- -
- 100%
- +
Редактор Эмин Вахидович Садыгов
Иллюстратор Vinosha
Дизайнер обложки Софья Либерт
© Софья Либерт, 2026
© Vinosha, иллюстрации, 2026
© Софья Либерт, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-0071-3610-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предупреждение
Эта книга не предназначена для тех, кто ищет лёгкого чтения. На её страницах вы найдёте описания насилия, крови и смерти — подчас подробные и беспощадные. Персонажи сквернословят, совершают непоправимые поступки и живут в мире, где мораль давно уступила место выживанию.
Здесь нет героев в белых плащах. Есть только сломленные люди, которые пытаются собрать себя заново — или окончательно рассыпаться.
Если вы чувствительны к темам физического и психологического насилия, если описания крови и натуралистичные сцены причиняют вам дискомфорт — пожалуйста, отложите эту книгу.
Если же вы готовы заглянуть в бездну и увидеть, что она смотрит на вас в ответ, — добро пожаловать на её территорию.
Все сцены насилия, самоубийства и противоправных действий в книге являются художественным вымыслом, осуждаются автором и не призваны побуждать кого-либо к их повторению.
В сюжете присутствуют персонажи несовершеннолетнего возраста. Все связанные с ними сцены насилия и криминальных действий являются частью трагического сюжета и осуждаются.
Содержит:
— нецензурную брань;
— описания насилия, крови и смерти;
— сцены самоубийства и убийств;
— упоминания психотропных веществ;
— сцены вербовки несовершеннолетних в криминальную организацию.
18+
О вреде психотропных веществ: Употребление психотропных и наркотических средств наносит непоправимый вред здоровью, вызывает зависимость и влечёт уголовную или административную ответственность за их незаконный оборот.
Предисловие от автора
Эта история никогда не была текстом. Она всегда была плёнкой. Кадром, который я увидела задолго до того, как научилась складывать слова в предложения. Я не писала её, а снимала своим внутренним зрением: крупные планы, когда зрачки расширяются от лжи, рваный звук шагов по асфальту, свет, который падает ровно так, чтобы подчеркнуть тень на лице. «Красные псы» родились не на бумаге. Они появились в том пространстве между сценой и монтажным столом, где рождаются настоящие триллеры.
Я не буду рассказывать вам о себе, потому что это не имеет значения. Важно только то, что каждый персонаж этой книги — не выдумка. Это люди, которых я знаю слишком хорошо. Их голоса звучали у меня в голове так отчётливо, что порой я не могла уснуть. Их выбор — это выбор, перед которым я стояла сама. Это не метафора, а цена, которую платишь, когда решаешь заглянуть в тёмную комнату и не включать свет.
Эта рукопись далась мне не тяжестью работы, а тяжестью узнавания. Я переписывала главы не потому, что они были слабыми, а потому, что они были слишком правдивыми. Каждое слово здесь выстрадано не стилем, а опытом. Опытом смотреть в глаза человеку, который только что переступил черту. Опытом знать, как звучит голос того, у кого больше нет выбора. Я не искала лёгких путей ни для героев, ни для читателя.
Что вы найдёте на этих страницах? Не погони и не перестрелки. Не чёрно-белый мир, где зло наказуемо, а добро побеждает. Вы найдёте людей, чьи души имеют тёмные углы, которые они сами боятся осветить. Людей, которые не умеют быть удобными. Каждый из них платит за свой выбор — и плата эта никогда не бывает справедливой. Кто-то возненавидит эту книгу за её безжалостность. Кто-то полюбит за то, что она не врёт. Я не прошу любить моих героев — я прошу только одного: попытайтесь их понять, даже когда это кажется невозможным.
«Красные псы» — это только первый акт. И я верю — нет, я знаю, что это не просто книга. Это проект, который выйдет за пределы страниц. Я вижу его на экранах. Я вижу эти кадры живыми — в движении, в свете, в монтаже, который режет дыхание. Эта история ждала своего часа не для того, чтобы остаться в тишине. Она ждала, чтобы зазвучать громко. И она зазвучит.
Помните: самый страшный враг — не тот, кто держит пистолет, а тот, кто говорит вам: «Сделай это ради меня». — И вы слушаетесь.
Не только на этих страницах.
Пролог
Лезвие вошло легко — сталь скользнула сквозь кожу и упёрлась во что-то твёрдое. Короткий сухой звук, похожий на щелчок выключателя, когда слишком сильно на него нажимаешь. Тело подо мной даже не дёрнулось. Оно просто перестало быть целым — разъехалось в стороны, открывая тёмную, влажную глубину, которая секунду назад была живой.
Сейчас, спустя годы, я понимаю: кровь пошла не сразу. Сначала показалась тонкая нить, потом — толчок, ещё один, и лишь затем она хлынула потоком, заливая мои пальцы. Тёплая, густая жидкость заполнила ладони, поползла к запястьям, затекая под рукава футболки. Я до сих пор помню этот звук — как она растекалась по светлому линолеуму. Тяжело, влажно, мерно. На полу расплывались пятна. Они разрастались, соединялись друг с другом, превращаясь в карту какого-то чужого, пугающего материка.
Ни страха, ни тошноты, ни отвращения. Тогда я чувствовала только одно — жадное, голодное любопытство. Мне до смерти хотелось понять, в какой именно момент крик срывается на хрип. Когда воздух перестаёт проходить, оставляя лишь бульканье, а затем — пустоту. Я заворожённо смотрела на то, что осталось от её шеи, и ждала. Знала: когда всё стихнет, наступит конец. Мне нужно было зафиксировать этот переход. Запомнить его навсегда.
Воспитательница схватила меня за плечо и швырнула в угол, к стеллажу с игрушками. Я сильно ударилась спиной о полки. Сверху посыпался привычный детсадовский хлам: разноцветные кубики, пластиковые куклы с мертвенно закрывающимися глазами и плюшевый заяц с оторванным ухом. Но я не заплакала. Сидя на полу, я просто рассматривала свои ладони. Кровь быстро подсыхала, превращаясь в бурую корку. Она стягивала кожу на сгибах пальцев, мешала шевелиться и ощущалась как чужая, старая маска. Женщина нависла надо мной. Её лицо, перекошенное и мокрое от слёз, казалось уродливым. Она трясла меня, крича так истошно, что во все стороны летела слюна. Что-то про грех, про полицию, про тюрьму и божью кару. Но её голос долетал до меня, словно сквозь плотный слой ваты, — обрывки фраз, бессвязный шум. Я не вникала в смысл. Мой взгляд намертво прилип к толстой синей вене на её шее. Она так смешно надувалась и пульсировала при каждом выкрике. Помню, как в голове мелькнула мысль: если ткнуть в неё ногтем, она лопнет так же легко, как та, первая? Или придётся надавить сильнее?
В суматохе воспитательница вытащила меня на улицу. Нас вывели на задний двор вместе с остальными детьми. Они сбились в кучу у крыльца: кто-то ревел навзрыд, кто-то просто гипнотизировал пустоту широко раскрытыми глазами. Взрослые метались, кричали, сталкивались лбами — создавали много панического шума, но не делали ничего полезного. А я стояла в стороне и смотрела сквозь них. Туда, где в глубине здания осталась лежать девочка. Теперь, когда она перестала хрипеть и дёргаться, интерес к ней мгновенно пропал. Стала похожа на куклу, у которой внезапно сели батарейки. Пока она двигалась и издавала звуки, в ней была жизнь, было любопытство. А теперь внутри неё обнаружились лишь пластик и пустота. Я ведь не желала ей зла. Мне просто хотелось понять, как она устроена. Зачем все так орут?
Мама ждала у самых дверей. Она не пыталась зайти внутрь, не делала ни шагу мне навстречу. Она судорожно прижимала к груди старую кожаную сумку — словно щит, способный укрыть от обрушившегося кошмара. От мамы, как всегда, пахло зелёным чаем из термоса и дешёвыми мятными конфетами. Она смотрела на меня в упор. Лицо — белое, как мел, глаза — огромные. Но в них не было ни жалости, ни гнева. Только липкий, парализующий ужас. И кое-что ещё, чему тогда я не находила названия. Лишь спустя годы я осознала: это было узнавание. Мама ждала этого дня. Она всегда знала, что рано или поздно это случится. И теперь, глядя на меня, она просто получила подтверждение своим самым древним, самым тёмным страхам.
Я подошла к ней вплотную и протянула руки, демонстрируя ладони. Засохшая бурая корка на коже уже потрескалась и осыпалась на землю мелкими хлопьями.
— Мам, у меня руки грязные, — сказала я. Мой голос звучал ровно и спокойно.
Мама дёрнулась, будто я ударила её. Она мёртвой хваткой вцепилась в моё запястье — сильно, до синяков — и молча потащила прочь от детского сада. Мы неслись мимо серых панельных девятиэтажек, вдоль пустых игровых площадок. Качели раскачивались от ветра, издавая противный, скрипучий звук — точь-в-точь как предсмертный писк котёнка, на которого наступили. Мы шли слишком быстро. Мама дышала шумно, с присвистом, её ногти глубоко впивались в мою кожу, но я не вырывалась.
В прихожей до сих пор пахло жареным луком и сладким пирогом с вареньем. Стоило двери захлопнуться, как она резко развернулась и с размаху ударила меня по лицу. Наотмашь. Некрасиво. Совсем не так, как показывают в кино, где жертва изящно падает на колени и закрывает лицо руками. Из маминого горла вырвался хрип — звериный, дикий. Будто это ей самой только что перерезали шею.
— Вся в него! — кричала она, захлёбываясь в истерике. — Копия! Мы ведь всё закопали! Переехали, сменили город, фамилии! Зачем… зачем ты опять это вытащила?!
Она кричала про какого-то «него», но в свои пять лет я не понимала, о ком речь. Для меня это были лишь пустые звуки. Я слизнула кровь с разбитой губы, нащупав языком треснувшую кожу на внутренней стороне щеки. Было солёно и отдавало металлом. Знакомо. И почему-то вкусно.
Позже домой вернулся Алексей, мой отчим.
Он вошёл в прихожую в безупречно выглаженной белой рубашке, строгих тёмных брюках и начищенных до блеска туфлях. Свой пиджак он аккуратно держал на сгибе локтя. Его тёмно-карие глаза смотрели на меня абсолютно спокойно. Пусто. Без единой эмоции. Отчим не спрашивал, что стряслось. Не ругал и не утешал. Он просто медленно запустил руку во внутренний карман пиджака и достал старый, потёртый блистер фольги. Одним точным нажимом большого пальца он выдавил серую круглую таблетку с глубокой разделительной полосой посередине. На пластинке не было никаких надписей — только блёклые цифры, выдавленные на обороте.
Он протянул мне таблетку и приказал:
— Глотай.
Я не стала спрашивать, что это и зачем. В нашей семье вопросы вообще не задавались — особенно когда отчим говорил своим властным тоном. Холодным, ровным, не терпящим ни единого возражения. Я взяла серый кругляш двумя пальцами, положила на язык и попыталась сглотнуть. Таблетка оказалась сухой, шершавой, она отвратительно пахла мелом и чем-то химически горьким. Слюны не хватало, лекарство намертво прилипло к нёбу. Пришлось с силой напрячь горло, чтобы протолкнуть его внутрь. На секунду показалось, будто я жую стиральный порошок, смешанный с полынью: рот мгновенно пересох, язык онемел, а к гортани подкатил тяжёлый, кислый ком. Насилу проглотив её, я почувствовала, как по пищеводу покатилась ледяная, горькая волна.
И мир в то же мгновение перевернулся.
Яркие цвета потускнели, резкие звуки отдалились и завязли, словно в болотной жиже. Исчезли все запахи: горелого лука, сладкого пирога, маминых мятных конфет и моей собственной крови на пальцах — всё стёрлось, выцвело. Тень от абажура на потолке превратилась в расплывчатое серое пятно, тяжело давившее на глаза. Жирная муха лениво ползла по оконному стеклу, волоча за собой перебитую заднюю лапку. Ещё минуту назад мне до дрожи хотелось поймать её и медленно оторвать крылья. Теперь мне стало плевать — мне вообще больше ничего не хотелось.
Это было странно. Из меня словно выкачали весь воздух. Не осталось ни злости, ни того сладкого, горячего зуда в ладонях, который ещё минуту назад требовал снова схватить нож и повторить всё сначала. Только абсолютная пустота. Отчим стёр меня за одну секунду. Я превратилась в такую же поломанную игрушку, как та девочка на линолеуме. Я сидела и смотрела перед собой, переставая чувствовать собственное тело.
Он равнодушно взял меня за плечи, поднял на ноги и отвёл в спальню. Толкнул на кровать и натянул одеяло до самого подбородка, словно упаковывал вещь.
— Спи, — бросил он и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Я уставилась в потолок, не моргая. Из-за стены доносилось глухое, монотонное шуршание. Взрослые говорили шёпотом, но в панельном доме даже шёпот бился о бетонные стены, превращаясь в зловещий гул. До меня долетали лишь рваные, леденящие куски фраз: «…увеличим дозировку…», «…в этот сад она больше не пойдёт…», «…придётся снова менять документы…». Я честно пыталась вслушаться, уцепиться за смысл, но звуки уже расплывались. Веки налились свинцом и закрылись сами собой. Препарат действовал безотказно. Хладнокровно и грубо он выжигал в моей голове всё живое — участки мозга, отвечающие за желания, за порывы, за ту тёмную, голодную часть меня, которая только что впервые вышла наружу. Родные люди насильно делали меня безопасной. Удобной. Предсказуемой. Меня превращали в идеальный пустой манекен — такой же, как все они.
Тогда, в свои пять лет, я не могла понять главного. Отчим меня не лечил — он просто заливал бушующий лесной пожар жидким бетоном. Таблетки не способны уничтожить то, что укоренилось в самой моей сути. Химия лишь временно блокировала рецепторы, замедляла передачу импульсов и создавала глухой шум, мешавший мне слышать собственные желания. Но у этой заглушки изначально был срок годности. Любой живой организм адаптируется: печень учится расщеплять токсины быстрее, рецепторы перестраиваются, и искусственный туман неизбежно рассеивается. С каждым годом препарат действовал всё слабее, сбоил, менял свойства. Замок на этой клетке медленно ржавел. Я знала — в один прекрасный день он просто развалится. И тогда ко мне вернётся всё: влажный, короткий всхлип разрезанной плоти и вкус тёплого металла на языке.
Каждое моё утро на протяжении долгих лет начиналось одинаково: отчим доставал блистер, выдавливал серую таблетку и протягивал мне. Мать в этот момент всегда стояла у плиты спиной к нам или пряталась в ванной. Ей было легче не видеть. Не участвовать. Не думать о том, что именно они день за днём творят со своей дочерью.
Отчим искренне верил, что горсть таблеток способна навсегда переписать мою природу. Он ошибался.
Обещание
— Мы всегда будем вместе.
Вика бросила это на ходу, не оборачиваясь. С той дурацкой лёгкостью, с какой говорят о погоде или планах на выходные. Она шла на полшага впереди, перепрыгивая через трещины в асфальте, и её бордовые волосы смешно раскачивались в такт шагам. Вика оказалась единственной, кто вообще заговорил со мной за первый месяц в новой школе. Единственной, кто не косился в коридорах и не замолкал при моём появлении, когда по классам поползли первые слухи.
Я не ответила. Мой взгляд намертво прилип к её запястью. Тонкое, почти прозрачное, с едва заметной синеватой сеткой вен под бледной кожей. Если присмотреться, можно было уловить пульсацию. Люди вообще удивительно хрупкие, нелепые конструкции. Они ходят, смеются, покупают кофе в бумажных стаканчиках, спорят о глупостях, и никто из них не понимает, насколько тонкая плёнка отделяет их от момента, когда весь этот механизм внутри них навсегда перестанет работать.
— Знаешь, почему? — Вика резко развернулась. Я едва не врезалась в неё. Она смотрела на меня в упор и улыбалась. В её глазах горел тот глупый, чистый блеск, который бывает только у людей, никогда не видевших настоящей грязи.
— Почему? — мой голос прозвучал глухо. Во рту до сих пор стоял въевшийся с утра привкус мела. Таблетка отчима не вымывалась даже тремя стаканами ледяной воды.
— Потому что я так решила, — Вика хмыкнула, схватила меня за пальцы и потянула вглубь сквера, к облезлой деревянной лавке. — Идём, посидим.
Мы сели. Вика болтала ногами, без умолку тараторя про своего кота, который залез в шкаф и расколотил мамину любимую вазу. Я кивала, симулируя интерес, но внутри меня послушно работал совсем другой механизм. Я фиксировала каждый её жест, наклон головы, малейшую интонацию. Я препарировала Вику взглядом, как и всех вокруг — это оставалось единственным способом мимикрировать под нормальную, не ошибаться и не выдавать себя.
А вот Вика не притворялась… Она просто жила. Была тёплой, открытой и абсолютно слепой в своей наивности. Для меня, никогда не знавшей ничего, кроме стерильной изоляции, её тепло стало дефицитным ресурсом. Сперва я воспринимала Вику как эксперимент. Объект на лабораторном столе. Я ошивалась рядом, чтобы скопировать её повадки: понять, как обычные люди смеются, из-за чего плачут, как прощают. Но со временем где-то глубоко под слоями подавляющих таблеток проросло кое-что ещё. Чужое, болезненное. У меня не водилось слов для этого чувства. Мой личный спектр состоял лишь из расчёта, голода и пустоты. Но Вика умудрялась заполнять эту пустоту, это и пугало меня, и вместе с тем было жизненно необходимо.
Вика прервала мои мысли. Она вытянула руку, сжала пальцы в кулак и оставила только один — мизинец.
— Давай клятву, что никогда друг друга не бросим? — в её глазах горела вера в то, что слова способны что-то удержать.
Я медленно подняла руку. Мой мизинец был длиннее, с едва заметными шрамами у ногтя. Я выпрямила палец и намертво сцепила его с мизинцем Вики.
— Клянусь, — произнесла я. Голос предательски дрогнул.
— Клянусь! — звонко повторила Вика и энергично тряхнула наши сцепленные пальцы, будто закрепляя сделку, которая продлится вечность.
Я уже тогда понимала, что вечность — слишком долгий срок. Я знала, что обещания ломаются как сухие ветки, а люди трусливо сбегают, едва узнав правду. Но в тот короткий момент, на старой облупившейся скамейке, я позволила себе поверить. Хотя бы на секунду.
ДВА ГОДА СПУСТЯ
Школьный туалет провонял дешёвым куревом и хлоркой. Облупившийся жёлтый кафель, разбитое зеркало над раковиной и сорванный кран, исходивший монотонным, глухим стуком. Кап. Кап. Кап — этот звук буквально ввинчивался в череп, делая тесную и душную комнату ещё невыносимее. Я стояла у раковины, разглядывая своё отражение: бледная кожа, осунувшиеся скулы, глубокие тени под глазами — живой труп на таблетках.
Дверь с грохотом распахнулась. В туалет ввалились трое. Шаги были лёгкими, но каблуки стучали демонстративно — так ходят те, кто уверен в своей абсолютной власти.
— Гляньте на неё. Опять зависла, — Настя брезгливо поморщилась.
Она была красивой. Высокая, с худой фигурой и идеальными длинными русыми волосами. Настя выглядела как картинка, но в её зелёных глазах горел хищный интерес. Она безошибочно чуяла чужую изоляцию и умела бить точно в цель. За её спиной, как обычно, жались Милана и Алина — два безликих прихвостня, умевшие только заглядывать Насте в рот и подхихикивать.
— Лицо попроще сделай, когда перед тобой стоят, — Настя шагнула вплотную. От неё пахло дорогим парфюмом вперемешку с мятным вейпом. — Думаешь, спряталась? Перевелась сюда и решила, что никто не узнает, почему тебя из прошлой школы выперли? Твоя мамаша по пьяни всё выложила. Весь район уже в курсе, какая ты конченая.
Слухи в маленьком городе — как метастазы. Стоит одному человеку открыть рот, и они за сутки выжигают вокруг тебя любое живое пространство. Их невозможно опровергнуть. От них нельзя отмыться.
Удар в затылок прилетел наотмашь. Моя голова по инерции дёрнулась вперёд, и я впечаталась лицом в фаянсовый край раковины. Из глаз брызнули слёзы, зубы глубоко вонзились в мясо с внутренней стороны щеки. Настя брезгливо толкнула меня в плечо, заставляя отлететь назад. Спина впечаталась в кафель, ледяной холод мгновенно прошил тонкую ткань блузки. Задыхаясь от боли, я подняла глаза и посмотрела на дверной проём.
На пороге стояла Вика.
Она замерла, парализованная увиденным. Лицо — белое, как мел, ладони судорожно сжаты в кулаки. Её взгляд намертво прилип к струйке крови, которая ползла по моему подбородку. Казалось, Вика даже дышать перестала, только пальцы вцепились в деревянный косяк с такой силой, что побелели суставы. Я смотрела на неё сквозь пелену слёз, а в голове упрямо вспыхивали кадры двухлетней давности: нагретая солнцем скамейка, наши сцепленные мизинцы и её звенящий, беззаботный голос: «Мы всегда будем вместе». Вечность, которую мы так легко друг другу пообещали.
— О, Викуля, привет, — Настя даже не повернулась в её сторону, продолжая лениво разглядывать свои идеальные ногти. — А мы тут как раз твоей подружке лицо попроще делаем. Слушай, ты же нормальная, красивая девчонка. Нахрена ты вообще с этой дефектной возишься? С ней же рядом даже стоять стрёмно.
В туалете повисла удушливая, тягучая тишина. Настя обернулась к Вике, приподняв бровь, безмолвно требуя сделать выбор.
Вика сделала шаг назад, трусливо разрывая тот невидимый круг, которым мы были связаны. Она упорно смотрела в пол. На мыски своих туфель, на трещины в плитке — на что угодно, лишь бы не встречаться со мной глазами.
— Соф… — её голос едва заметно дрожал, срываясь на жалкий шёпот. — Не подходи ко мне больше, ладно? Пожалуйста.
Она развернулась и почти бегом скрылась за дверью.
Настя победно усмехнулась, окинув меня презрительным взглядом сверху вниз.
— Ну вот и всё, монстрик. Свободна, — она хлёстко толкнула меня плечом напоследок и вышла, уводя за собой своих безликих шестёрок.
Дверь с грохотом захлопнулась. Я осталась совершенно одна.
— Вот и истёк срок годности «вечности», — прошептала я в пустоту.
глава 1 — Похоронные лилии
Первый день лета всегда напоминал ловушку. Солнце безжалостно вскрывало город, заливая дворы едким, слепящим светом. Всё вокруг казалось слишком обнажённым: выцветшая краска на качелях, острый запах нагретой резины и удушливая пыль. Для меня этот мир существовал где-то далеко, за границей невидимого барьера, выстроенного утренней дозой таблеток отчима. Я сидела в тени, положив на колени скетчбук с плотными листами, и рисовала лилии. Люди ценили их за аромат, но меня завораживала их безупречная анатомия. Острый грифель послойно препарировал бутоны: выворачивал плотные лепестки, обнажал натянутые тычинки и капли нектара, похожего на лимфу. Цветы были идеальными пациентами — они не кричали, когда их разбирали на части.
На площадке было шумно. Дети визжали на горках, мамаши на скамейках лениво перемывали друг другу кости. Обычный будний день, безобидный и скучный. Я прикрыла веки, пытаясь отгородиться от чужих голосов.
Свет внезапно погас — на страницу скетчбука упали три плотные тени. Воздух рядом со мной мгновенно пропитался запахом дешёвых сигарет, пота и перегара.
— Смотри-ка, художница, — раздался сверху наглый, хриплый голос.
Я открыла глаза. Передо мной стояли трое местных. Парни с окраин, которые целыми днями ошивались у круглосуточного магазина, пили дешёвое пиво и искали, до кого бы докопаться.
— Чего малюешь? — усмехнулся бритый, с выпирающей челюстью и мутным взглядом.
Он резко выдернул альбом из моих рук, с треском пролистнул страницы и показушно расхохотался, оглядываясь на своих дружков.