Дракон, верни мою дочь!

— Девочка.

Муж тянет гласные, презрительно осматривает меня, а потом комнату, в которой я несколько часов назад родила нашу дочь.

От его тона я покрываюсь мурашками. Противными ныряющими за край воротника домашнего платья.

Не понимаю его реакции.

Медленно встаю с кровати.

Я ослаблена после тяжёлых родов, но внутри ноет тревога, заставляя подняться на ноги.

— Лиар, — обращаюсь к мужу, который с таким же выражением, что одарил меня, смотрит на колыбельку. — Это наша дочь. Она прекрасна. У неё твои…

— У неё нет ничего моего, – перебивает он, и голос его похож на рык. — Не смей меня с ней сравнивать!

Я не понимаю. Вернее, я боюсь понять. Мы не говорили об этом раньше.

Я думала, муж будет рад.

Я думала, он будет любить любого ребёнка, потому что это наше дитя.

НАШЕ.

Созданное в любви.

— Но… — мой голос ломается. — Лиар, она здорова. Я не понимаю…

Подхожу ближе, касаюсь его мощной груди, укрытой чёрным шёлком рубашки. Под рукой тягуче бьётся сердце, но я не чувствую привычного тепла. От него веет холодом и морозом, совсем так, как сейчас за окном.

— Замолчи. — Лиар срывается мою ладонь со своей груди и подходит к окну, в сторону колыбельки он даже не смотрит. — Клану нужен наследник. Мужчина. Воин. Продолжатель рода. А ты… — он поворачивается, и я вижу его глаза, цвета расплавленной ртути, стальные глаза, режущие на живое. — Думал, ты понимаешь, как моему клану нужен наследник.

Его слова входят в меня, как острый кинжал. Прямо под рёбра.

Отхожу к колыбельке, потому что малышка закряхтела. Лиар говорит громко, не удосуживается опуститься до шёпота. Ему плевать, что ребёнок спит.

— Нельзя настолько цинично говорить о своём же ребёнке. Он создан в любви. Я носила её под своим сердцем девять месяцев.

— Это бесполезная трата времени, — цедит он сквозь зубы. — Ты могла бы родить сына. Все знамения были. А ты… — он смотрит на мой живот, ещё не опавший, мягкий, и в его взгляде брезгливость. — Ты не смогла даже этого. Опозорила меня.

Кровь отливает от щёк. Перед глаза плывут чёрные пятна, но физическая слабость не так страшна, потому что душа трепещет, сжимается в неистовой попытке защититься, боится, что её сейчас вырвут с корнем.

— Опозорила? — голос резко срывается, звука нет, лишь хрип.

Не выдерживаю, слёзы душат меня, чертят неровные дорожки на бледных щеках.

— Чем? Тем, что родила здорового ребёнка? Тем, что это девочка? Лиар, я не выбираю пол! Это не в моей власти! Я не понимаю, почему ты злишься?

— Ты должна была молиться усерднее. — он говорит это абсолютно серьёзно. — Женщины моего клана рожают только мальчиков. Ты единственная, кто принёс эту… эту ошибку.

Ошибка. Он назвал нашу дочь ошибкой!

Я смотрю на него, на мужчину, которого любила. Которому отдала всё. Которому поверила, когда он сказал, что я буду его единственной, его королевой. И сейчас, в этом взгляде, я вижу правду.

Я никогда не была королевой. Я была инкубатором. И я произвела бракованный товар.

— Того, что произошло не изменить. — мой голос снова хрипит. — Ни я, ни она не виноваты в твоей злости.

— Не виновата? — он усмехается, и эта усмешка страшнее любого крика. — Она виновата уже тем, что родилась. Но я не чудовище. Я не убью младенца.

Я резко втягиваю воздух сквозь сомкнутые губы, а потом медленно выдыхаю. На секунду. На один крошечный вдох. Неужели в его мыслях действительно были эти страшные слова? Где любящий муж, что там бережно гладил живот? Что изменилось за те два месяца, что его не было дома?

— Тебя я тоже не убью, но и видеть больше не желаю, но просто выгнать или сослать не могу.

Цинично заявляет супруг, а я несколько раз хлопаю ресницами. В ногах появляется противная слабость вынуждая меня найти место куда сесть. За меня некому заступиться, я сирота, но его слова ужасны, неужели…

— Поэтому ты добровольно отправишься в монастырь. Будешь отмаливать свой тяжкий грех. Думаю, монастырь на острове Рояло подойдёт.

Заключает он, а я вцепливаюсь в колени напряжёнными пальцами.

Это не просто монастырь — это тюрьма. Место, которое невозможно покинуть. Остров заберёт мою слабую магию, и я стану его частью. Навеки.

От меня не просто избавляются самым гнусным образом, моё имя хотят стереть навсегда.

Лиар смотрит на меня с фанатичным блеском в глазах. Впитывает мой страх, мою боль и радуется. Уголки его губ торжествующе подрагивают. Доволен собой.

Качаю головой. Что-то не то. В его поведении. В его словах. Но не могу понять что.

— Лиар, — мой голос снова окреп. — Я любила тебя. Я до сих пор люблю. Я рожу тебе ещё детей. Наша дочь будет украшением Дома Огня. Посмотри на неё.

Последние слова почти кричу. На дрожащих ногах подхожу к мужу и обнимаю его лицо ладонями, заглядываю в глаза, но не вижу там ничего! Абсолютная беспросветная тьма и холод.

Ничего не исправить. Лиар дёргает лицом, не даёт мне больше его касаться.

— Довольно, я отвезу тебя лично, вещи не собирай, они тебе там не потребуются. И…— он кривит губы, — чтобы не слышал ни одного писка.

Кивает в сторону колыбельки, а потом разворачивается и уходит.

Дверь закрывается. Я слышу щелчок замка, от которого вздрагиваю.

Подхожу к дочери. К моей ненужной, позорной, обречённой дочери.

Я прижимаю ладони к животу туда, где ещё недавно она пиналась. Где я носила её под сердцем. Где я обещала ей, что мир – это доброе место.

Я солгала. Мир – это её отец. А он только что разлучил нас.

Присаживаюсь рядом с колыбелькой и поправляю маленькое одеяльце с вышивкой. В глазах плывёт то ли от слабости, то ли от слёз уже не понимаю.

— Элоди, — шепчу я в пустоту.

Темнота принимает меня в свои объятья, и я теряю сознание.

Глава 2. Алина Литвинова

— Господин, она совсем ледяная. Ой, мамочки…

Короткий всхлип доносится до моего уха, и это первый звук, что я слышу после визга тормозов и скрежета металла.

Пытаюсь открыть глаза, но у меня не получается.

Скорее всего, я ещё под наркозом в реанимации.

Так! Раз я могу анализировать, значит, что я в сознании. Меня спасли!

— Не выдержала бедняжка…может оно и в лучшему…

Слышу ещё один сердобольный голосок, а потом чужой мужской, властный, с лёгкой хрипотцой.

— Вы забыли о своих обязанностях? Чего столпились? Алана, любит устраивать сцены, поваляется и встанет.

Это к кому это так обращаются?

Не успеваю переваривать услышанное, как на меня обрушивается поток ледяной воды. Резко открываю глаза, но пошевелиться не могу. Тело словно окаменело, не подчиняется мне.

Перед глазами всё плывёт, будто смотришь сквозь мутное стекло. Пятна красного, бурого и чёрного смешиваются в калейдоскоп. Голова раскалывается, но не так, как при головной боли, глубже, будто кто-то пытается просверлить череп изнутри.

— Тихо, тихо... — шепчет кто-то надо мной, но голос дрожит и срывается на фальцет.

Я моргаю. Раз второй. Зрение фокусируется на высоком лепном потолке с хрустальной люстрой, на стенах, обитых тёмным шёлком, на тяжёлых портьерах из бархата, едва пропускающих утренний свет.

Где-то справа тикают часы, заключённые в каминную статуэтку — дракон с поднятой головой, и каждый удар маятника отдаётся в висках.

Камин. Мраморный. В нём горит огонь, и в его свете поблёскивают золочёные рамы картин: портреты людей в старомодной одежде и пейзажи.

Пытаюсь приподняться и тут же понимаю, что это была плохая идея. Всё тело ломит, будто меня переехали. Но странно — низ живота тянет особенно сильно, как после... после чего? Я не помню. И грудь налитая, тяжёлая. Странно.

Роюсь в памяти, но последнее, что помню — это мужа, что орал на меня, и слепящий свет фар встречки, визг резины, а потом...

А потом ничего.

И это место не похоже не реанимацию. Оно похоже на старинный особняк в викторианском стиле.

— Где я? — сиплю, и собственный голос кажется чужим, выше и тоньше, чем должен быть.

Верчу головой, осматриваю незнакомцев.

Надо мной склоняется женщина в накрахмаленном чепце и чёрном платье с белым передником. Очень похожа на горничную в старинных фильмах. Лицо бледное, веснушчатое, глаза расширены от страха и облегчения одновременно.

— Госпожа, но…

Она не договаривает, потому что справа слышу ещё один голос. Говорящий в моей слепой зоне, чтобы разглядеть его, мне нужно повернуть голову. С трудом, но оборачиваюсь.

Замираю, потому что взгляд мужчины буквально прибивает к полу. Тяжёлый. Лютый взгляд.

— Алана, если ты думаешь, что внезапная потеря памяти и припадочное состояние спасёт тебя, то ты ошибаешься.

Алана? Почему они обращаются так ко мне?

Незнакомец делает шаг ко мне, и я инстинктивно выставляю вперёд руку, так, будто могу эти жестом защититься.

Но моя рука чужая. Тонкая, белая, с длинными ухоженными пальцами, это не руки женщины пятидесяти лет. И кольцо на безымянном — тяжёлое, с тёмным камнем, почти чёрным. Я своё сняла вчера…

Я смотрю на свои руки. На кольцо. Оборачиваюсь на большую кровать, скольжу взглядом по шёлку, простыней, по балдахину и резными столбиками из красного дерева. Сердце замирает в груди, когда позади себя, слышу детский плач.

— Ничего не понимаю.

Бред! Как я здесь оказалась? Я помню кто я, но…

— От горя она совсем обезумела. Не помнит, кто она.

Нет уж! Дудки! Я помню, что я Алина Геннадьевна Литвинова – фельдшер скорой медицинской помощи. Мне пятьдесят лет. Я замужем. Детей нет.

Но кому принадлежат эти пальчики веточки, я не помню, как и то, как я здесь оказалась.

Мужчина издаёт возмущённый вздох. Красивый, как греческий бог, он ставит пустой графин на стол и наклоняется ко мне.

— Я приказывал тебе, чтобы я её не слышал! Успокой свою дочь, немедленно, а потом сразу же собирайся и выходи на задний двор.

Рычит он мне в лицо, а всё моё естество встаёт в позу. Раскомандовался. Абьюзер!

Внутри поднимается буря, которая тут же стихает, когда до меня доходят его слова, так сказать, в полном объёме.

— Моя дочь?

Мужчина уходит, а я остаюсь наедине с прислугой и кричащим комочком.

— Госпожа, вы правда ничего не помните?

Отрывисто киваю, принимая помощь той, что помоложе. Она помогает мне встать.

— Расскажите, хоть что-нибудь.

Требую, с каждой новой прожитой секундой, что силы возвращаются. Я уже могу стоять без дрожи и взять на руки свою дочь.

У меня дрожат руки, а в глазах влажно от слёз. Малышка. Такая крошечная, маленький носик, глазки-бусинки.

Служанка рассказывает мне про события прошлого дня и вечера, и я лишний раз убеждаюсь, что это не сон.

Внутри что-то переключается в этот миг. Тело начинает мелко-мелко дрожать, и я сажусь на кровать, прижимая к груди новорождённую дочь, с которой меня разлучает собственный муж.

Осознание бьёт наотмашь.

Я умерла в аварии и попала в тело бедной женщины, что не пережила жестокость своего мужа. Она оставила дочь, а я…

А мне теперь это расхлёбывать.

Прикладываю малышку к груди, и меня накрывает волной нежности. Я неумеха. Своих детей у меня нет, но есть обширная медицинская практика, которая…не помогает.

Слава богу, малышка сама понимает, что нужно делать, пока я судорожно соображаю, чем я могу помочь себе и дочери, учитывая исходные данные. Смотрю на Эмму, а потом говорю торопливо.

— Послушай. Ты останешься и будешь рядом с моей дочерью. Слышишь меня? Приложи все усилия, но будь рядом. Я…я вернусь и заберу её.

Голос дрожит, но не я. Я уверена, что меня не просто так отправили в этот мир.

Решительности мне не занимать, но в тот миг я даже не задумываюсь, что меня ждёт на улице.

Глава 3. Чешуйчатая тварь

Эмма помогает мне одеть скромное «глухое» платье, а потом терпеливо заплетает мои длинные волосы в тугую косу. На улице зима, и довершением моего скорбного образа служит пальто и платок.

Сердце замирает в груди, когда я вижу, как теперь выгляжу. Полноватая фигура, но это после беременности, но она не портит, красивая масть лица: аккуратный носик, большие голубые глаза, пухлые губы. Роскошные светло-русые волосы, похожие на спелую пшеницу.

Алана была красавицей. Но почему же муж так жесток с ней? Неужели действительно из-за того, что она родила девочку?

Наклоняюсь и целую дочь в её тёплую, пахнущую солнцем макушку. Мне не посчастливилось стать матерью. Сначала я работала, как проклятая, потом функциональное бесплодие поставило приговор.

А теперь…

Теперь меня отправили в этот мир, дали возможность почувствовать себя матерью, заполнить ту пустоту, что жила внутри, и отняли это…

Если быть точнее, отнял гнусный негодяй, которого Алана любила.

— Вы его сильно разозлили, — шепчет Эмма, провожая меня на улицу, и в её голосе дрожит тревога. — Раз он решил сам вас отправить в тот монастырь.

Нет, я, конечно, таких экземпляров и в своём мире встречала.

Хранители продавленного дивана, жаждущие наследника, будто им действительно есть что передавать по наследству.

Кроме, может быть, долгов и скверного характера.

Но в моём мире никто, слышите, никто, не посмеет просто так отправить женщину в монастырь.

Тяжело вздыхаю, потому что в голове сплошной сумбур и противная липкая каша. Бежать сейчас не выйдет. Дом наверняка охраняется, я чувствую спиной чужие взгляды. А вот по дороге... по дороге вполне возможно. Только бы не упустить момент.

Но стоит мне выйти во двор, как все мои планы рушатся в одно жалкое мгновение.

Потому что на заднем дворе стоит ОГРОМНЫЙ.

...Огромный, мать его ДРАКОН!

Я взвизгиваю, тонко, по-поросячьи и в один прыжок оказываюсь за закрытой дверью. Сердце колотится где-то в горле, ладони мгновенно становятся мокрыми. Это как понимать?! Это что это вообще такое?!

Эмма округляет глаза так, что они становятся похожи на две монетки.

— Госпожа... — шепчет она ошарашенно. — Вы и это не помните? Ваш муж — генерал армии драконов, а ещё глава Дома Огня.

Если бы я помнила! Если бы я хоть что-то помнила!

Но служанка говорит об этом так спокойно, будто драконы во дворе — это обычное дело. Будто каждый день она подаёт завтрак и наблюдает, как чешуйчатая тварь дымит носом.

Я набираюсь смелости, выдыхаю, сжимаю кулаки и снова открываю дверь.

Дракон никуда не исчез. Наоборот, он словно только и ждал моего появления. Теперь он рассвирепел по-настоящему. Из его ноздрей валит густой чёрный дым, воздух наполняется запахом серы и гари. Огромные зубы клацают так, будто он уже пробует меня на вкус. Будто хочет перекусить меня пополам, как сухую ветку.

— Алана, сколько можно!

Голос врывается в моё сознание, как удар грома. Глубокий, рокочущий, почти нечеловеческий. Я удивлённо таращу глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Во дела!

Как сказала бы моя племянница: «Это вам не хухры-мухры».

Но даже сейчас, даже в этот безумный момент, я ещё не понимаю, насколько унизительным окажется моё положение. Насколько я буду беспомощна, как муха в паутине.

Я лихорадочно пытаюсь сообразить, куда мне садиться.

На дракона же надо как-то забираться?

Как вдруг чудовище взлетает. Мощные крылья со свистом рассекают воздух, поднимая вверх клубы пыли и мелкие камешки. Пространства заднего двора ему хватает с лихвой и тут меня осеняет. Дом так и проектировался. Специально. Для этих тварей.

«Алина!» — хочется простонать в голос, схватиться за голову и рухнуть на землю. «О чём ты думаешь?! О чё-о-о-о-ом?!»

Дракон на короткий миг зависает в воздухе прямо надо мной огромный, чёрный, с горящими алыми глазами. А потом медленно, будто наслаждаясь моим ужасом, тянет ко мне когтистую лапу.

Я визжу как ненормальная. Как резаная. Как та девчонка из фильма ужасов, которую ну в общем вы поняли.

Меня хватают за руки двое крепких мужчин, я даже не заметила, откуда они взялись! И буквально толкают вперёд. Нет, не толкают. Швыряют. Прямо под тушу дракона, как мешок с картошкой.

Острые когти смыкаются на моей талии, трещит ткань пальто, разрываемая острыми как бритва когтями. И дракон, довольно рыкнув, тут же набирает высоту.

Земля уходит из-под ног так стремительно, что у меня перехватывает дыхание. Когти впиваются в талию. Больно. Я чувствую каждый миллиметр, каждую острую как бритва чешуйку. Ветер бьёт в лицо, сбивает волосы, вырывает слёзы из глаз.

— Отпустите меня, чудовище! — ору, но ветер уносит мой голос вниз, превращая его в жалкий писк.

Дракон даже ухом не ведёт. Или тем, что у него вместо ушей. Он просто летит, мощно, ровно, будто я ничего не вешу. Будто я пёрышко, застрявшее между его пальцами.

Пытаюсь извернуться, посмотреть, что внизу. Мелькают леса: тёмные, дремучие, будто на них век не ступала нога человека. Потом скалы, острые, как драконьи зубы. А потом море. Бесконечное, холодное, серо-зелёное. Оно простирается до самого горизонта, и мне становится по-настоящему страшно.

— Куда ты меня тащишь?! — уже не кричу, а просто шепчу, потому что сил не осталось.

В ответ только свист крыльев и низкое, вибрирующее урчание в груди чудовища. Оно звучит почти как... как смех.

Сволочь.

Чешуйчатая сволочь!

Пальцы немеют, всё тело затекает в этой нелепой позе. Я перестаю понимать, где верх, где низ. Только ветер, только этот противный запах серы и гари, только бешено колотящееся сердце.

А потом дракон начинает снижаться.

Я чувствую это по тому, как меня тянет вниз, тяжелее, резче. Когти сжимаются сильнее, будто боятся упустить добычу. Внизу, среди волн, вырастает остров. Небольшой, скалистый, совершенно пустынный. И на самой его вершине серые каменные стены. Монастырь.

Он выглядит как тюрьма. Самая настоящая могила для тех, кто сюда попадает. Высокие глухие стены, узкие окна-бойницы, массивные ворота, обитые железом. Ни деревца вокруг, ни травинки только голые камни и чайки, которые с криками разлетаются в стороны, завидев дракона.

— Нет, — вырывается у меня помимо воли.

Дракон планирует по широкой дуге, облетая монастырь вокруг. С высоты я вижу внутренний двор, несколько фигур в чёрных рясах, суетливо прижимающихся к стенам.

— Пожалуйста... — шепчу я, обращаясь непонятно к кому. К дракону. К себе. К той, чьё тело я заняла.

Бесполезно.

Чудовище закладывает последний вираж и с тяжёлым хлопаньем крыльев опускается прямо во дворе. Земля сотрясается от его веса. Камни дрожат под когтистыми лапами.

Меня аккуратно, почти нежно, опускают на землю.

Ноги подкашиваются, и я падаю на колени, хватая ртом воздух. Пальто и платье изодрано в клочья, на талии останутся синяки. Я трясусь всем телом и не могу остановиться.

Оборачиваюсь и вижу, что дракона больше нет. На его месте стоит бывший муженёк и зло улыбается, скалится.

— Принимайте, — говорит Лиар. — Моя бывшая жена Алана прибыла отмаливать свои грехи и служить на благо монастыря.

Он говорит это низким, рокочущим, с нотками презрения.

Я инстинктивно обнимаю себя руками. Пожалуй, облик дракона хотя бы немного отражает его чудовищную суть.

За спиной раздаются торопливые шаги. Чёрные рясы окружают меня плотным кольцом.

— Ваша светлость. Несомненно, монастырь научит её смирению. Благодарим за щедрое пожертвование.

Со свистом вдыхаю воздух. Теперь понятно, почему мне здесь так «рады», генерал купил мне место, очевидно, не люкс.

Дёргаюсь, когда он отходит на шаг назад и снова обращается. В золотистых искрах дракон расправляет крылья и взлетает.

Я провожаю его взглядом, будто цепляюсь за последнюю призрачную надежду.

— Вставай, грешница, — слышу я сухой, как песок, голос. Старая монахиня с лицом, похожим на печёное яблоко, смотрит на меня без капли сочувствия. — Здесь тебя научат смирению.

Глава 4. Имя и грех

Игнорируя слова монахини, медленно встаю на ноги и поднимаю голову, чтобы увидеть, как дракон взмывает в воздух. Вертикальный зрачок пожирает меня, а в нём вся ненависть этого мира.

Боже! Да за что бывший муж так ненавидит Алану?

Как плохо, что я ничего не помню.

Тяжело вздыхаю. Небо заволакивает свинцовыми тучами, первые капли дождя падают на моё лицо.

Чувство безнадёги обнимает меня за плечи, шепчет на ухо, что здесь не так и плохо.

Лишь внутренний стержень, выкованный годами, говорит обратно. Здесь не-не так плохо – здесь мерзко, чудовищно.

Лучше я брошусь в холодные воды моря и буду плыть до берега, но я попробую вернуть себе свободу. Я не буду радоваться тому, что я здесь. Не впаду в уныние.

В горле встаёт ком.

— Ты ещё пожалеешь, — шепчу одними губами.

Дракон делает круг над монастырём. На секунду мне кажется, что он замедляется. Словно прислушивается. Но нет, он исчезает из виду. Дождь усиливается.

— Имя, — голос старой монахини режет по ушам, как ржавое лезвие. — Имя и грех.

Я перевожу взгляд на старуху в чёрной рясе.

Сгорбленная, с узловатыми пальцами, тонкие губы, сложены в брезгливую складку. На костлявых пальцах с узлами суставов намотаны чётки. Но меня привлекают её глаза. Они не выцветшие от старости, а наоборот живые, ярко-синие.

— Алана, — говорю я. Горло саднит, голос ломается. — Я родила девочку.

Монахиня не ожидает такого ответа. На секунду её лицо принимает озадаченный вид, что-то живое мелькает в нём. Но она быстро гасит это чувство, как задувает свечу. Лицо снова становится благочестивой маской.

— Колдовство — страшный грех, — выносит приговор она.

Я удивлённо вскидываю брови. Внутри всё кипит.

— Я не колдунья. — голос набирает силу. — Никому не дано вмешиваться в дела бога, когда он решает, кому родиться. Нет такой магии. От меня просто решили избавиться. Как от ненужной вещи.

Резкая пощёчина опускается на мою щеку, и я от неожиданности делаю шаг назад, но натыкаюсь на стену из монахинь.

— Точно колдунья! Нет иного бога, кроме драконьих богов!

С надрывными, слезливыми нотками вдруг говорит другая монахиня. Её глаза горят праведным гневом, вот-вот и она кинется бить меня.

— Сестра, успокойтесь, — призывает монахиня, что зачитывает мои грехи, — Ещё и гордыня, — добавляет монахиня и цокает языком, словно я провинившаяся скотина.

У меня глаза лезут на лоб. Они что, меня не слышат? Не видят? Или видят и им всё равно?

— Пять палок для начала отрезвят твой ум и наставят на путь истинный.

Я вздрагиваю всем телом. Сердце пропускает удар. Они хотят меня избить? Ну уж нет! Просто так я не дамся.

С лёгкостью вырываюсь, когда две монахини берут меня за руки, но их гораздо больше. Гораздо. Чёрные рясы смыкаются вокруг, как вороны над падалью. Меня хватают за руки, за одежду, за волосы. Кто-то вцепляется в плечо так сильно, что ногти впиваются в кожу.

Тащат через внутренний двор, прямиком в подземелье.

Там пахнет сыростью, ладаном и чем-то ещё чем-то сладковато-тошнотворным. Сладкая гниль. К горлу подступает тошнота, и я сглатываю желчь.

Верчу головой, пытаясь запомнить каждую дверь, каждый поворот.

Темнота разбавляется редкими чадящими факелами.

Они почти не дают света, только коптят и слезят смолой.

Каменные полы скользкие от влаги.

Я почти падаю, но меня держат.