: Рая больше нет

Утро пришло, как всегда, неожиданно.

Сначала были звуки: щебет птиц, ленивый шум волн, приглушённые голоса соседей, заворачивающих в булочную за свежими симитами. Где-то внизу, в переулках, уже раскладывали овощи на прилавках, и даже несмотря на закрытые окна, тонкий аромат чёрного кофе из заведения Никоса пробирался в спальню.

Потом были лучи. Лёгкие, золотистые, как кисти импрессиониста, они пробрались через жалюзи, оставляя на полу тонкие полосы света. Одна медленно подползла к кровати, осветив тёмную прядь Евгении, раскинувшейся на подушке.

Александр чувствовал утро затылком – там, где пульсировала отголоском виски и шампанского лёгкая, но неприятная боль. Он знал, что откроет глаза, увидит солнечные блики на потолке, услышит дыхание жены и поймёт, что ему всё равно хорошо.

– Ммм… – протянула Евгения, не открывая глаз.

– Доброе утро, – пробормотал он, голос всё ещё хриплый от сна.

– Оно слишком яркое, – её рука нащупала его грудь и лениво пробежалась пальцами по коже.

– А ты что хотела? Мы же в Турции.

Она приоткрыла один глаз.

– Я хотела проснуться медленно, без головной боли и с кофе в руках.

– Твои желания слишком амбициозны.

Она тихо рассмеялась.

– Ладно, я делаю кофе, ты – душ.

– Давай наоборот.

– Нет. Если ты уйдёшь первым, ты опять включишь свою музыку, и это будет слишком громко для моего нынешнего состояния.

Александр криво усмехнулся, но не возразил.

Евгения с трудом вылезла из-под тёплого покрывала, лениво натянула на себя шёлковый халат и, зевая, отправилась на кухню.

Александр остался лежать ещё минуту, прислушиваясь. Музыка. Где-то за окном кто-то включил радио. Протяжный саксофон лениво плыл в воздухе. «Summertime» в исполнении Дженис Джоплин.

– Ну здравствуй, символизм, – пробормотал он и, со стоном поднимаясь, направился в ванную.

Вода стекала по коже тёплыми, расслабляющими струями. Ему вспомнились джазовые стандарты, которые звучали в ночных клубах Нью-Йорка – пропитанные дымом, виски и чем-то неуловимо томным. Джаз всегда был о близости, о медленности, о моменте, который тянется бесконечно.

Когда дверь приоткрылась, и Евгения скользнула внутрь, он даже не удивился.

– Твоя очередь? – спросил он, убирая мокрые волосы назад.

– Нет, моя лень взяла верх над кофе, – призналась она, сбрасывая халат.

Вода шумела, пар поднимался к зеркалам, а их движения были в ритме музыки – неторопливые, чуть сонные, почти как «Blue Train» Колтрейна.

И если ночь была спором двух кинематографических вселенных, то утро оказалось чистым джазом.

– Согласись, завтракать дома – это скучно, – заявил Александр, застёгивая ремень безопасности в мустанге.

– Ты просто хочешь, чтобы Никос налил тебе утренний бокал ракы.

– Во-первых, он не наливает ракы по утрам.

– Но для тебя сделает исключение.

– Ну, возможно, – он усмехнулся и завёл двигатель.

Мустанг рыкнул, а затем загудел мягко и ритмично, словно вступление к «Moanin’" Арта Блейки. Они выехали на дорогу, и солнечный свет, отражаясь в пыльных лобовых стёклах, ослепил их на мгновение.

За окном Арпачбахшиш медленно просыпался: рыбаки вытаскивали сети, старики в кофейнях уже обсуждали новости, местные торговцы выносили подносы с пахлавой, пахнущей мёдом и орехами.

Евгения сидела, вытянув ноги, и с улыбкой наблюдала за пейзажем.

– А помнишь, как мы с тобой, совсем детьми, пробрались в заброшенный яблоневый сад?

– В Москве? Конечно.

– Ты тогда сказал, что это самое безумное, что ты делал в жизни.

– Тогда мне было пятнадцать.

– И я на тебя страшно обиделась.

– Почему?

– Потому что я мечтала, чтобы мы сбежали с какого-нибудь урока, уехали автостопом в Питер и ночевали на вокзале.

– Жень, да ты, оказывается, всегда была немного безумной.

– Ну, у меня был пример перед глазами.

Мустанг свернул с главной дороги на узкую грунтовку, ведущую к старым мандариновым садам.

– О, нет, – хихикнула Евгения. – Ты опять за своё.

– Конечно.

Он затормозил у покосившегося забора, перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь.

– Женщина, ваше дело – быть на шухере.

– Ага, мистер криминал.

Они легко перелезли через низкую ограду и очутились в тени деревьев, усыпанных тяжёлыми золотыми плодами.

Александр сорвал один, потер его в ладонях, вдохнул терпкий запах.

– Чистейшая свобода.

Евгения взяла другой, быстро очистила и в шутку метнула дольку в мужа. Он поймал её ртом и театрально зажмурился.

– Вкус детства.

– Детства, в котором тебя не учили, что воровать плохо.

– Воровать мандарины из старого сада – это не преступление, а акт возвращения к корням.

Она засмеялась, прищурившись от солнца.

– Помнишь, когда мы с тобой сбежали с университета, чтобы поехать на концерт Deep Purple?

– Как я могу это забыть? Это был твой триумфальный момент – ты прорвалась к сцене и размахивала своей курткой, пока тебя не оттащил охранник.

– Ну, мне нужно было, чтобы Ян Гиллан заметил меня!

– Ты тогда поклялась, что не выйдешь замуж за человека, который не понимает красоты «Child in Time».

– Вот видишь? Я держу слово.

Он снова рассмеялся.

Звуки природы смешивались с далёкими нотами, которые доносились из машины – сейчас играла «Take Five» Дэйва Брубека. Мерный ритм идеально совпадал с их шагами, когда они возвращались к мустангу, с полной пригоршней мандаринов в руках.

Сев в машину, Александр кинул один на панель, а Евгения – на заднее сиденье.

– Ты думаешь, когда-нибудь мы поумнеем?

– Сомневаюсь.

Они тронулись, и солнечные блики заплясали по капоту.

Когда они подъехали к бару Никоса, лёгкость сменилась напряжением.

У входа стояли три машины жандармерии.

Александр медленно припарковался, убавил громкость музыки. Евгения нахмурилась. Жаркое солнце било в лобовое стекло, когда Александр и Евгения вышли из машины. Воздух был плотным, с лёгким ароматом кофе и морской соли, но что-то в нём ощущалось не так, как обычно.

– Ну, – сказал он, глядя на людей в форме, – похоже, утреннего ракы сегодня не будет.

Жандармы выходили из бара, горячо обсуждая что-то между собой. Их лица были напряжёнными, голоса срывались на резкие нотки. Один из них, самый высокий, бросил быстрый взгляд на Александра и Евгению, прежде чем продолжить разговор с коллегой.

– Бу дели, – обрывочно долетело до них.

Они шагнули в сторону, давая жандармам пройти, и направились внутрь.

Бар Никоса был таким же, как всегда: небольшие круглые столики, стены, увешанные старыми фотографиями музыкантов и афишами джазовых концертов, тёплый запах кофе, вина и дерева. Но что-то было не так.

Музыка не играла.

Никос стоял за стойкой, крепко сжав руки. Он выглядел потерянным. Глаза, обычно лукавые и слегка уставшие от жизни, теперь были настороженными.

– Kalimera, – пробормотал он, но голос его не имел привычной жизнерадостности.

Александр, по привычке, решил разрядить обстановку:

– А что это у вас тут, кастинг на роль плохих парней? Или жандармерия решила наконец оценить твою кофейную магию?

Никос не ответил. Он даже не улыбнулся.

– Я чего-то не знаю? – Александр склонил голову, но его голос уже звучал иначе.

– Садитесь, – коротко сказал Никос и кивнул в сторону их любимого столика у окна.

Евгения молча взглянула на мужа. Они оба поняли: шутки здесь сейчас не пройдут.

Они заняли места, и Никос, не дожидаясь заказа, поставил перед ними по чашке кофе.

– Завтрак будет через пару минут, – добавил он и ушёл в сторону кухни, так и не объяснив, что происходит.