Дракон, верни мою дочь!

Глава 5. Пир

— Да, муж. Меня зовут Алана, а тебя?

Я представляюсь новым именем таким созвучным с моим собственным.

Эх, Алана, попали же мы в переплёт.

За стенкой несколько коротких мгновений тишины. Ни звука. Ни дыхания. А потом робкий, надломленный голос.

— Меня зовут Мелисса. Мне жаль, что тебя побили.

Я сажусь на кровати и только сейчас замечаю, спина не болит. Совсем. Странно. Должна гореть огнём, но чувствую только тупую, далёкую пустоту. Наверное, адреналин, думаю я.

— Мелисса, как отсюда выбраться?

Из-за стены тихий вздох. Долгий. Усталый.

— Никак. Мы обречены.

Эти слова падают в тишину, как камни в колодец без всплеска, только глухой удар о дно.

— Но лучше не сопротивляться, — продолжает Мелисса, и в её голосе нет ни страха, ни надежды. Одна серая, выгоревшая покорность. — Перед кончиной хотя бы не будут бить. Будешь есть досыта. Делай всё, что они говорят. Так проще. Любое сопротивление… его сломают. А монастырь, эти стены, эти скалы заберут твою магию. И твою жизнь.

Меня прошибает озноб. Не от холода, а от того, с какой лёгкостью она говорит о смерти. Словно о чаепитии. Словно о том, что надеть завтра утром.

— Сколько ты здесь? Как попала?

— Около года. Я изменила мужу. Наверное. Я уже не могу точно сказать, где правда, а где то, что мне пытаются втолковать болью и голодом.

Судорожный вздох срывается с моих губ. Всё хуже. Намного хуже, чем я думала. Это место не монастырь. Это помойка для женщин, которых мужья хотят забыть. Куда можно привезти под надуманным предлогом, бросить и не вспоминать. Пока он греет постель с кем-то помоложе. Помягче. Покладистее.

Может, и в моей ситуации так же? Я же ничего не помню. Только то, что рассказала Эмма.

Боже. Эмма.

Справится ли она? Сможет ли?

Я шепчу молитву — единственную, которую помнила всегда. Ту, с какой шла на тяжёлые вызовы. С которой откачивала людей после пожаров, будучи в бригаде скорой. С которой мчалась через весь город, когда везли «тяжёлых» детей.

Мелисса замолкает. Я снова ложусь набок, и кровать противно скрипит подо мной. Мне нужно думать. Нужно понять. Нужно выбраться.

В келье нет окон, нет часов, но шум в коридоре меняется — становится гуще, тяжелее, наполненным шагами. Вечерняя молитва. Догадываюсь я.

Я выглядываю из-за двери и вижу их: молчаливые женщины в чёрных платках, с опущенными головами. Они текут по коридору, как серая река, безликая, покорная. Одна из них поднимает взгляд и смотрит дольше других, и я понимаю, что это Мелисса.

Она протягивает мне платок. Тёмный, грубый, пахнущий затхлым запахом. Я смотрю на неё в недоумении, и тогда она сама повязывает его на мою голову. Её пальцы холодные как лёд.

Я смотрю на неё в упор и думаю: какой же идиот был её муж?

Как можно променять такую женщину на кого-то ещё?

Она прекрасна, просто сказочная нереалка. Даже монастырское тряпьё, даже чёрный платок не могут затмить её красоты.

— Спасибо, — говорю я, и она слабо улыбается. Улыбка, правда, выходит кривой. — Что происходит на молитве?

Мы поднимаемся по лестнице вдвоём, и наши шаги глохнут в каменных стенах.

— Лучше один раз увидеть, — голос Мелиссы дрожит. — Ты так быстро оправилась после палок… У тебя есть целительский дар?

Дар? О чём она? Я веду плечами вперёд, назад. И правда ни боли, ни жжения. Только странная, звенящая пустота там, где должны быть гематомы.

— Продержишься дольше, — тихо говорит она, и в этом «дольше» звучит не надежда, а приговор.

Я не успеваю спросить, что она имеет в виду. Мы уже во дворе. Монахини в чёрном окружают нас плотным кольцом. Десять, двадцать, тридцать они движутся синхронно, как стая. Я верчу головой, ищу выход, но только мне здесь интересно. Остальные стоят, опустив головы, вжав подбородки в грудь.

— Опусти голову, иначе побьют, — шепчет Мелисса, и я подчиняюсь.

Звенящий женский голос накрывает двор, как удар колокола:

— Сёстры и грешницы! Драконьи боги подарили нам ещё один благословенный день. Возрадуйтесь!

Это секта. Точно секта. Монахини вскидывают руки к небу и начинают нараспев читать молитву. Их голоса сливаются в один — высокий, пронзительный, неестественно чистый. Мы, «грешницы», молчим. Хорошо хоть учить ничего не надо, а то…

Меня словно прошивает молнией.

Небо над головой меркнет, но не от тучи. От света. Оттого, что исходит от монахинь. Странная рябь, как марево над раскалённой дорогой, течёт от их тел и проходит сквозь толпу, сквозь меня. Я дрожу каждой клеточкой. Каждым пальцем. Каждым волоском на коже. Зубы стучат, и я не могу это остановить.

Перевожу взгляд на Мелиссу. Красивая девочка стоит, стиснув челюсть, и дрожит так же, как я. Её глаза широко открыты в них ужас. Что за чертовщина?

С трудом поднимаю голову. Мышцы шеи каменеют, но я заставляю себя смотреть.

И вижу.

Глаза монахинь начинают светиться. Ярко-синим. Одинаково. Как у кукол. Как у мёртвых. Свет течёт из орбит, струится по лицам, стекает на чёрные одежды.

До меня доходит: это не монастырь высасывает магию. Не скалы. Не проклятое место.

Это они.

Монахини.

Они поют — и пьют. Они молятся — и забирают. Каждый звук, каждый вздох, каждая дрожь нашей плоти — всё уходит в них. Мы стоим в центре этого кольца, как жертвенные животные, и чувствуем, как из нас вытекает жизнь.

Я хочу закричать, но голос пропадает. Хочу упасть, но ноги не слушаются.

Не помню, как оказываюсь в келье и точно не помню, когда в монастыре начинается пожар…

Глава 6. Пожар

— Алана, ну же очнись!

Звонкая пощёчина заставляет меня резко открыть глаза. Мир плывёт, растекается цветными пятнами, и первое, что я вижу испуганное лицо Мелиссы. Бледное, с глазами, полными ужаса.

— Прости, боги, прости, но я уже подумала, ты умерла, — её голос дрожит, срывается на всхлип.

Пальцы мелко трясутся, когда она касается моего лица.

— Что происходит?

Я шепчу сиплым, чужим голосом и чувствую, как горло жжёт от горечи и дыма. В окно валит чёрный, удушающий смог. Он ползёт по стенам, забирается в лёгкие, выедает глаза. Пожар. Мелисса только что спасла мне жизнь разбудив.

Решение приходит молниеносно. Рву подол платья — ткань трещит нехотя, будто не хочет отпускать. Мочу её в ведре с водой, что стоит в углу, и плотно затягиваю на лице, закрывая рот и нос. Такую же повязку делаю для подруги.

— Не убирай. Иначе задохнёшься.

Хочется добавить «быстрее», но отгоняю от себя мысли о гибели. Я выживу!

Мы выскакиваем в коридор и сразу же попадаем в ад. Море паникующих женщин. Они мечутся, кричат, толкаются, ревут.

Самая бойкая, высокая брюнетка с перекошенным от страха лицом, перекрикивая остальных, командует:

— В подземелье! Быстро! Закрыться там!

Женщины послушно текут к узкому проёму в полу. Их лица пустые, глаза стеклянные.

Не могу на это смотреть. Нельзя закрываться в подвалах при пожаре. Я пытаюсь перекричать толпу, объяснить, что подземелье станет их могилой, но меня не слышат. Вернее, не хотят слышать. Ими движет страх, как животными: поскорее забиться в тихий угол.

Вопреки потоку людей, который буквально тащит нас к ступеням, ведущим вниз, я хватаю Мелиссу за руку и пробираюсь наверх. На свежий воздух.

— Ты с ума сошла?! — кричит она спотыкаясь. — Туда нельзя! Там огонь!

— А там — смерть! — бросаю я не оборачиваясь. — Если на улице пожар, дым всё равно заполнит всё. Те, кто заперся в подземелье, обретут там могилу. На открытом пространстве больше шансов. Камни не горят — горит только то, чем заполнены кельи.

Мы вылетаем во двор, и я понимаю, как же жестоко ошибалась.

Весь монастырь пылает как гигантский факел. Словно его облили керосином и подожгли со всех сторон сразу. Пламя лижется к небу, чёрный дым затягивает звёзды. Опаляющий жар окутывает со всех сторон.

— Мы ещё успеем укрыться в подземелье, — шепчет Мелисса, и её голос дрожит от страха. Она тянет меня назад, вниз.

Ну уж нет.

Я сканирую пространство и замечаю, что ворота монастыря распахнуты настежь. Их створки болтаются на ветру, как сломанные крылья. Монахини уже сбежали. Даже не удосужились спасти тех, кто их «кормил». А зачем? Привезут новых. Ещё и пожертвование щедрое подбросят. Гоню язвительные мысли.

— Что там? — я указываю за ворота.

Мелисса поднимает голову, щурится сквозь дым и пепел.

— Т-там… причал. Многие прибывают сюда с паромщиком.

Не раздумывая ни секунды, я хватаю её за руку и бегу. Мимо пылающих стен, мимо обугленных брёвен, мимо всего, что ещё минуту назад было нашей тюрьмой.

Дождь начинается внезапно: холодный, злой, хлёсткий. Капли бьют по лицу, смешиваются с потом и сажей, текут по шее ледяными ручьями. Тропинка до причала становится скользкой, как лёд. Грязь чавкает под ногами, норовит вывернуть ступню.

Мелисса падает первой, нога уезжает в сторону, и она летит вниз, утягивая меня за собой. Мы кубарем катимся по склону, больно ударяясь о камни, царапая локти и колени. Чудом не разбиваем головы о валуны.

Я поднимаюсь первая. В ушах звенит, на губах — привкус крови.

— Вставай! — дёргаю её за руку. — Быстрее!

Дождь усиливается. Серая пелена затягивает горизонт, и в этой мгле я вижу лодку, привязанную к пирсу.

Шанс.

Реальный, живой, почти осязаемый шанс бежать.

Мы сбегаем к воде. Доски пирса прогнили, прогибаются под ногами, жалобно скрипят. Я запрыгиваю в лодку и тут же оказываюсь по щиколотку в ледяной воде. Хватаю черпак и начинаю черпать воду и выливать её за борт.

— Отвязывай! — кричу Мелиссе. Пальцы не слушаются, узел мокрый, скользкий, не поддаётся.

— Я не могу! — её голос срывается на плач. — Он слишком тугой!

Рву ногтями, до крови сдирая кожу, но всё же развязываю узел.

Лодка дёргается, отходит от пирса.

— Прыгай!

Мелисса не раздумывает. Сигает в лодку, едва не перевернув её. Я вручаю ей черпак.

— В дне дыра. Нужно чем-то заткнуть и черпать воду, иначе утонем.

Я хватаю вёсла. Не умею грести — никогда не умела — но сейчас это не важно. Важно только одно: вперёд. От этого проклятого места. От этих стен, что пили наши силы. От монахинь с сияющими глазами.

— Греби, Алана, греби! — кричит Мелисса, и в её голосе впервые звучит не страх, а ярость.

Маленькая девочка с внешностью эльфа затыкает дырку какой-то верёвкой и черпает воду с такой скоростью, что я удивляюсь.

Лодка рывком отходит от берега. Дождь хлещет в лица, ветер рвёт повязки, но мы не останавливаемся. Лопасти вёсел врезаются в воду, поднимают фонтаны брызг.

Я оглядываюсь назад.

Монастырь горит. Огромный, чёрный, пожирающий сам себя. Из окон вырываются языки пламени, стены трещат, кое-где уже рушатся.

Мелисса вдруг откладывает черпак, а, потом подставляя лицо ледяному дождь, начинает тихо смеяться. Сквозь слёзы. Сквозь дрожь. Сквозь всё, что с ней сделали.

— Мы живы, — шепчет она. — Боги, мы живы.

Я смотрю на приближающийся берег. Это моя цель. Свобода. Мокрая, холодная, пахнущая гарью и страхом, но настоящая.

Я перевожу дыхание и сжимаю вёсла крепче.

— Ещё нет, — тихо говорю я. — Мы живы, когда будем далеко. Очень далеко от этого места.

Глава 7. Заголовок

— У тебя нет выбора, Алана!

Тяжёлый мужской кулак с грохотом обрушивается на стол, и я невольно вздрагиваю. Нет, не от страха, просто отвар из бессмертника, медленно томящийся на крошечной коптилке-плитке, подпрыгивает в такт удару, норовя выплеснуться и залить всё вокруг.

— Ты снимаешь халупу, и тебя считают гулящей. Я и только я твой единственный шанс наладить жизнь, — голос Жака переходит на мерзкий, визгливый фальцет, напоминая визг поросёнка, которого давно не кормили. — Нельзя же быть настолько упёртой! Посмотри на меня!

Я тяжело вздыхаю, с остервенением перетирая в ступке сухие листья лимонника, и, наконец, удостаиваю мужчину своим взглядом.

Жак стоит надо мной, выпучив глаза, бессильно трясёт кулаками, и это зрелище вызывает во мне лишь тошнотворное презрение.

Мне нужно сделать мазь для миссис Арно и успеть отнести её ровно до половины шестого вечера. А появление Жака на пороге аптеки, где я работаю, никогда не сулит ничего, кроме беды.

С того самого дня, как мы с Мелиссой обосновались в предместье столицы, в этом крошечном, затерянном среди полей посёлке, мы невольно обрели соседство с этим приставучим «гражданином». Причём слово «гражданин» я произношу про себя со скрипом зубов, настолько оно не вяжется с тем, кто стоит передо мной.

Меня тошнит от запаха изо рта Жака. Он подходит ближе, и я отчётливо вижу жёлтый налёт на его неровных, кривых зубах. Мерзость подкатывает к горлу комом.

Всё началось несколько месяцев назад. Жак вдруг вбил себе в голову, что я должна стать его женой. Точнее, не сам вбил, ему помогла его матушка, та ещё манипуляторша, которая изо всех сил пытается спихнуть своё «золотко» в хорошие руки.

Да только вот незадача: Жак далеко не мечта любой девушки. К тому же он любитель распускать руки, а если добавить сюда его вонь и характер… все адекватные девушки уже давно отказали им.

Остались только я и Мелисса. Но моя наречённая бедой сестра, как только устроилась в дом губернатора горничной, тут же получила его благосклонность, и Жак к ней не полез.

А я…

Пришлая. Не такая, как они. Чужачка.

«Бедолага», — шепчут обо мне соседки за спиной. И они же, эти же самые женщины, настойчиво советуют мне согласиться на брак с Жаком. Мол, куда тебе, одинокой? Хоть муж будет.

Сам же Жак пустил обо мне грязные слухи. Что я гулящая. Что отдаюсь за медяк. Проще всего, верно? Выставить меня падшей, а потом подобрать из «жалости». Как же, размечтался.

Как бы не так.

Я не нуждаюсь ни в жалости, ни в таких щедрых подачках. А на сплетни мне вообще плевать.

Особенно после того, что мы с Мелиссой пережили.

Губы начинают предательски дрожать, когда в голову лезут воспоминания.

Та страшная ночь. Огонь. Крики.

Рывки лодки в темноте, когда мы бежали с этого чудовищного острова, спасая свои жизни. Ледяной дождь. Если бы не мой дар, то погибли бы от переохлаждения.

Но…

Алана и Мелисса погибли в ту ночь.

Они не выбрались. Не смогли.

Выжили другие. Элоди и Констанца. Две сестры-сиротки, которые подались в столицу за лучшей долей. Только нас обокрали по дороге, украли последние монеты, и мы так и не доехали до города. Застряли в этом посёлке с издевательским названием «Добрый».

— Знаешь, что, Жак? — мой голос звучит тихо, но в этой тишине слышна сталь. — Убирайся.

Он замирает, не веря своим ушам.

— Вон, — повторяю я, вставая из-за стола. Рука сама тянется к тяжёлой ступке — на всякий случай. — И больше никогда не смей разговаривать со мной. Ты понял меня?

Жак открывает рот, чтобы что-то сказать, но я его перебиваю:

— Я не стану твоей женой. Я не бедолага, которую можно жалеть, запугивать или спасать. И не гулящая. Сунешься, пеняй на себя.

Его глаза расширяются. На миг мне кажется, что он попытается ударить, но потом Жак сглатывает, отступает на шаг и, бормоча что-то неразборчивое, вылетает за дверь, едва не снося косяк.

Дверь с грохотом захлопывается.

Я стою посреди аптеки, тяжело дыша, сжимая в руке ступку. Сердце колотится где-то в горле, но на губах медленно расплывается улыбка.

Поворачиваюсь к плите, поправляю отвар из бессмертника, беру в руки пестик и снова принимаюсь за работу. Скоро полшестого. Миссис Арно ждёт свою мазь.

— Здорово ты его.

Слышу голос Мелиссы и невольно улыбаюсь.

— Я говорила тебе, что могу поговорить с господином Роше, но ты упёрлась.

Мелисса кладёт газету на стол, а потом обходит стол и приобнимает меня за плечи.

— Не надо, нужно знать меру наглости. Хорошо, что Жак к тебе не пристаёт, а я его не боюсь. Ну что он может мне сделать?

Качаю головой, а потом добавляю измельчённые листья в отвар и выключаю плитку. Добавляю в него две доли глицерина и мешаю, пока отвар не загустеет до достояния геля, а потом накрываю ладонью, добавляю туда часть своего дара.

— Твои мази творят чудеса, так говорят. Миссис Бек должна платить тебе больше.

Миссис Бек держит аптеку, единственную в городе, в которой я работаю. Меня взяли сюда помощницей аптекаря, и спустя год я готовлю мази, обезболивающие пластыри и настойки для всего города и коплю монеты.

Гель застывает идеальной, блестящей массой. Я аккуратно перекладываю его в маленькую керамическую банку, разглаживаю поверхность и запечатываю крышку фирменной сургучной печатью. Маленький цветок — моя метка. Вздыхаю, откидываясь на спинку стула, и тут мой взгляд падает на газету.

На заголовок.

Глава 8. Исцелить дракона

Не мигая, смотрю на заголовок, а потом сжимаю газету пальцами так, что бумага жалобно хрустит и норовит разорваться.

Я просила Мелиссу приносить мне свежую газету, как только до посёлка будет добираться почтовый дилижанс. Посёлок хоть и находился сравнительно недалеко от столицы, но информация, как и газеты здесь появлялись в лучшем случае раз в неделю.

Целый год. Триста шестьдесят пять дней надежды и страха. Пятьдесят одна газета ни больше ни меньше.

Я искала в каждом заголовке, в каждой крошечной сноске, в каждой пожелтевшей странице хоть какую-нибудь зацепку о генерале Лиаре Даарниэле, и… о его семье.

Мне плевать, что я прочитаю о его очередной любовнице или новой жене.

Мне нужна хоть крупица информации о его дочери. О моей дочери.

Я делаю это не просто так. Не из пустого, праздного любопытства. А потому что единственная ниточка, связывающая меня с Элоди, оборвалась в тот самый миг, когда я ступила на эту проклятую землю.

Как только мы добрались до посёлка Добрый — до этого издевательски названного Богом забытого места, — первые заработанные медяки я спустила на поездку в столицу. Всю дорогу тряслась в вонючей телеге, закутав лицо так, чтобы никто не разглядел моих слёз.

Мне нужно было знать, что с Элоди всё в порядке, что Эмма справилась. Что моя девочка жива и здорова, пусть даже я никогда больше не посмею взглянуть на неё.

Но меня ждало не просто разочарование. Меня ждал полный, беспросветный крах всех надежд.

Я до сих пор помню тот день до мельчайших подробностей, до отвратительного привкуса пыли на языке. Я пряталась за старым раскидистым деревом, так похожим на наши местные дубы, у своего бывшего дома, замотав лицо в толстую шаль: дешёвую, далеко не новую, купленную за гроши на рынке.

Я ждала. Всматривалась до рези в глазах. Надеялась увидеть Эмму, добрую служанку, которая смотрела на меня с такой жалостью, когда меня увозили в Рояло. Или нянечек с коляской. Или хотя бы знакомую фигуру в окне.

Но в доме Лиара теперь работали совершенно другие лица.

Я тщетно всматривалась в лица охранников: суровые, одинаковые, как под копирку.

Садовника с грубыми руками.

Толстую кухарку, которая вышла забрать доставку зелени.

Я напрягала память до боли в висках. Ведь почти весь штат прислуги, все эти горничные, лакеи, конюхи провожали меня в тот день. Стояли навытяжку, когда дракон уносил меня из этого дома.

Но здесь не было ни одного знакомого лица. Ни одного.

Я проторчала там целый день. Солнце проползло по небу, спряталось за крышами, и уже начали зажигаться масляные фонари, когда болтливый парень из соседнего дома тот, что выносил мусорные вёдра, пристал ко мне с разговором.

Он косился на мою грудь под шалью, облизывал губы и флиртовал так откровенно, что меня замутило. Он думал, что я уличная девка. Думал, меня можно «снять» за пару медяков.

И я решила это мой шанс.

Я улыбалась ему, хлопала ресницами, называла его «милым» и «добрым», хотя внутри всё кипело от отвращения. А между всеми этими приторными любезностями выспрашивала про соседний дом. Мол, как же тебе повезло работать в таком богатом квартале, ты, наверное, всё про всех знаешь...

Он только фыркнул. Скривился, будто лимон сжевал.

— Да иди ты. Туда и задаром не пойду, — бросил он, сплюнув под ноги.

— Почему? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Трагедия там приключилась, — он понизил голос, оглянулся. — Год назад. Генерал всех выгнал и старую прислугу, и охрану. Новых набрал. Никто не знает, что стряслось, но люди шепчутся...

Слово «трагедия» ударило меня под дых.

Я подумала о самом страшном то, о чём боялась даже помыслить.

Неужели Лиар смог… неужели он… нет!

Не верю!

Никогда не поверю, пока не увижу сама.

Своими глазами.

— А что же всё-таки случилось? — спрашивала как можно равнодушнее.

Парень вдруг побледнел и посмотрел на меня так, будто я спросила что-то запретное.

— Забудь, — пробормотал он. — Я ничего не говорил.

И сбежал. Просто развернулся и ушёл быстрым шагом, оставив меня с разорванной в клочья душой без малейшей информации.

— Алана, что с тобой?

Мелисса машет ладонью перед моим лицом. Её голос пробивается сквозь густую вату воспоминаний, но не сразу.

Я, видимо, надолго провалилась. Ушла в себя с головой. Тот самый огненный обруч снова начинает жечь рёбра с новой, пугающей силой, лишая воздуха, выжигая из лёгких весь кислород.

— Г-газета… — выдыхаю я. — Ты видела?

Мелисса хмурится сначала непонятливо, потом с досадой. Подходит ближе, склоняется над столом и вчитывается в заголовок.

— Генерал Лиар Даарниэль спас жителей приграничного поселения Лучистое, — читает она вслух ровным, бесцветным голосом.

Поднимает на меня взгляд, и в нём я вижу смесь удивления и раздражения.

Боги! Только не это. Надеюсь, она не думает, что я переживаю за бывшего мужа? Что я хоть на грош беспокоюсь о его драконьей шкуре?

— Читай дальше, — говорю я. Голос не дрожит. — Не останавливайся.