- -
- 100%
- +
— Сколько можно мне звонить? Я ясно дал понять, что всё осталось в прошлом.
Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается.
— Ты можешь что угодно выдумывать, Эль, но мне не двадцать лет, чтобы оставлять лапшу на ушах.
Имя режет слух. Эля.
— Не смей приезжать, ни в офис, ни тем более домой.
В нотках мужа слышится сталь. Я хорошо знаю этот тон. Обычно это означает, что у тебя есть всего пара секунд, чтобы бежать, пока тебя не размазали. Сотрудники это чувствуют интуитивно и предпочитают не спорить. Но его собеседница не пасует, продолжая что-то ему говорить. Я не слышу слов, только его тяжёлое дыхание между фразами.
Меня накрывает предчувствие беды. Не знаю, как можно это объяснить. Просто в какой-то момент всё внутри холодеет.
Какое у него может быть прошлое с этой Элей? Я знаю о нескольких его бывших. Мы даже случайно пересекались с одной на мероприятии. Но такого имени среди них не было. Так откуда она взялась?
Когда Эля кладёт трубку, Юра витиевато выругивается сквозь зубы, а затем берёт телефон со мной на линии.
Очевидно, вместо удержания звонка, он случайно принял его. И я теперь не знаю, как реагировать.
— Кто такая Эля? — решаюсь всё же спросить.
— Старая знакомая. Не важно, Тонь. Ты чего звонишь?
— Да вот, хотела напомнить тебе, что давно пора быть дома.
— Я не по своей воле задерживаюсь. Говорил же, важный клиент. Никак не отменить и не перенести. Как закончу, приеду.
— Хорошо, долго ещё?
— Не больше часа.
— Жду тебя, Юр. Целую.
— И я тебя.
Связь обрывается, а я ещё пару секунд держу телефон у уха. Услышанное никак не желает укладываться в ту версию, которую предложил Юра. Уж слишком много эмоций было в его голосе. Ничего не значащая бывшая вряд ли могла бы вызвать столько всего.
Именно это заставляет меня напрячься, а не его опоздание. Такая уж у Гаранина работа — быть адвокатом дьявола. Он и сам иногда шутит, что защищает тех, кого другие давно бы распяли. И за то, что он готов за клиентов перегрызть глотку любому днём и ночью, его и ценят. И платят соответствующе. Наш дом — во многом его заслуга.
Мне не сложно чуть позже поставить мясо в духовку. Я проверяю маринад, аккуратно переворачиваю стейки, чтобы пропитались равномерно. Стол уже давно красиво сервирован в столовой: белая скатерть без единой складки, наши свадебные бокалы, которые я достаю только по особым случаям, тонкие тарелки с золотой каймой. Свечи ждут своего часа, чтобы создать волшебную атмосферу. Я даже включаю тихую музыку фоном, что-то спокойное, ненавязчивое.
К назначенному времени я устаю крутиться на кухне. Всё готово, чтобы пригласить Юру к столу. Духовка разогрета, салат накрыт плёнкой, чтобы не заветрился, бутылка вина открыта и дышит. Но он никак не приедет.
Звоню ему, но он не берёт трубку. Сначала гудки идут долго, потом звонок обрывается. Я хмурюсь. Набираю ещё раз. Тишина.
Выхожу на крыльцо, накинув куртку, чтобы встретить его. Воздух тёплый, влажный, пахнет талой землёй и чем-то свежим, весенним. Снега у нас уже нет, весна вступила в свои права, и даже трава местами начала зеленеть. Поэтому замёрзнуть я не боюсь. Я обнимаю себя руками и вглядываюсь в тёмную улицу за воротами.
Когда раздаётся рокот мотора, замираю, ожидая, когда откроются автоматические ворота, и он заедет во двор. Сердце вдруг начинает биться быстрее от радости, от предвкушения.
Но вместо этого мотор глушат, а спустя несколько секунд стучат в ворота. Не ждут, пока я сама открою, а именно стучат настойчиво, глухо, будто имеют полное право требовать.
Кто мог приехать сегодня? Я никого не жду. Ни друзей, ни соседей, ни родителей. Юра предупредил бы. Но бывает такое, что гости путаются в посёлке и просят помощи, чтобы понять, куда ехать. У нас тут улицы похожи одна на другую, номера не сразу заметны в темноте. Наверное, это как раз тот случай. Случайность.
Несмотря на то, что под ложечкой неприятно тянет, иду к калитке и с улыбкой открываю её. Улыбка даётся чуть натянуто, но я списываю это на усталость и волнение перед сюрпризом, который приготовила.
Снаружи оказывается какая-то незнакомая женщина с ребёнком, девочкой лет пяти-шести. У женщины светлые волосы, собранные в небрежный хвост, пальто безвкусно яркое, явно не новое. На лице ни смущения, ни растерянности. Только странная решимость. Девочка держится за её руку, в другой — маленький розовый рюкзачок с единорогом. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами и тут же переводит взгляд на дом.
— Вы, наверное, заблудились? — с улыбкой спрашиваю, всё ещё цепляясь за разумное объяснение.
— Это дом Гаранина Юрия.
Она произносит это чётко, без вопросительной интонации.
Смутное предчувствие беды закрадывается, отравляя момент. Внутри холодеет, как будто кто-то провёл по позвоночнику кубиком льда.
— Да.
Голос звучит тише, чем я ожидала.
— Хорошо. Значит, мы правильно приехали.
Она бесцеремонно сдвигает меня плечом, как мебель, и тащит девочку за собой к дому. Просто проходит во двор, будто была здесь сотню раз. Каблуки цокают по плитке, девочка спотыкается, но послушно идёт следом, оглядываясь по сторонам.
Я от такой наглости не сразу нахожусь с тем, что сказать. Секунду или две стою у распахнутой калитки, сжимая холодную металлическую ручку. В голове шумит. Это какая-то ошибка. Нелепость.
— Вы кто? — наконец вырывается у меня.
Женщина оборачивается. На губах появляется едва заметная усмешка. Не дружелюбная — победная.
— Семья Юры.
Глава 2 Антонина
Мне просто необходимо время, чтобы переварить то, что я только что услышала. Слова “семья Юры” всё ещё звенят в ушах, будто кто-то повторяет их эхом. Не каждый день в дом вламываются женщины с подобными заявлениями. Какая ещё семья? А я тогда кто? Приложение к дому? Ошибка в документах?
Наглость этой дамы просто переходит все границы. Полное ощущение, что она — хозяйка этого дома, а я так, приживалка, которую можно в секунду вышвырнуть отсюда. Она стоит посреди нашего двора так уверенно, словно уже мысленно командует тут всем.
Пользуясь тем, что я потеряла дар речи, она разворачивается и снова как танк прёт к дому, таща на буксире девочку. Та едва успевает перебирать ногами, маленькие кроссовки шуршат по плитке. Беглый взгляд даёт понять, что они очень похожи — одинаковый цвет волос, тот же упрямо сжатый подбородок. Мать и дочь, без сомнений.
Черт Юры я в девочке не вижу, но что я там могла заметить в полумраке? Сердце колотится так громко, что заглушает здравый смысл.
Женщина дёргает ручку входной двери, но открыть её не получается. Я всегда запираю дом. Именно это вытаскивает меня из транса. Щёлчок закрытого замка звучит сейчас спасительно.
Я быстро приближаюсь к ним и оттесняю её в сторону, вставая между дверью и непрошеными гостями.
— Вам не кажется, что вы слишком много на себя берёте? Я не разрешала заходить в дом.
Стараюсь говорить ровно, хотя внутри всё дрожит.
— Я и спрашивать не буду.
Она снова тянется к ручке и нажимает на неё несколько раз, раздражённо, будто дверь обязана подчиниться.
— Ну что смотришь? Открывай.
Я медленно скрещиваю руки на груди. Откуда столько гонора? Откуда эта уверенность, что ей здесь всё должны?
— Я не пускаю в свой дом незнакомых людей. Вас я вижу первый раз в жизни. Может, потрудитесь хотя бы представиться?
Она бросает на меня оценивающий взгляд с ног до головы. Задерживается на моём кольце, на куртке, на лице.
— Я — Эля, — произносит с лёгкой усмешкой, — а эта чудесная малышка — Алиса. Кстати, она дочь Юры.
На секунду мир будто качается. Земля уходит из-под ног, и я цепляюсь взглядом за перила крыльца, чтобы не потерять равновесие.
Кусочки паззла начинают складываться в очень неприглядную картину. Значит, это она звонила несколько часов назад Гаранину. И это её он не хотел видеть у нас дома. “Не смей приезжать ни в офис, ни тем более домой”. Значит, не просто бывшая. Не просто случайная связь.
У них ребёнок.
Судя по тому, что ей хватило наглости нарушить все требования, эта женщина та ещё акула. Она не выглядит растерянной или униженной. Наоборот, спокойная и собранная.
А девочка в это время внимательно рассматривает дом. Потом переводит взгляд на меня.
— Мам, а папа скоро выйдет? — тихо спрашивает она.
У меня внутри всё обрывается.
Не пойму, что она хочет от нас. Денег? Признания? Скандала? Или… места в нашей жизни?
И самый страшный вопрос — знал ли Юра, что она придёт сегодня несмотря ни на что?
— Сейчас мы узнаем, Алис. Так где Юра?
Эля произносит это нарочито спокойно, но в голосе звенит раздражение.
— Его нет дома.
Я стараюсь держаться ровно, не показывать, как внутри я разбита.
— Что-то не торопится он к тебе. Видимо, жена из тебя так себе.
Удар точный. Ни подготовки, ни разгона — сразу под дых.
— Получше, чем из тебя — девушка, ведь на тебе он так и не женился.
Слова срываются раньше, чем я успеваю их отфильтровать. Слышу, как в них звенит яд. Но назад уже не вернуть.
— Сучка, — одними губами произносит она, и на секунду её маска спокойствия трескается.
— Так когда Юра придёт? Ты нас тут заморозить решила?
Она демонстративно кутает девочку в куртку, хотя вечер тёплый. Скорее, это способ надавить на меня.
— Всегда можете вернуться в машину и включить печку.
Я сама не узнаю свой голос — холодный, колкий. Никогда не была такой стервой, как сегодня. Всегда предпочитала сглаживать углы, улыбаться, уступать. Наверное, когда защищаешь своё, это инстинктивно работает. Включается что-то древнее, животное. К тому же, мне действительно есть что терять.
Скорее всего, так бы им и пришлось сделать, но девочка внезапно начинает танцевать на месте, переминаясь с ноги на ногу. Сначала тихо, потом всё заметнее. Маленькие ладошки сжимаются в кулачки, колени сводит.
А потом она жалобно делает бровки домиком и смотрит на мать:
— Я очень хочу писать.
Голос тонкий, дрожащий.
— Алис, можешь немного потерпеть? — сквозь зубы отвечает Эля, бросая на меня короткий взгляд.
— Кажется, нет. Я выпила сок по дороге.
Губы у девочки кривятся, подбородок начинает подрагивать. Я понимаю, что она вот-вот заплачет. И этот плач будет не оружием, а самым обычным детским отчаянием.
Эля зыркает на меня осуждающим взглядом, будто я виновата в физиологии её ребёнка.
Нет, мамашу эту мне не жалко совсем. Ни капли. Но девочка же не виновата ни в чём. Она не выбирала, у кого родиться.
Я тяжело вздыхаю. Достаю ключи, вставляю в замок и открываю дверь.
— Пойдём, покажу тебе, где тут туалет, — говорю Алисе мягче, чем собиралась.
Девочка с облегчением отлипает от матери и делает шаг ко мне, неуверенно, будто проверяя, не передумаю ли я.
И в этот момент я впервые по-настоящему осознаю: если она действительно дочь Юры, то эта маленькая девочка — часть его жизни.
А значит… и моей.
Сделав свои дела, Алиса заметно веселеет. Она выходит из туалета уже без той паники в глазах, даже тихо благодарит меня и, не спрашивая, тянется к пушистому пледу на диване. Усаживается на самый краешек, болтая ногами, и с интересом рассматривает комнату — фотографии на стенах, книжные полки, большую вазу с сухоцветами.
А вот Эля становится всё более мрачной по мере того, как осматривает каждый угол. Она медленно поворачивает голову, будто фотографирует всё глазами. Взгляд цепляется за лестницу на второй этаж, за семейные снимки — наш отпуск в Италии, новогодний вечер, где мы с Юрой смеёмся, обнявшись. На её губах появляется странная, болезненная усмешка.
Пройти дальше гостиной она не решается, но всё, что здесь есть, подвергается тщательному сканированию.
Понятия не имею, что ещё сказать. В воздухе повисло густое, вязкое молчание. Только часы на стене тикают слишком громко. Где же Юру носит так долго? Он будто специально выбрал сегодня самый неподходящий момент, чтобы задержаться.
Не знаю, насколько у меня хватит терпения, прежде чем я вцеплюсь Эле в волосы после очередной её шпильки в мой адрес. А она уже набирает в грудь воздух, явно готовясь к чему-то едкому.
— Так что ты хотела от моего мужа? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Не уверена, что он скоро появится, а время уже позднее.
Куда уж прозрачнее? Намёк яснее некуда.
Но Эля не теряется. Она медленно поворачивается ко мне, скрещивает руки на груди, зеркалит мою позу, и открывает рот, чтобы что-то сказать.
И в этот момент входная дверь распахивается.
Дом наполняется холодным вечерним воздухом и знакомым запахом парфюма.
Юра замирает на пороге, переводя взгляд с меня на Элю, затем на девочку на диване. Лицо его темнеет буквально за секунду.
— Я же сказал тебе, чтобы ты не совалась сюда, — сверлит её взглядом, хмурясь.
Визуализация
Антонина Гаранина, 25 лет
Домохозяйка, занимается домом и полностью погружена в такую жизнь, хотя сначала хотела работать и самореализовываться.
Юрий Гаранин, 35 лет
Адвокат, занимается налоговым правом. До Тони у него была насыщенная личная жизнь, в которой был бурный короткий роман с Эльвирой.
Алиса Торопова, 5 лет
Дочь Юрия, которая мечтала о том, чтобы у неё появился отец, который бы с ней играл, всюду ее возил, в общем, был активно вовлечен в её жизнь.
В ожидании новой главы приглашаю вас в свою увлекательную книгу
"Развод. Уволена в запас"
https://litnet.com/shrt/Tq8w
Десять лет брака, закрытый военный городок, жизнь, выверенная по уставу.
Я была уверена, моя семья — крепость. Пока однажды муж не сообщил, что нам нужно развестись. Временно.
— Тот брак будет фиктивным. Два года, и я вернусь к тебе.
— А меня ты спросил? Буду ли я тебя ждать?
Как пережить развод с любимым мужем, зная, что он будет жить с другой? Делить с ней дом, фамилию, постель.
И что, если фиктивный брак перестанет быть временным? А я — всего лишь уволенная в запас жена, которую никто не собирается возвращать.
Глава 3 Юрий
В годовщину свадьбы хочется провести время с женой. Вполне себе естественное желание. Проснуться рядом, никуда не спешить, поужинать спокойно, без телефонов и срочных звонков. Но, как и всегда, моим клиентам нет дела до моей личной жизни. Своя шкура ближе к телу — это правило работает безотказно. Тем более что в момент, когда они только обращаются ко мне, они находятся в такой глубокой жопе, что не до сантиментов. Им не до чужих годовщин. Им бы свою шкуру спасти.
Почему же тянут до последнего? Да потому что осознание, что те деньги, что они заплатят мне, купят им свободу и станут меньшей из потерь, приходит не сразу. До последнего надеются, что “само рассосётся”, что связи сработают, что можно договориться. Самоуверенность губит многих. Я берусь не за каждое дело. Выбираю перспективные. Не из благотворительности работаю.
Ни один адвокат в этом не признается в лоб, но это типичная практика. Никому не хочется проигрывать и снижать себе процент побед. Репутация — всё. Один громкий провал, и на тебя начинают смотреть иначе. Клиенты, конечно, тоже не признаются сразу, что на это они обращают внимание в первую очередь. Им важно чувствовать, что они покупают не просто услугу, а гарантию результата. Хотя, надо сказать, что беру я многих, потому что уверен в своих силах. И чаще всего вытаскиваю даже тех, кого другие списали.
Именно поэтому я и провёл предыдущие три часа в офисе, разжёвывая владельцу ювелирного завода, Кравцову, все тонкости его дела. Он сначала ерепенился, пытался сбить цену, рассказывал, что “всё под контролем”. Пришлось буквально по пунктам расписать ему, где именно его контроль закончится, если он сейчас не подпишет договор. Пока он не поставил подпись и не перевёл половину гонорара на счёт, я его не отпустил. Бизнес есть бизнес.
Устал, как собака. Голова гудит, рубашка липнет к спине, хочется просто тишины. И нормального вечера. С Тоней.
Ещё бывшая нарисовалась с какого-то перепуга именно сегодня. Уж не знаю, что Эльке от меня надо, но видеть её лишний раз мне совершенно не хочется. Расстались мы с ней очень некрасиво. Со скандалами, обвинениями, хлопаньем дверей. Тогда я думал, что это был один из самых токсичных эпизодов в моей жизни.
Но в ней ничего не поменялось за те годы, что я её не видел. Такая же наглая и упорная. Если ей что-то нужно — она прёт напролом. Именно поэтому, когда я увидел её в гостиной своего дома, я не сильно удивился. Где-то в глубине души я понимал, что она способна на такой демарш.
Но разозлился ужасно.
Потому что это наш вечер, чёрт возьми. Потому что я, как ни крути, собирался вернуться домой, пусть и с опозданием, но провести его с женой. Потому что последнее, что мне хочется, — устраивать разборки с Лебедевой на глазах у Тони.
— Юра, твоя жена ужасно негостеприимная. Чувствуется, что вьёт из тебя верёвки. А мне ты такого не позволял.
Ничего себе начало. Заявка на то, чтобы быть выставленной за порог в эту же секунду. Эля даже не успела снять пальто, стоит посреди гостиной, стряхивает с плеч несуществующую пылинку и смотрит на меня с тем самым прищуром, от которого когда-то у меня сводило скулы.
— И сейчас ничего не изменилось. Ты в нашем доме, так что фильтруй речь.
— Знаешь, ты бы сменил тон.
— Это не я к тебе заявился спустя почти шесть лет и качаю права.
Эля усмехается. Она всегда так делала, вела себя так, будто контролирует ситуацию, даже когда почва под ногами горит.
— Так и ситуация у нас с тобой непростая, знаешь ли.
Я поворачиваю голову к дивану и сталкиваюсь со взглядом девочки, которая с интересом рассматривает меня. Лет пять, может, шесть. Тонкие косички, розовые колготки, в руках плюшевый заяц с оторванным ухом. Сидит тихо, не ёрзает, только глазами хлопает.
Зачем Эля притащила её с собой? Могла бы оставить с отцом. Или с няней.
— Поясни про ситуацию.
Я стараюсь не жестить, но челюсть сводит. Чувствую, как под рубашкой по спине стекает холодный пот. Не люблю, когда меня ставят перед фактом. Особенно в моём же доме.
— Я пять лет молчала, потому что думала, что так лишаю тебя самого ценного, твоего ребёнка.
— Стоп. Моего? — прерываю её.
Она намекает, что эта девочка — моя дочь?
Эля смотрит прямо.
— Да. Алиса — твоя.
Это надо переварить. И заодно успокоиться, потому что сейчас эту тварь мне просто хочется придушить. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Я отворачиваюсь к окну, делаю шаг, ещё один, будто расстояние между нами способно вернуть контроль.
Пять лет.
Пять лет она молчала. Пять лет я жил, не подозревая. Пять лет кто-то другой водил её в сад, лечил сопли, учил завязывать шнурки.
— Ты серьёзно сейчас? — голос выходит хриплым. — Пять лет ты решала за меня?
— Я решала за себя, — холодно отвечает она. — Ты бы всё равно не поверил. Или отправил бы на аборт.
Я резко поворачиваюсь.
— Не перевирай. Я говорил, что мы не готовы. Это разные вещи.
Алиса переводит взгляд с меня на Элю и обратно, будто смотрит теннисный матч. Невинный, внимательный взгляд. И что-то в этом взгляде неприятно царапает, слишком знакомый разрез глаз. Слишком знакомая складка на переносице.
— Почему сейчас? — выдыхаю я. — Почему именно сегодня?
Она пожимает плечами.
— Потому что больше тянуть нельзя. Ей нужно знать отца. И тебе — знать о ней.
Как благородно звучит. Если бы не одно “но”: всё это — без моего согласия, без моего выбора.
Чёртова интриганка решила, что может пять лет прятать от меня дочь, а потом свалиться на голову и что-то требовать.
Тоня стоит рядом, но смотрит не на Элю — на девочку. На Алису. Взгляд у неё внимательный, настороженный.
— Ты понимаешь, что говоришь? — снова смотрю на Элю. — Пять лет. Пять. И ты приходишь вот так, и заявляешь…
— Я ничего не заявляю, — перебивает она. — Я констатирую факт.
Как же меня бесит её спокойствие.
— Факт? — усмехаюсь. — Факт — это тест ДНК. Всё остальное — твои слова.
Она кривится.
— Сделаем тест. Мне скрывать нечего.
Уверенность в голосе не оставляет пространства для манёвра. Я снова бросаю взгляд на девочку. Алиса сидит, прижимая к себе зайца, и явно улавливает напряжение, хотя и старается не подавать вида. Маленькая. Слишком маленькая для всего этого.
— Даже если… — запинаюсь, потому что язык не поворачивается сказать “если она моя”. — Даже если так, ты не можешь просто ворваться сюда и требовать.
— Я ничего не требую, Юр, — Эля делает шаг вперёд. — Я пять лет справлялась сама. Пять лет я не просила ни копейки, ни помощи, ни участия. Ты жил своей жизнью. Я — своей.
— Ты меня этой жизни лишила.
— Нет, — её голос впервые дрожит. — Я тебя наказала. Тогда мне казалось, что это справедливо.
Вот оно, признание. Мелочное, эгоистичное, но честное.
— А сейчас? — спрашиваю я.
Она смотрит на Алису.
— А сейчас всё поменялось.
— В каком смысле поменялось?
— В прямом, — тихо отвечает Эля. — Я больше не могу быть для неё всем. И матерью, и отцом. Это несправедливо.
— Несправедливо? — у меня вырывается нервный смешок. — А пять лет было справедливо?
— Хватит цепляться к словам, — резко бросает она. — Теперь твоя очередь.е.
— Моя очередь… что?
— Быть родителем, Юр.
Я смотрю на неё, не понимая, к чему она ведёт. Внутри поднимается нехорошее предчувствие.
— Говори прямо.
Она сглатывает. Впервые за весь разговор отводит взгляд.
— У меня возникли обстоятельства. Серьёзные. Мне нужно на какое-то время уехать.
— Куда? — спрашиваю автоматически.
— Это не так важно.
— Для меня — важно.
— За границу, — выдыхает она. — По работе. И… не только.
Не только. Прекрасная формулировка.
— И что? — я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю.
Эля поднимает на меня глаза.
— Алиса останется с тобой. Я не прошу. Я ставлю тебя в известность. Ты её отец. Теперь твоя очередь нести ответственность.
— Ты с ума сошла, — медленно произношу я.
Глава 4 Антонина
Земля уходит из-под ног — больше не праздная фраза для меня. По мере того, как Эля выкладывает всё больше информации, я буквально теряю опору. В ушах шумит, ладони холодеют, а комната будто становится меньше. Воздуха ощутимо не хватает.
То, с какой уверенностью она сообщает о том, что теперь забота об Алисе на Юре, не оставляет сомнений — она не блефует. Ни тени сомнения в голосе, ни паузы, ни попытки смягчить удар. Всё уже решено. За нас. Без нас. Но как можно бросить своего ребёнка чужому по факту человеку? То, что она когда-то встречалась с Юрой, не значит ровным счётом ничего.
Однако я не вмешиваюсь. Чувствую, что не время. И не место. Я эту женщину совсем не знаю. Беглого взгляда на неё хватило, чтобы понять — она непростая, мягко сказано. Взгляд прямой, цепкий. Движения уверенные. Ни капли растерянности. Она не выглядит матерью, которая вынуждена оставить ребёнка. Она выглядит человеком, который принял решение и не собирается его обсуждать.
— В общем, мне плевать, что ты обо мне думаешь, Юра. Называй меня как хочешь. Это не имеет никакого значения. Я сейчас принесу из машины вещи Алисы, документы.
Говорит так, будто передаёт курьера с посылкой. Не дожидаясь реакции, резко разворачивается и цокает каблуками к выходу. Дверь хлопает громко. В доме становится оглушительно тихо.
Я медленно выдыхаю. Сердце колотится где-то в горле.
Правильно я сделала, что ещё перед тем, как накрыть стол, свой подарок Юре спрятала. Маленькая коробочка лежит в ящике комода в спальне. Я даже ленточку выбирала тёплого кремового цвета. Вообще не в тему было бы дарить сегодня тест с двумя полосками. Слишком много перемен в один момент. Слишком много ударов по нервам.
Я представляю, как протягиваю ему коробку прямо сейчас. После слов “это твоя дочь” услышать ещё и “ты снова станешь папой”. Нет. Это было бы слишком. Думаю, ему стоит переварить одну новость, прежде чем узнавать о второй. И мне тоже.
Мы переглядываемся с Гараниным. В его взгляде растерянность, злость, шок — всё вперемешку. Он будто постарел за последние пятнадцать минут. Синхронно смотрим на Алису.