Ты подставил меня, Дракон!

— А теперь ты медленно расстёгиваешь блузку.

Тишина в моей голове была густой, как смола. Не моя тишина — чужая. Навязанная. Она настигла меня на каменной лестнице, ведущей в женское общежитие, и теперь заполнила всё, вытеснив даже трепет страха. Сознание превратилось в вату, сквозь которую лишь изредка пробивались острые щепки «я».

Ноги двигались сами, подчиняясь холодной, неумолимой воле, вплетённой в мой разум, чужой воле…страшной, которая вела меня на балкон третьего этажа.

Каждый шаг отдавался глухим эхом где-то очень далеко. Я вышла на крошечную площадку балкона и посмотрела вниз. Мне позволили.

А там… на внутреннем дворе Академии Боевых Драконов, собрались кадеты. Низкий, многоголосый, живой гул и сотни пар глаз, обращённых наверх.

И прямо под балконом в центре этого моря, стоял ОН.

Моя любовь. Кассиан Вейлор. Кадет пятого курса, бесспорный король академии. Бог и демон моих тайных мыслей.

Его чёрные волосы, по которым я мысленно проводила пальцами в самых смелых фантазиях, сегодня слегка растрепал ветер. Он смотрел вверх. Не отрываясь. И в его взгляде не было ни злобы, ни торжества. Лишь леденящая, отрешённая бездушность. Тот самый взгляд, который я так жаждала увидеть смягчённым, обращённым на меня с чем-то, кроме презрения или безразличия.

И он смотрел. Рада, идиотка?

Его голос прокатился по двору, обрушивая на меня чёткий приказ:

— С чувством Альва и желательно, — он демонстративно задумался, — напевай какую-нибудь мелодию. Видишь, нам так скучно!

Не надо. Пожалуйста, не надо, — билось жалкое, крошечное «я» внутри, но голос его не долетал даже до меня само́й.

Вечерний воздух, свежий и колкий, холодил лицо.

Внушение внутри меня ожило, стало острее, пронзительнее. Моя рука — нет, не моя, чужая — поднялась к горлу. Пальцы нашли верхнюю пуговицу блузки. Маленькую, перламутровую.

Остановись. Остановись сейчас же.

Но пальцы работали, а связки уже издавали какие-то звуки, вроде это было похоже на песню.

Пуговица выскользнула из петлицы с тихим щелчком, который мне послышался громом. Потом вторая. Третья. Каждое движение было мучительно медленным, театральным.

— Кас, нам ничего не слышно! Пусть поёт громче! — донёсся с другого края площади чей-то нарочито громкий голос.

Над толпой прокатилась волна смешков. А Кассиан, лишь слегка скривил губы, полуулыбка, которой он когда-то одарил другую, а я тогда тайно умерла от зависти и ревности.

Теперь эта полуулыбка была обращена ко мне, к моему унижению.

Холодный воздух коснулся кожи на груди, когда блузка расстегнулась. Я стянула её с плеч, и лёгкая ткань с вышивкой упала к моим ногам бесформенной кучей. Мне хотелось прикрыть мой простенький бюстгальтер ладонями, но внушение вело мои руки к замку юбки.

Я попыталась закрыть глаза. Не вышло. Кассиан забрал и эту малость контроля. Я обязана была видеть. Видеть эти сотни лиц внизу. Видеть, как на некоторых застывает брезгливая гримаса, как другие смотрят с плотоядным интересом, а третьи — с холодным вниманием, будто наблюдают за интересным экспериментом по ломке воли.

Сборище богатеньких детишек, которые сегодня решили поиграть с бедной сиротой, своим умом добившейся поступления в такое престижное высшее заведение.

И во главе этого стада – он! Тот, ради кого я здесь. Тот, чей портрет я хранила под подушкой.

Сознание билось в путах внушения, и я ничего не могла сделать. Даже заплакать не могла.

Вжихнула молния, и юбка поползла по моим ногам.

Новый взрыв хохота, а потом…

Я стояла в нижнем белье, дрожа от холода и унижения, которое жгло изнутри жарче любого пламени. Стояла и смотрела в обсидиановые глаза, похожие на два омута.

И тут случилось самое страшное. Внушение… изменилось.

Удары пульса по вискам заглушили голоса внизу, но я отчётливо услышала.

— Шагни вниз…

Я резко шагнула вперёд, к резной балюстраде балкона, перекинула ногу через неё.

— Стой! — его голос, на этот раз без усиления, резко, почти отчаянно взметнулся вверх, теряя всю ледяную бесстрастность. — Дура!

Я соскользнула вниз так легко, будто только и делала, что прыгала с балконов.

Мгновение и удар о каменные плиты вышиб воздух из моей груди, и наступила темнота.

Дорогие, у меня стартовала новинка "Отвергнутая невеста для генерала дракона"

https://litnet.com/shrt/XC6m

Буду рада каждому из вас!

Глава 2. Бах...

— Девочка чудом выжила. Но, возможно, она так и останется калекой на костылях.

Приятный женский голос. Первое, что я слышу в этой липкой, сковывающей темноте, где я барахтаюсь, как муха в паутине.

Честно? Я думала, что умерла. Тот внедорожник вынырнул из-за поворота так неожиданно, а я, дура, поскользнулась на первом же гололёде сезона.

Как там в кино?

Перед смертью – картинки из жизни, белый тоннель, свет в конце...
Фигушки! Просто БАХ – и всё. Абсолютная и беспросветная темнота.

— Вы запросили характеристику в сиротском приюте?

Новый голос. Мужской. Бархатный, глубокий, но в нём сквозит сталь.

— Этим занимается канцелярия. — голос женщины на миг замолкает, а потом вдруг взвивается вверх. — Нужно призвать к ответственности отца Кассиана! Как это вообще могло произойти у нас на глазах? Во внутреннем дворе академии! Миссис Реже сказала, что канцелярию забросали письмами. Родители беспокоятся.

Я замираю, затаив дыхание. Как-то странно они называют детский дом, из которого я выпустилась пару лет назад. И кто такой Кассиан? Водятел того внедорожника? Академия? Та-а-ак…надо открыть глаза…не нравится мне это…

— Призвать? Первого советника короля?! Вы с ума сошли, Авена? Мне моё место дорого! Пусть уж лучше она калекой останется. Оклемается – отправим в дом призрения для душевнобольных. Тише воды, ниже травы.

— Но как же? — голос женщины вздрагивает.

— А вот так! Девочка помешалась на своей любви и решилась свести счёты с жизнью! На письма мы так и отвечаем.

Кровь стучит в висках так громко, что я боюсь, они это услышат. Сердце сжимается ледяным комом.

Куда я попала? И почему они хотят отправить…меня в психушку?

Тьма вокруг меня начинает пульсировать, сжиматься. Адреналин, горький и острый, пробивает оцепенение.

Так! Это уже слишком! Резко открываю глаза.

И тут же жалею. Комната плывёт и закручивается в карусель, силуэты у кровати двоятся, расплываются. В голове вспыхивает боль, настолько резкая и противная, что на глазах наворачиваются слёзы.

— Драконьи боги! Очнулась!

Холодные, тонкие пальцы ложатся мне на запястье, щупают пульс.

Я моргаю, пытаясь поймать фокус. Наконец, мир встаёт на место, и меня перестаёт мутить, но вместе с этим в животе туго сжимается страх…

Мама дорогая... Где я?

Белые стены, высокие потолки с лепниной, странные приборы, тихо щёлкающие на тумбочке. Это... это же не больница.

Как-то в приюте нам показывали фильм про мальчика, который выжил и…то место, в котором я очнулась похоже на тот госпиталь, где этому, как его, кости выращивали.

Паника, горячая и безрассудная, поднимается комом в горле. Я пытаюсь дёрнуться, сесть – и понимаю. Ноги... они не слушаются. Совсем. Тяжёлые, чужеродные, как гипсовые болванки.

— Тише, тише, детка, — ласково, но твёрдо говорит женщина в нежно-голубом платье и белоснежном чепчике. Она склоняется ко мне, и я вижу в её глазах смесь жалости и профессиональной отстранённости. — Альва. Ты что-нибудь помнишь?

К-к-то? Альва? Я Катя! Катя Смирнова! Мне двадцать один год и я живу в провинциальном городе в России. Меня сбил автомобиль и, кажется…

Тело перестаёт бороться, я обмякаю на подушке. А я ведь так любила книги про попаданок. Неужели? Неужели я умерла и попала сюда?

Переводу взгляд на Авену и хмурюсь, она ждёт ответа.

А что я, собственно, должна помнить?

И в этот миг на меня обрушивается волна.

Не воспоминания – целая чужая жизнь, насильно влитая в моё сознание.

Альва Ренар.

Двадцать один год.

Факультет бытовой магии (бытовой?).

Академия Боевых Драконов «Искони».

Сирота.

А ещё – предательство, насмешки, и та леденящая душу сцена на балконе...

Я буквально задыхаюсь от нахлынувших чувств: жгучего стыда, беспомощной ярости и всепоглощающего страха, который принадлежит не мне, а ей.

Нет. Она не сошла с ума от любви, её заставили спрыгнуть с высоты третьего этажа!

— Дайте ей уже успокоительный отвар, её трясёт как в лихорадке! — раздаётся брезгливый, нетерпеливый голос.

Я перевожу взгляд на мужчину у окна. Высокий, сутулый, с лицом, на котором вечное недовольство высекло глубокие морщины.

Моя новая память мгновенно выдаёт досье: Гораций Виатор. Ректор Академии. Генерал в отставке. Дракон.

В его холодных глазах я читаю только одно: досадную проблему, которую нужно поскорее убрать с глаз долой.

Я не отвожу взгляда. Заставляю себя дышать ровно. Ректор, поймав мой взгляд, фыркает и отворачивается, словно я грязь, которую нужно переступить.

— Скажите, когда она сможет перенести дорогу, — обращается он к лекарке, словно меня уже нет в комнате. — Ваше «обучение» в Академии завершено, мисс Ренар. Как только вы окрепнете, вас определят в дом призрения для душевнобольных.

Лекарка замирает с широко открытыми глазами, потом смотрит на меня с немым вопросом и ужасом.

Я сомневаюсь лишь секунду. Даже если это не правда, а бред угасающего сознания, то мне нечего бояться. Наша воспитательница всегда говорила, что лучше попробовать, чем нет. Потому открываю рот, и голос звучит хрипло, но твёрдо, к моему собственному удивлению:

— Ректор Виатор.

Он медленно поворачивается, будто услышал, как заговорила мебель.

— Я могу быть сиротой, — продолжаю я, давя на каждое слово, — но я не дура. Академия заключает с каждым кадетом магический контракт. Вы не можете отчислить меня единоличным решением. Только Совет. И я очень сомневаюсь, — я делаю паузу, ловя его нарастающий гнев, — что Совету понравится полная версия истории моего... несчастного случая. Особенно если в ней всплывёт имя Кассиана Вейлора.

Имя действует как удар хлыста. Ректор бледнеет, его ноздри раздуваются. Воцарившаяся тишина густая, и ядовитая.

Пф, выбила же я сразу после детского дома квартиру у государства, а ты, старый ящер, думаешь, я тебя испугаюсь?

Не сказав больше ни слова, ректор разворачивается и выходит, громко хлопнув дверью. Звук отдаётся в моих неподвижных ногах тупой болью.

Лекарка выдыхает, будто только сейчас вспомнила, как дышать.

— Вы очень... смелая девушка, — говорит она, и в её голосе слышен неподдельный испуг. — Странно, что про вас говорили совсем иное. Но бросать вызов ректору... это крайне, крайне опрометчиво. Вам нужен покой. Вам потребуются силы. В-ва-ше восстановление займёт время.

На этой тоскливой ноте лекарка уходит, а я закрываю глаза, пытаясь осмыслить этот безумный калейдоскоп: два мира, две жизни, одно беспомощное тело. Мне нужна передышка. Хотя бы минута тишины. Разложить по полочкам, обдумать, поверить наконец, что это правда, а не бред.

Но передышки мне не дают.

Потому что...

Глава 3. Кассиан Вейлор

Дорогие читатели, по традиции я подготовила для вас визуалы главных героев моего нового романа про Академию Боевых Драконов «Искони», итак, встречайте Кассиан Вейлор

Возраст: 25 лет

Раса: Дракон

Вид дракона: водный с магией замораживания

Умен, красив, уверен в себе. И еще…сказочно богат. Не без тайн, которые мы с вами будем узнавать.

Листаем дальше…

Глава 4. Альва Ренар

А вот и красавица Альва Ренар в тело которой попала наша Катюша

Возраст: 21 год

Раса: Человек

Альва сирота, поступила в академию “Искони” на бытовой факультет в надежде быть ближе к своему кумиру.

Близость оказалась смертельна…

Я намеренно мало дала информации по внешности, чтобы вы нарисовали их у себя в голове просто по ощущениям.

Напишите в комментариях, насколько совпало ваше видение с моим?

А так же скажите интересно вам увидеть, как выглядела Катя?

Глава 5. Что ему надо?

Скрипучая дверь в госпиталь приоткрывается, и в щель заглядывает вихрастая голова паренька. При виде меня он нервно облизывает губы, и его маленькие водянистые глазки бегают туда-сюда.

Он исчезает, и дверь распахивается настежь, словно перед королевской особой.

Я поднимаю глаза к сводчатому потолку и глубоко вдыхаю. Тяжёлые, размеренные шаги приближаются и замирают у моей кровати.

Ага, значит, ко мне!

Перевожу взгляд на вошедшего — и горло мгновенно сковывает ледяной ком. Чёрный росчерк бровей. Обсидиановые, магнетические глаза. Безупречный до последней ниточки в своей дорогущей форме. И такой… козёл!

Кассиан стоит рядом, и на его лице — чистейшая, неразбавленная брезгливость. Я отвечаю ему тем же, смотрю исподлобья. Будь моя воля, я бы расцарапала эту холеную рожу ногтями. Но я прикована к кровати. Беспомощна.

Его свита — два здоровенных парня — замерла у дверей, как сторожащие истуканы.

— Зачем пришёл? — выдыхаю я, и звучит это недовольно и слабо.

Его безупречные губы изгибаются в ту самую, знакомую до боли, полуулыбку.

Он не отвечает сразу. Его взгляд — холодный, оценивающий, бездушный — медленно скользит по мне: забинтованные руки, неподвижные ноги под одеялом, моё лицо, наверняка бледное, в синяках. Он изучает последствия. И в его глазах нет ни капли раскаяния. Только та самая ледяная отрешённость, что была на площади.

— Мне сказали, что ты умерла, — произносит он наконец, тихо, так, что слышу только я.

Слова падают, как капли ледяной воды на обнажённую кожу. По моей шее ползут предательские мурашки. Не от страха. От ненависти. Она закипает во мне, чёрная и густая.

— Говори как есть, — срывается с губ. Голос хриплый, но я держусь. — Пришёл убедиться, что никто не настучит твоему папочке?

Язвлю, прекрасно понимая, насколько беззащитна перед ним.

Его полуулыбка гаснет. Обсидиановые глаза сужаются до щёлочек, а на скулах проступает сверкающая серебристая чешуя. Он делает шаг ближе, нависая над кроватью. Его тень поглощает меня целиком. От него веет морозным воздухом и чем-то другим… первобытным, опасным.

Его рука медленно тянется ко мне. Пульс взвивается до небес, больно стуча в висках. Что ему сто́ит придушить меня сейчас? Вон какие ручищи…

Но Кассиан лишь прихватывает мою щеку большим и указательным пальцами, сжимая с унизительной небрежностью. Треплет, как глупого котёнка.

— Слушай сюда, сиротка, — его голос низок и спокоен, но каждое слово врезается, как нож. — Я знаю, что ректор хочет отправить тебя в дом призрения. Смирись с этим и убирайся из академии. Поверь, это — милосердие.

Я дёргаю головой, пытаясь вырваться из его хватки.

Что такого совершила эта несчастная Альва, чтобы он так с ней расправился?

Его слова — не просто оскорбление. Это предупреждение. Чёткое и недвусмысленное. Та сцена на балконе была лишь цветочками. Ягодки ещё впереди.

— Убирайся, — выдавливаю я, глотая горький ком в горле. Смотрю ему прямо в глаза, в эти обсидиановые бездны.

Он не отводит взгляда. Идеальный хищник в своём идеальном мире. Высокомерие и безразличие застыли на его лице маской. Но я замечаю мельчайшие сдвиги: как напряглась его челюсть, как выступили желваки на скулах.

Смоляная бровь едва заметно приподнимается, и на миг во всей этой ледяной гармонии проступает что-то новое. Острое. Любопытство?

И тут меня обдаёт ледяным потом. Что я творю?!

Чёрт! Чёрт! Я совсем забылась!

Альва была нежной, кроткой, влюблённой в него до беспамятства.

А я… я разговариваю с наследником первого советника, так, будто никогда не испытывала чувств. В принципе так и есть, но…

Кто знает, как относятся в этом мире к попаданкам?

Вдруг, как тех принцесс в прекрасных сказках, в конце сжигают на кострах.

Ух, посмеялась бы от своего чувства юмора, да что-то, наоборот, очень страшно.

Мне дали второй шанс. И я собираюсь профукать его в первую же минуту из-за своего характера?

Страх, острый и животный, на мгновение затмевает ненависть.

— Как знаешь, — пожимает он плечами с преувеличенным безразличием, но его взгляд ещё на секунду задерживается на мне, будто пытаясь что-то понять. Потом он разворачивается и уходит не оглядываясь.

Его шаги удаляются. Свита бросает на меня последний оценивающий взгляд и скрывается за дверью, закрывая её за его идеально прямой спиной.

Я остаюсь одна. Лежу, смотрю в потолок и пытаюсь дышать. Ровно. Глубоко.

Я скоро встану. Обязательно. Потом я выясню, есть ли какая-то защита от внушения. Эти мысли уже не кажутся безумными. Они становятся целью.

А потом… потом я разберусь. И начну с него.

Глава 6. Кассиан не умеет просить прощения

Подумать только!

Наследника королевской линии Вейлор заставили извиняться перед какой-то серой мышкой из глубинки!

Всё из-за той невинной мести за её донос.

Ну да, мои ребята подглядывали в окна женской раздевалки — мелкая шалость, академическая традиция!

А она взяла и написала кляузу.

Ну я и решил её проучить — пусть знает, с кем связывается.

Кто же мог подумать, что эта дура бросится с балкона? Зачем? Чтобы меня подставить? Чтобы вызвать жалость?

Тронутая, очевидно.

И теперь я должен ползать перед ней?

Унижаться?

Декан Элрик был непреклонен: «Извинись, или твой отец узнает всё».

Фраза «узнает всё» прозвучала так, будто он вложил в неё лезвие.

А пока… меня лишили полётов. На целый месяц! Элрик хочет, чтобы я спал в небе, лишь бы успеть подготовится к зачёту по строевому полёту.

Ведь если я провалю хоть один зачёт, меня выставят из академии. А для отчисленного сына Дракона участь одна, чтобы не позорить род, отец собственноручно вырвет мне крылья.

Я непроизвольно содрогаюсь, плечи напрягаются под воображаемой хваткой, когтями, которые уже проходят сквозь кожу, ломают кости и рвут мощные мышцы. Призрак этой боли живее любой реальности.

Пока мои шестёрки проверяют, пуста ли палата, я обдумываю, что буду говорить.

За двадцать пять лет я извинялся лишь раз — перед матерью.

А теперь должен это сделать перед ней?

Перед этой жалкой сиротой, которая даже говорить-то толком не умеет, лишь может охать и вздыхать.

Слова извинений — раскалённые угли на языке. Я стою у кровати и вижу её. Не девушку — сломанную куклу. Гипс, бинты, синяки под глазами цвета гнилой сливы. Она лежит неподвижно, лишь глаза горят в полутьме ледяным пламенем. Мои ногти впиваются в ладони до боли, а в глотке стоит медный, ядовитый привкус ярости.

— Зачем пришёл? — выдыхает она.

Голос хриплый, оборванный.

Губы сами собой растягиваются в привычной надменной улыбке.

Заговорила! Осматриваю Альву с ног до головы — и не чувствую ничего. Ни капли вины.

Сама виновата. Сунулась не в своё дело, а когда получила по заслугам — решила сыграть в трагедию. Говорят, декан уже подумывает отправить её в дом призрения для умалишённых. Там ей и место. Может, мне даже не сто́ит извиняться? Скажу Элрику, что поговорил — и дело с концом.

От этой мысли на душе становится легче, почти тепло. Решаю снизойти. Просто поговорить.

— Мне сказали, что ты умерла, — роняю я небрежно, делая шаг ближе.

— Говори, как есть, — срывается с её губ, звучит это как карканье раненой вороны. — Пришёл убедиться, что никто не настучит твоему папочке?

Всё. Тёплое чувство испаряется в один миг. Тихий, могучий Дракон внутри меня — мой вечный спутник и часть души — вздымается с рёвом. Я чувствую, как чешуйки змеятся по скулам, как когти удлиняются, упираясь в плоть ладоней. Превратиться здесь, сейчас, — нельзя. Я резко прикрываю глаза, вдыхая, выдыхая, загоняя ярость обратно в клетку.

Когда открываю их, она всё так же сверлит меня взглядом. Раньше эта девица икала от одного моего взгляда и заливалась краской.

А теперь… теперь в её глазах — холодная, нечеловеческая ненависть. Неужели падение мозги вправило? Или выбило вовсе?

Я протягиваю руку. От неё так и веет холодом. Я дракон водной стихии. Моё тактическое преимущество — лёд. Я мог бы одним прикосновением покрыть её инеем, остановить её дыхание, превратить в ледышку. Но вместо этого я сжимаю её бледную, исхудавшую щёку большим и указательным пальцем. Треплю, будто котёнка. Чувствую теплую, живую плоть.

— Слушай сюда, сиротка, — мой голос звучит мягко, почти ласково, и от этого ещё страшнее. — Я знаю, что ректор хочет отправить тебя в дом призрения. Смирись с этим и убирайся из академии. Поверь, это — милосердие с моей стороны.

Вот тебе моё извинение!

Она дёргает головой, пытаясь вырваться. Слабо, беспомощно. Но её глаза не отводят от моих.

— Убирайся, — выдавливает она. Не кричит. Не рыдает. Просто говорит. И в этих двух словах — такая стальная решимость, что я замираю.

Улыбка медленно сползает с моего лица. Интересно. Неожиданно. В этой сломанной девчонке, которая пахнет лекарствами и смертью, вдруг проглянуло что-то… настоящее. Что-то острое и опасное.

Монета в воздухе перевернулась.

Я отпускаю её щёку, медленно вытираю пальцы о свой безупречный мундир.

Дверь в палату закрывается за мной с тихим щелчком.

Я стою в пустом госпитальном коридоре, и странное, щекочущее нервы предвкушение вытесняет злость.

Игра только началась.

И противник, похоже, наконец-то стоит моего внимания. А значит, и извинения… придётся отложить.

Надо же будет как-то скрасить эти скучные, земные недели без полётов.

Глава 7. "Подружки"

Три дня в госпитале — и я уже, кажется, всем надоела. Вечно я спрашиваю: «Когда же я смогу встать?» Мой голос звучит в этих стенах, как заезженная пластинка. Даже миссис Абель перестала навещать — подсылает вместо себя лекарей-молчунов. Те приходят, щёлкают датчиками, слушают пыхтение аппаратов, бормочут что-то про «стабилизацию ауры» и подносят ко рту чашку с горьким, вязким отваром. От одного запаха сводит скулы.

Меня отгородили ширмой — для моего же покоя, говорят. Но я-то знаю правду: чтобы не мозолила глаза.

На третий день, в самый разгар обеденной тишины, за мою ширму неожиданно заглядывают гости. Нет, не гости — гостьи.

Первой появляется Анели, кадет лекарского дела, в такой же форме, какую носила я, но с белоснежным чепчиком на взъерошенных волосах. Она закусывает губу, и вдруг — порывисто, бросается обнимать.

— Боги! М-мы д-думали, — начинает она, слегка заикаясь, и её голос дрожит, — что ты умерла!

Горячие капли чужих слёз падают мне на грудь, на казённую холщовую рубаху. Приходится аккуратно взять её за плечи и отодвинуть от себя, чтобы не лежать потом мокрой от чужих слёз.