Жизнь одной узбекской женщины

© Аъзамбек Содиков, 2026

ISBN 978-5-0069-3121-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Жизнь одной узбекской женщины

Автор: почетный сотрудник прокуратуры Содиков Аъзамбек Юсупович

Слово автора

Глава №1

Я родилась 21 декабря 1936 года в Ташкенте, на улице Тахтапул. Зима тогда стояла настоящая, холодная и ясная, с тем особым запахом дыма и сырой земли, который навсегда остается в памяти тех, чье детство прошло в старых ташкентских дворах. В холодное время года мы жили в Тахтапуле, а с наступлением тепла перебирались в «дала ховли», в районе нынешнего Юнусабада, недалеко от радиостанции. Так проходило наше кочевое, по нынешним меркам, существование между городом и полем, между глиняными стенами зимнего дома и открытым пространством земли, где человек особенно остро чувствует зависимость от природы и судьбы.

Мой дед, Обид домла, был человеком строгим и глубоко верующим. У него родилось около двадцати детей, но судьба оказалась беспощадной. В живых осталось только шестеро, остальные умерли еще в младенчестве, от болезней, от слабости, от того, что тогда называли просто Божьей волей. Первой выжила дочь Нурра, вторым был мой отец, Миродил, родившийся приблизительно в 1909 году. Уже одно это обстоятельство многое говорит о том времени, когда сама жизнь была хрупкой и неустойчивой, а каждый прожитый год считался милостью.

Мой отец получил высшее образование, что для тех лет было большой редкостью. Он работал на кондитерской фабрике «Урток», которая находилась рядом с Алайским базаром, и со временем дослужился до должности главного бухгалтера. Это была уважаемая и ответственная работа. В семье им гордились. Но в 1942 году его призвали на фронт. Письма от него приходили редко, но каждое мы ждали с замиранием сердца. Последнее письмо было особенным. Его писал уже не сам отец, а командир отряда. В нем говорилось, что отряд вступает в бой, и отец просит молиться за него. Это письмо стало последним. Потом были долгие месяцы ожидания, надежды, тишины. А затем пришло черное письмо с извещением о гибели. После него дед еще долго писал во все инстанции, разыскивал, надеялся. В ответ приходили сухие формулировки о том, что он числится пропавшим без вести. Только в 1950 году дед прекратил поиски, смирившись с тем, что судьба моего отца решилась там, на войне.

Мою мать звали Муборак. Она была дочерью Мавлон кори. В той семье тоже было немало детей, и судьбы их складывались по разному. Мать родилась приблизительно в 1914 или 1915 году. С отцом они поженились в 1932 году. В 1933 году родился мой старший брат Эркин, а через три года появилась на свет я. Нас в семье было всего двое. В 1938 году, когда мне не исполнилось и двух лет, мать тяжело заболела. У нее появилась страшная язва, болезнь, которую тогда называли просто «куйдирги яра», а позже стали называть сибирской язвой. Болезнь развивалась стремительно, и вскоре матери не стало. Ее похоронили на кладбище «Тешик копкок» в Алмазарском районе Ташкента. Так я осталась без матери, а спустя несколько лет и без отца.

После смерти родителей нас с братом воспитывали дед Обид домла и бабушка Зебинисо. Их дом стал для нас единственной опорой, местом, где, несмотря на бедность и тяжесть времени, сохранялись порядок, труд и уважение к жизни. В этом доме я начала осознавать мир, слушая разговоры взрослых, наблюдая, как пережитые утраты делают людей сдержанными, но внутренне крепкими. Детство мое началось не с беззаботности, а с тишины после горя, с раннего понимания того, что жизнь требует терпения и труда.

Так начался мой путь, путь человека, чье рождение пришлось на предвоенные годы, а первые воспоминания оказались связаны не с играми, а с утратами, дорогами между домами и ощущением того, что семья, даже поредевшая и уставшая, остается единственным настоящим богатством.

После смерти матери мир вокруг словно стал тише. Я была слишком мала, чтобы осознать утрату полностью, но я очень рано почувствовала пустоту. В доме изменилось все. Исчез женский голос, исчезла та незримая забота, которая держит семью, даже когда никто об этом не говорит. Остались дед и бабушка, строгие, собранные, привыкшие не жаловаться и не показывать боль.

Бабушку звали Зебинисо. Она была женщиной сильной, молчаливой и удивительно выносливой. На ней держался весь быт. Она вставала раньше всех, готовила, следила за хозяйством, за нами с братом, за полем, за домом. Ее руки всегда были заняты работой, но в этих руках было спокойствие. Дед, Обид домла, был для нас авторитетом и опорой. Его слово не обсуждалось, но в его строгости никогда не было жестокости. Он умел молиться и работать с одинаковой сосредоточенностью, и этим он учил нас жизни лучше любых наставлений.

Мы продолжали жить между Таштапулом и нашем посевным полем в районе нынешнего Юнусабада. Летом поле становилось нашим главным домом. Там была одна закрытая комната и айван. В этой комнате мы спали, отдыхали, прятались от жары и дождя. Поле жило по своим законам. Утро начиналось рано, день был долгим, вечер приходил незаметно, уставший и пыльный. Электричества там не было, и по вечерам мы зажигали керосиновую лампу. Ее желтый, дрожащий свет освещал наши лица, тетради, кастрюли, руки, уставшие от работы.

Дрова мы заготавливали сами, обрезая собственные деревья. На этих дровах готовили пищу. Готовили в основном плов и норин. Норин дед любил особенно, поэтому его делали много. В поле мы пекли лепешки, потому что там был тандыр. Хлеб мы делали сами. Зимой, когда возвращались в Себзор, хлеб уже покупали в магазине, потому что в городском доме тандыра не было.

После ухода матери забота обо мне легла и на моих дядей, Кодира и Хаёта. Я была самой младшей, и они часто брали меня с собой. Они водили меня в парк имени Пушкина, который сегодня носит имя Абдуллы Кадыри. Этот парк сохранился и сейчас, но для меня он навсегда остался местом детской радости, где я впервые почувствовала, что мир может быть не только тяжелым, но и светлым.

Родственники со стороны матери тоже не забывали нас. Они часто приходили, забирали меня и брата к себе в гости, в дом на массиве Бешёгоч. Они водили нас на Комсомольское озеро. Тогда там был всего один аттракцион, маленький поезд, но для нас он был целым путешествием. Я до сих пор помню пирожки за четыре копейки, знаменитые Бешёгочские пирожки, вкус которых навсегда остался во мне как вкус детства, несмотря на голод и трудности.

Дом деда находился на улице, которая в те годы называлась Кадалат. Сейчас это место известно как Корасарой. В этом доме родились почти все дети Обид домла. Тогда женщины рожали дома, и только позже стали ездить в родильные дома. Я родилась уже в родильном доме номер три, который находился в старом городе, за типографией. Сейчас его нет, на его месте построена галерея Заркайнар, но в моей памяти это место живо, как точка начала моей жизни.

Этот дом, дедовский дом, был не просто строением. Он был центром семьи, ее корнем. Даже когда позже часть семьи переехала в новый дом на Тахтапуле, именно Кадалат оставался местом, где начиналась наша история. Там прошли первые годы моей жизни, годы, в которых не было матери, но была семья, была работа, был хлеб, испеченный своими руками, и было чувство, что, несмотря ни на что, жизнь продолжается.

Так прошло мое раннее детство, среди утрат и заботы, среди поля и старого города, под светом керосиновой лампы, в доме, который держал нас, когда казалось, что держаться уже не за что.

Глава №2

Война вошла в нашу жизнь не сразу, а как тяжелый, затяжной холод. Сначала она ощущалась в разговорах взрослых, в редких письмах с фронта, в тревожных взглядах. Потом она стала частью быта. Исчезли привычные продукты, изменился ритм жизни, каждое утро начиналось с мысли о том, как прожить еще один день.

Во время войны особенно остро чувствовался голод. Вся пшеница почти полностью уходила на фронт, и хлеб стал редкостью. Тогда мы начали сеять кукурузу. Из кукурузной муки пекли лепешки, которые назывались зогора нон. Этот хлеб был грубым, непривычным, но он спасал. Мы ели его без жалоб, потому что другого просто не было. В такие моменты человек учится благодарности за самую простую пищу.

Дядя Кодир, несмотря на то что учился в институте, много работал в поле. В самый тяжелый период он даже сломал часть виноградника и посадил на этом месте картошку. Это было вынужденное решение, продиктованное не расчетом, а необходимостью. Картошка спасала от голода, ее можно было хранить, варить, делить на всех. Земля кормила нас тогда буквально.

Осенью, после того как колхоз убирал урожай, на полях оставалось много картошки. Когда начинались дожди, клубни выходили на поверхность, и люди снова шли в поле. Мы ходили туда с бабушкой, с подружками, как и многие другие. Колхоз уже не интересовался этим остатком, а для нас он был настоящим спасением. Мы собирали картошку молча, сосредоточенно, понимая, что каждая найденная картофелина это еще один день без голода.

Дни были тяжелыми, но еще тяжелее становились ночи. Зимой военные часто обходили дома, разыскивая спрятавшихся призывников. Они заходили внезапно, без предупреждения, поднимали одеяла, заглядывали в лица спящих. Однажды они пришли и к нам. Когда они открыли одеяло дяди Кодира, он лежал свернувшись, как ребенок, в позе эмбриона. Солдаты посмотрели на него и сказали, что он еще маленький, и ушли. Мы тогда долго не могли уснуть, прислушиваясь к каждому шороху.

Голод делал людей уязвимыми, особенно детей. Я помню один случай, который навсегда остался во мне. В нашем старом доме на Кадалате жила моя подружка. Я была совсем маленькой, лет пяти. Она голодала, и мне было невыносимо смотреть, как она страдает. Я тайком два раза вынесла ей корм, который предназначался для скотины. Мне казалось, что любая еда лучше, чем ничего. На третий раз бабушка Зебинисо заметила это. Когда она узнала, зачем я это делаю, она строго отругала меня и сказала, что от такой пищи девочка могла умереть. Я тогда не понимала опасности. Я знала только одно, мне было жалко мою подружку, и я хотела, чтобы она поела.

Этот эпизод стал для меня первым настоящим уроком сострадания и ответственности. Я впервые столкнулась с тем, что доброе намерение может быть опасным, если не знаешь меры и последствий. Но вместе с этим я поняла и другое, что равнодушие гораздо страшнее любой ошибки.

Болезнь лишила мать, а война лишила нас отца, лишила привычной жизни, но она же рано научила меня видеть чужую боль и не проходить мимо нее. В условиях голода, страха и постоянной неопределенности формировался мой характер. Я росла среди людей, которые мало говорили о чувствах, но много делали, чтобы выжить и сохранить друг друга.

Мое детство проходило без безделья. С самого раннего возраста работа стала естественной частью жизни, такой же привычной, как сон или еда. Мы жили землей, и земля требовала постоянного внимания. Весной начинались посевы, летом уход за растениями, осенью сбор урожая, а зимой подготовка к новому году труда. В этом круге не было пауз, и каждый член семьи, независимо от возраста, знал свое место.

В нашем хозяйстве была корова. Мы доили ее, а молоко отвозили на базар и продавали. Я была еще маленькой, но часто ходила вместе со взрослыми. На вырученные деньги мы покупали хлеб и самые необходимые продукты. Иногда я оставалась дома и занималась тем, что могла делать, вырывала сорняки, присматривала за скотиной, помогала по мелочам. Работа не делилась на важную и неважную, каждая была нужной.

Перед нашим полем находились и государственные земли. Чтобы птицы не склевали зерно и фрукты, нужно было постоянно их отгонять. Для этого делали простые приспособления, шумелки, тряпки на палках, и я целыми днями бегала по полю, размахивая ими, смеясь и крича. Также я заходила и на государственную землю, отгоняя птиц и там. Тогда никто особенно не разбирался, где чья граница, главное было сохранить урожай.

Когда мы возвращались из школы, мы не отдыхали. По дороге мы читали то, что задали на уроки. Мы шли пешком от Себзора до Юнусабада, читая на ходу, а дома сразу выходили в поле. Письменные задания делали поздно ночью, после работы. Днем времени на это не было. В обед мы готовили самую простую еду, лишь бы не тратить много времени, и снова шли работать. Вечером, после тяжелого дня, готовили уже более сытную пищу.

Света в поле не было, и все делалось при свете керосиновой лампы. Этот свет сопровождал нас постоянно. Под ним мы ели, шили, читали, разговаривали. Он стал частью нашей жизни, как и запах керосина, который до сих пор вызывает у меня воспоминания о тех годах.

Зимой, когда полевых работ становилось меньше, дед решил, что я не должна сидеть без дела по вечерам. Он настоял, чтобы я научилась шить. Наша соседка работала швеей на фабрике и согласилась обучить меня. Я научилась шить мужские тюбетейки и украинские рубашки, которые тогда были в моде. Мы шили именно зимой, потому что летом и весной на это просто не оставалось времени. Шитье стало для меня не только ремеслом, но и еще одной формой труда, приучившей к аккуратности и терпению.

Во время школьных каникул мы с подружками нанимались работать на колхозные земли. Делали все, что требовалось, пололи, убирали траву, выполняли разную работу. Платили немного, но для нас это были собственные заработанные деньги. Все, что мы выращивали, отвозили на маленький базар в районе Рабочего городка, там, где сегодня находится торговый центр. Если урожая было много, мы с дядей Хаётом носили продукты в ведрах до остановки и ехали на Госпитальный базар, он был больше и оживленнее.

Этот постоянный труд не казался мне чем то необычным. Так жили все вокруг. Детство не отделялось от взрослой жизни. Мы рано понимали цену хлеба, цену усталости и цену помощи. В этом труде формировалась внутренняя дисциплина и уважение к работе других людей.

Так, среди поля, базаров, керосинового света и нескончаемой работы, проходили мои детские годы. Они не были легкими, но именно они научили меня стойкости и умению держаться, даже когда кажется, что сил больше нет.

Глава №3

В школу я пошла не сразу. В семь лет я была слишком маленькой и слабой, и дорога до школы из поля казалась слишком трудной. Поэтому в первый класс я пошла только в девять лет. К тому времени я уже многое умела, привыкла к работе и ответственности, но школьная жизнь стала для меня отдельным миром, со своими правилами и испытаниями.

Когда я впервые пошла в первый класс, я тяжело заболела краснухой. Болезнь была долгой, и практически весь первый класс я пролежала дома. В результате мне пришлось сразу перейти во второй класс. Так мое школьное обучение началось необычно, без плавного входа, сразу с ощущения, что нужно догонять и стараться.

В те годы мальчики и девочки учились отдельно. Я за свою школьную жизнь училась в трех разных школах. Первой была школа номер пятнадцать. Она находилась примерно на перекрестке нынешних улиц Себзор и Нурафшон, тогда эта улица называлась Кози куча. В этой школе я проучилась до четвертого класса. Школа была строгой, дисциплина жесткой, но учителя требовали знания и уважали старание.

С пятого по восьмой класс я училась в школе номер шестнадцать, которая располагалась в районе Себзора. Эти годы были особенно трудными, потому что учеба все больше сочеталась с тяжелой работой в поле. Но именно тогда я научилась организовывать свое время, читать на ходу, писать по ночам, запоминать уроки между делом.

После восьмого класса в школах ввели совместное обучение мальчиков и девочек. С восьмого по десятый класс я училась в школе номер двадцать два. Эту школу я и окончила. К тому времени учеба уже воспринималась мной не как обязанность, а как возможность. Я понимала, что знания открывают другой мир, менее зависимый от земли и физического труда.

Дорога в школу была долгой. Мы часто ходили пешком от Себзора до Юнусабада. По дороге читали книги, повторяли уроки, обсуждали задания. Школа не освобождала нас от работы, а работа не освобождала от школы. Эти два мира существовали параллельно и требовали равной отдачи.

Учителя видели, что мы уставшие, что часто приходим с полей, но снисхождения не было. И, возможно, именно это закаляло характер. В школе я научилась терпению, усидчивости и уважению к знаниям. Каждая выученная тема, каждая прочитанная книга давались нелегко, но именно поэтому они ценились.

Школа стала для меня окном в другой мир, в котором существовали история, литература, наука. Этот мир не отменял труд, но давал ему смысл. Я училась понимать, что знание и работа не противоречат друг другу, а дополняют друг друга.

Так прошли мои школьные годы, между дорогой и тетрадями, между полем и классной доской. Они были трудными, но именно они заложили во мне уважение к образованию и желание идти вперед, несмотря ни на что.

Глава №4

Со временем наша семья начала меняться. После того как отец закончил институт и его дела пошли в гору, было принято решение переехать. Он купил новый дом на Тахтапуле. В этот дом переехали все, включая деда Обид домла и всех детей. Старый дом на Кадалате постепенно опустел. Только двоюродные братья остались там, старшего из них звали Тошпулат. Для нашей семьи этот переезд стал важной вехой, началом нового этапа жизни.

Дом на Тахтапуле был просторнее, удобнее, но старый дом навсегда остался в памяти как место начала, как точка, откуда выросла вся семья. Единственная свадьба, сыгранная в старом доме, была первой. Все остальные свадьбы проходили уже в новом доме. Это было символично, как будто старая жизнь завершилась, а новая начиналась именно там, на Тахтапуле.

Дом на Тахтапуле находился недалеко от нынешней двадцать второй школы, на улице, которая тогда называлась Даринская. Со временем, когда начал застраиваться массив Себзор, старые дома снесли, и на их месте выросли многоэтажные здания. Исчезли дворы, айваны, сады, но память о них осталась в людях, которые там жили.

В 1938 году умерла моя бабушка по материнской линии. Тогда мы еще жили в Тахтапуле. Смерть в те годы была частым гостем, и люди относились к ней с особым, молчаливым принятием. Не было долгих разговоров, не было показного горя, была только внутренняя тишина и необходимость жить дальше.

Несмотря на утраты, семья старалась держаться вместе. После смерти матери мои дяди, Кодир и Хаёт, уделяли мне особое внимание. Они брали меня с собой, водили гулять, старались отвлечь от тяжелых мыслей, хотя сами жили в условиях постоянного напряжения и нехватки времени. Их забота была сдержанной, без лишних слов, но именно она помогала мне чувствовать себя не одинокой.

Родственники со стороны матери также оставались рядом. Они часто навещали нас, забирали к себе, старались поддерживать связь. Эти поездки, эти короткие визиты становились для меня маленькими островками тепла в сурной повседневности.

С годами я все яснее понимала, что дом это не только стены и крыша. Дом это люди, которые рядом, это память, которая не исчезает даже тогда, когда здание снесено, а улица переименована. Старые названия, Кадалат, Тахтапул, Себзор, жили во мне как часть личной истории, как ориентиры, по которым я мысленно возвращалась в прошлое.

Так в моей жизни переплетались переезды и утраты, новые дома и старая память. И чем дальше я уходила от тех лет, тем яснее становилось, что именно они сделали меня тем человеком, которым я стала.

Мой старший брат Эркин был для меня не просто родным человеком. Он стал примером того, как можно пройти жизненный путь спокойно, достойно и с пользой для других. Он получил высшее образование, окончил исторический факультет и всю свою жизнь был связан с книгами, текстами и знаниями. Долгие годы, до самой пенсии, он работал в типографии. Это была работа тихая, но важная, требующая аккуратности, внимания и ответственности.