Выстрел в ночи. Пуля, петля, разорванная реальность…

Тишина давила. В баре не звучало радио, не трещал старый проигрыватель. Было слышно только, как где-то за окнами хлопает парус на лодке и как с улицы доносится приглушённый смех рыбаков.

Александр взглянул в чашку, глядя, как по поверхности чёрного кофе медленно расходятся круги.

В голове у него вдруг заиграло «When the Music’s Over» The Doors. Весь этот момент – эта странная, гнетущая пауза, эти тени на лице Никоса, эти жандармы у входа – он звучал, как тот самый тревожный ритм Манзарека.

Евгения подняла взгляд на мужа. Она тоже слышала музыку. Но свою.

У неё в голове играл «Round Midnight» Телониуса Монка – не просто композиция, а ощущение пустого пространства между нотами, в котором прячется всё, что не сказано вслух.

Она скользнула пальцами по краю чашки и посмотрела на Никоса.

– Ник, что-то случилось?

Никос задержался у кухни, будто выбирая, говорить или нет.

– Только завтрак, – сказал он вместо ответа и скрылся за дверью.

Александр и Евгения молча переглянулись.

И в их головах продолжала звучать музыка.

Никос вернулся не сразу. Когда он всё-таки появился, в руках у него было две тарелки с его фирменной пастой – нежный лосось, креветки, свежий базилик, немного белого вина в соусе. Он молча поставил их перед Александром и Евгенией, затем сел напротив.

Казалось, будто невидимая кинокамера зависла в центре стола, её объектив медленно двигался, словно стрелка часов, фиксируя каждого по очереди.

Первый кадр: Никос.

Он потирал переносицу, словно пытаясь сосредоточиться. Взгляд его был потухшим, пальцы нервно постукивали по столу.

– Когда ты живёшь в одном месте слишком долго, оно начинает менять форму, – тихо сказал он.

Кадр второй: Александр.

Он лениво перемешал пасту вилкой, бросил на Никоса оценивающий взгляд.

– Всё меняется, Ник. Вопрос в том, когда именно.

Кадр третий: Евгения.

Она поднесла бокал воды к губам, но не сделала ни глотка.

– Когда ты понял, что оно меняется?

Никос.

Он выдохнул, провёл ладонью по седым волосам.

– Когда увидел его.

Пауза. Музыка больше не звучала даже в головах.

Александр.– Кого?Никос.– Человека без лица.Евгения.Она чуть заметно нахмурилась.– Это метафора?Никос поднял на неё глаза.– Хотел бы.Никос:– Он приезжает три ночи подряд. На мотоцикле. Чёрная куртка, тёмные перчатки. Я сначала думал, турист – мало ли. Смотрит. Молчит.Александр:– А потом?Никос:– А потом он стал говорить.Он потянулся за своей чашкой кофе, но не выпил, просто покрутил её в руках.Евгения:– Что он сказал?Никос:– Что мои дети скоро умрут. Что я оплачу грехи, о которых уже забыл. Что меня ждёт утрата, которая разорвёт меня пополам.

Тишина.

Александр покачал головой.

– Как-то чересчур драматично для простого хулигана.

Никос усмехнулся, но в его смехе не было ни тени лёгкости.

– Он не похож на хулигана. Он похож на человека, который верит.

– Верит?

– Да, как религиозный фанатик.

Пауза.

Евгения посмотрела на Никоса пристально, изучающе.

– Ты боишься его?

Он медленно поднял глаза.

– Я боюсь того, что он знает.

Музыка в баре по-прежнему не играет, всем становится страшно.

Она вращалась по кругу, фиксируя смену лиц за столом: Никос, Александр, Евгения.

Диалог ускорялся, словно набирающий темп саксофон в «Feeling That Way» Джо Хендерсона – сначала размеренно, затем всё быстрее, пока звук не превращается в ритмичный хаос.

Никос:– Каждый раз он снимает шлем.Александр:– Ну и?Никос:– И каждый раз его лицо… его нет.Евгения:– В каком смысле?Никос:– Оно белое. Как пятно. Как если бы ты смотрел в пустоту.

Александр:

– Ты хочешь сказать, что он… без лица?

Никос:

– Я хочу сказать, что его невозможно запомнить. Ты видишь, но через секунду – ничего. Ни глаз, ни носа, ни рта. Только белизна.

Евгения:– И ты вызвал жандармов?Никос:– Да.Александр:– Из-за человека, которого ты даже не можешь описать?Никос:– Из-за предчувствия.Евгения:– Плохого?Никос опустил глаза в чашку кофе.– Как в песне «I Got a Bad Feeling» Нины Симон. Оно накатывает, медленно, как волна, и ты не можешь никуда деться.Александр:– А жандармы?Никос:– Высмеяли меня.Евгения:– Что сказали?Никос:– «Старик, не фантазируй. Наш район – самый безопасный в стране.»

Александр:

– Звучит убедительно.

Никос:

– Я тоже так думал.

Пауза. Камера замедляется.

Никос:

– До вчерашнего вечера.

Пауза. Звук внутри сцены словно заглушается.

Никос смотрит прямо перед собой, но будто бы сквозь Александра и Евгению.

Александр делает глоток кофе. Евгения сжимает вилку.

Где-то вдалеке снова кричит чайка.

И бар остаётся погружённым в тишину, которую никто не хочет нарушать.

Камера зафиксирована на Никосе.

Он всё ещё смотрит сквозь них, но уже не мигает, словно застыл в моменте, где что-то сломалось.

Пальцы сжимаются на краю стола, а дыхание становится рваным. Он медленно поднимается, и его голос звучит как молитва, дрожащая, сломанная, но ритмичная, как будто он повторяет её каждую ночь.

– Ветер дует с моря и приносит соль, но есть вещи, которые приходят без предупреждения. Их нельзя остановить, нельзя изменить. Можно только увидеть. Можно только принять.

Камера остаётся на нём.

Александр сглатывает, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

Евгению начинает трясти.

Это ощущение – будто что-то незримое стучится в их сознание, навязывая себя, как будто они стали частью чего-то, чего не выбирали.

В голове у Александра вспыхивает рваный рифф «Black Sabbath», тяжёлый, гулкий, как будто мир вдруг замедлился до его темпа.

Евгения слышит «Goodbye Pork Pie Hat» Чарльза Мингуса – тревожный саксофон, скользящий между нот, словно пытающийся сбежать от чего-то, но не имеющий выхода.

Никос не отводит взгляд.

Он смотрит в одну точку, как будто уже не здесь.

– Когда он приходит, он забирает. Не сразу, нет. Он ждёт. Он делает так, что ты сам идёшь за ним. И если ты посмотришь слишком долго…

Он замирает.

Александр и Евгения оборачиваются.

И видят его.

Человека в мотоциклетной куртке.

Он стоит прямо за их спинами.

Тёмная фигура, в черном шлеме, не двигается.

Рука медленно тянется к ремешку шлема.

Щелчок. Плавное движение. Шлем снимается. И там – ничего.

Все в баре будто окаменели. Никос стоит с широко открытыми глазами, губы дрожат, но он не двигается. Александр стиснул зубы, его ладони сжаты в кулаки, но тело не слушается. Евгения медленно прижимает пальцы к столу, пытаясь найти точку опоры.

А человек в мотоциклетной куртке движется.

Медленно. Поднимает руку. Палец вытягивается, указывая прямо в грудь Никоса.

– Ты был слеп.

Голос глухой, сдавленный. Но в нем нет интонации, как будто его произносит не человек.

– Ты был глух.

Голос чуть выше.

– Ты не видел знаков, ты отвернулся.

Громче.

– Ты молился на золото, на вино, на тепло своего дома!Громче. Никос дрожит.– Ты думаешь, ты в безопасности?Громче.

– Ты думаешь, что стены защитят тебя?

Александр ощущает вибрацию в груди, как если бы бас-динамик сорвался на максимум.

– Они не спасут их, Никос.

Еще громче.

– НИЧТО НЕ СПАСЕТ ИХ.

Комната сжимается.– Ни твои стены.Воздух становится тяжелее.– Ни твои молитвы.Слова будто давят на виски.– Ни твоя жизнь, которую ты думаешь, что ты прожил правильно.Указательный палец дрожит, словно в ярости.

– ТВОИ ДЕТИ ВИДЕЛИ СОЛНЦЕ, НО ОНИ НЕ УВИДЯТ ЗАВТРА.

ГРОМЧЕ.

– ТВОЯ ЖЕНА СПАЛА В ЭТОЙ НОЧИ, НО ЕЁ СОН БУДЕТ ПОСЛЕДНИМ.

ГРОМЧЕ.

– ТЫ ПОТЕРЯЕШЬ ВСЕ, ЧТО ЛЮБИЛ, НИКОС.

ГРОМЧЕ.

– ТЫ ПОТЕРЯЕШЬ СЕБЯ.

Громкость достигла предела, как будто звукорежиссер выкрутил ползунок на максимум, но вдруг—

Тишина. Абсолютная. Человек с лицом-белым-пятном опускает руку.

Секунда. Другая.

Никос полз к мотоциклисту, будто ведомый какой-то силой, будто что-то внутри него уже сломалось, и не осталось ничего, кроме отчаянного «Простите меня», которое срывалось с губ.

– Прости… прости меня… я умоляю… пожалуйста…

Он нырнул головой вниз, уткнулся в чёрные сапоги незнакомца, рыдая, как ребёнок.

Александр почувствовал мороз по коже. Не от ужаса. От непонятного, липкого ощущения, что этот момент уже случился когда-то.

В голове заиграла музыка.

«Shine On You Crazy Diamond» – Pink Floyd.

Эта композиция. Медленные, тягучие гитарные аккорды. Ощущение чего-то, что давно потеряно, но всё ещё тянется за тобой сквозь время.

Евгению затошнило.

Головокружение пронзило её так резко, что она пошатнулась и упала обратно на стул.

Губы дрожали. Воздух не хотел заходить в лёгкие.

Она прошептала:

– «This is the end, my only friend, the end…»

«The End» – The Doors.

Слова сами сорвались с языка.

Будто песня знала что-то, чего они не понимали.

Человек в мотоциклетной куртке накинул шлем обратно.

Щелчок застёжки.

Его рука резко дёрнулась вниз, и он вырвал сапог из мёртвой хватки Никоса.

Пауза.

Только дыхание Никоса, рыдания, звук крови, пульсирующей в ушах у Евгении.

Мотоциклист развернулся и вышел из бара.

Дверь не хлопнула. Просто закрылась за ним.

Перед тем как сесть в машину, Никос долго отказывался.

– Нет. Я не могу вот так просто взять и переехать к вам.

– Ник… – начал Александр, но Никос покачал головой.

– Я не могу втянуть вас в это. Если этот… человек, если он появится снова? Если он найдёт меня?

– Он уже нашёл тебя, – твёрдо сказала Евгения.

Никос замер.

– Он знает, где ты живёшь. Он знает, что у тебя есть семья, – продолжила она. – Что будет, если он появится снова, но ты будешь один?

Лея тихо смотрела на мужа.

– Ник… я боюсь.

Он закрыл глаза и провёл рукой по лицу.

– Но втягивать в это вас…

– Мы и так уже в этом, – перебил Александр.

Никос молчал.

– Дети, – тихо сказала Евгения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.