- -
- 100%
- +
Глава 1
Лидия
Я помню этот день так отчетливо, будто это было вчера, хотя с тех пор прошло уже три года, и за эти три года я успела похоронить старую себя, родиться заново и снова похоронить, потому что в этом мире иначе нельзя. Правила здесь простые: или ты ешь, или едят тебя, и жалость - роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть армия слуг и магическая защита, а у меня не было ни того, ни другого, пока я не пришла сюда, в этот проклятый зал.
Аукцион «Золотой Грифон» находился в самом сердце столицы, напротив императорского дворца, и это соседство было символичным - власть и торговля всегда шли рука об руку, и чем ближе ты к трону, тем дороже твои грехи, и тем дороже твои игрушки. Здание было старым, и в его архитектуре чувствовалась та плавная, текучая грация, которую люди так и не научились копировать, сколько ни старались, - высокие стрельчатые арки, витражи с изображениями сцен из эльфийской истории, и под этими витражами, под этими прекрасными изображениями их предков, эльфов продавали с молотка, и никто не видел в этом иронии, кроме меня, чужой, пришлой, той, кто еще не научилась смотреть на чужую боль со спокойным лицом, хотя за три года должна была бы научиться.
Я сидела в первом ряду, потому что первый ряд здесь означал не только деньги, но и статус, а статус мне был нужен, если я хотела выжить в этом городе, где каждый смотрит на тебя и оценивает - сколько у тебя золота, сколько связей, сколько силы, и если хотя бы один из этих параметров ниже определенного уровня, тебя сожрут и не подавятся. Платье, которое я купила специально для этого случая, стоило бешеных денег, темно-синий бархат с серебряным шитьем, глубокий вырез, открывающий ложбинку между грудями, потому что здесь женская грудь - тоже оружие, и если у тебя она есть, глупо не использовать это как преимущество. Рыжие волосы я собрала в высокую прическу, открывая шею, и сидела прямо, как палку проглотила, потому что сутулость здесь читалась как слабость, а слабых убивают, и не обязательно в переносном смысле.
Передо мной на возвышении стоял распорядитель – толстый, лоснящийся эльф, с маленькими глазками и утиными губами, которыми он улыбался так часто, что казалось, сейчас улыбка сожрет все его лицо. Он выкрикивал лоты один за другим, и я наблюдала, как эльфов выводили на свет, как их осматривали, как покупательницы поднимали таблички, как эльфов уводили, и внутри у меня все переворачивалось, но лицо оставалось спокойным, потому что за три года я научилась носить маску так же хорошо, как эти бархатные перчатки, скрывающие мои руки.
Потому что здесь, в Эйрионе, все было устроено иначе, чем в моем мире. Но здесь правили женщины. Высшая власть, магия, наследование, контроль над ресурсами - все это принадлежало женщинам. Магия передавалась по женской линии, и чем сильнее была женщина, тем больше эльфов она могла себе позволить. Потому что эльфы здесь были только мужчинами, и предназначены они были только для одного - для ублажения своих хозяек.
Я помню, как узнала об этом в первый месяц после попадания. Моя наставница, пожилая леди с жесткими глазами и мягкими руками, объясняла мне правила этого мира, и когда дошла до эльфов, я подумала, что ослышалась.
- Эльфы, дорогая, - говорила она, поправляя кружевные манжеты, - это наше главное сокровище и наше главное проклятие. Они прекрасны, они практически бессмертны, они магически одарены. И они созданы для того, чтобы служить нам. Их магия питается от нашей силы, а наша сила питается от их близости. Чем чаще ты пользуешься эльфом, чем глубже твоя связь с ним, тем сильнее становишься ты сама. Это круг, который нельзя разорвать. Поэтому каждая уважающая себя женщина имеет хотя бы одного эльфа в доме. Для защиты, для магии, для постели. А если у тебя их несколько... - она улыбнулась понимающей улыбкой, - ты можешь стать очень, очень могущественной.
Я тогда подумала, что это бред. Секс как источник силы? Использование живых существ как батареек? Но за три года я убедилась, что это правда. Я видела, как женщины, окруженные эльфами, расцветали, их магия била ключом, их глаза горели. Я видела и обратную сторону - эльфов, которые угасали, если хозяйка была слаба или жестока, эльфов, которых передаривали, продавали, меняли как перчатки, потому что надоели или потому что нашлись более сильные варианты.
И я поклялась себе, что никогда не стану частью этого. Никогда не буду покупать живое существо для собственного удовольствия. Никогда не буду использовать чужое тело как инструмент. Это было три года назад. До сегодняшнего дня.
- Лот сорок один, эльф из рода Горных Вершин, обучен музыке, танцам, искусству ублажения, идеален для дома или личного пользования, начальная цена - триста монет!
Вывели парня. Золотые волосы, фиолетовые глаза, тонкая талия, широкие плечи, узкие бедра - идеальные пропорции, выведенные годами селекции, потому что эльфов разводили как породистых собак, отбирая лучших, красивых, послушных, сильных. Он смотрел в пол и не поднимал глаз, и я видела, как дрожат его руки, как он сжимает пальцы в кулаки, как пытается держаться прямо, потому что здесь, на аукционе, нельзя показывать слабость - если ты покажешь слабость, цена упадет, и тебя купит какая-нибудь мелкая сошка, у которой денег хватило только на бракованный товар.
Его купила дама в лиловом, в вуали, закрывавшей пол лица, что сидела справа от меня, молодая, красивая, с хищным разрезом глаз и пальцами, унизанными кольцами. Когда она подняла табличку, эльф поднял голову и посмотрел на нее, и в этом взгляде я увидела все - страх, надежду, обреченность, принятие. Он знал, что его ждет. Он знал и готовился. И от этого знания у меня свело желудок.
Потом были лот сорок три, сорок пять, сорок восемь. Эльфы-воины со сломанными душами, эльфы-ремесленники с тонкими пальцами, эльфы-юноши, которых продавали парами, потому что некоторые женщины предпочитали разнообразие сразу, не утруждая себя притиркой характеров. Я смотрела и считала про себя, сколько у меня денег, сколько я готова потратить, и зачем я вообще сюда пришла, если каждый лот разрывает мне сердце, а я сижу и молчу, потому что не могу купить всех.
Но следующий лот был сорок девятый. И когда объявили его, я забыла, как дышать.
- Лот сорок девять, - голос распорядителя взлетел до фальцета, потому что этот лот был особенным, и все в зале это знали. - Последний из рода Серебряных Ив. Настоящий дикий эльф. Непокорный, сильный, магически одаренный... хотя последнее мы надежно заблокировали. Осторожность, госпожи, этот экземпляр опасен. Убил троих предыдущих хозяек. Но если вам нужен воин, если вам нужен страж, если вы хотите похвастаться перед подругами тем, что можете позволить себе такую роскошь - держать у себя дикого зверя на цепи - то этот лот для вас.
Решетка поднялась. И я увидела его. Я видела много красивых мужчин в своей жизни. Я видела моделей на подиумах, актеров на экранах, любовников в своей постели, которые были хороши собой ровно настолько, чтобы я захотела провести с ними ночь, но не настолько, чтобы запомнить их лица наутро. Я видела эльфов в этом мире - золотоволосых, фиолетовоглазых, прекрасных, как боги, и сломанных, как куклы. Но такого, как он, я не видела никогда.
Он был высок. Очень высок. Даже со сцены, даже стоя в цепях, сгорбившись под тяжестью железа, он возвышался над стражниками, которые его вывели, и над распорядителем, который подскочил к нему, чтобы продемонстрировать товар. Широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, обтянутые грязными штанами, в которых угадывалась сила и мощь. Грудь - голая, вся в шрамах, старых и свежих, пересекающих кожу, и на шее ошейник - с печатью подчинения, которая пульсировала тусклым светом, сдерживая его магию, сдерживая его силу, сдерживая то, что делало его эльфом.
Волосы. Длинные, спутанные, грязные, они падали на плечи, закрывали часть лица, и даже в этом состоянии, они были прекрасны, потому что принадлежали ему, и в них чувствовалась та дикая, непокоренная красота, которую не могли сломать никакие цепи. Но самое страшное, самое прекрасное, самое пугающее - это были его глаза. Фиолетовые. Не те фиолетовые, что я видела у других эльфов - бледные, выцветшие, смиренные, смотрящие в пол. Его глаза горели. Темно-фиолетовые, почти черные, с золотыми искрами в глубине, они смотрели на толпу женщин, и в этом взгляде не было ни капли страха, ни капли покорности, ни капли надежды. Только ненависть. Чистая, концентрированная, вымороженная за сто лет рабства до состояния абсолютного нуля, ненависть, которая не ждет ничего, кроме смерти, и готова забрать с собой столько врагов, сколько успеет.
Когда его взгляд скользнул по залу, по этим холеным рукам, поднимающим таблички, по этим женщинам в дорогих платьях, которые пришли купить себе игрушку, я физически ощутила этот взгляд, как удар хлыста, как что-то ледяное и горячее одновременно, и когда он дошел до меня, когда наши глаза встретились, я забыла, как меня зовут.
Он смотрел на меня. Прямо в глаза. И в его взгляде не было ничего, кроме той же ненависти, что и для всех остальных, но мне показалось - хотя это, наверное, просто игра воображения, просто мое больное воображение, которое всегда ищет смысл там, где его нет, - мне показалось, что на секунду, на долю секунды, в этой фиолетовой бездне мелькнуло что-то еще. Я не знаю. Но в тот момент я поняла: если я уйду отсюда без него, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, сколько бы ее ни осталось.
- Начальная цена - пятьсот золотых! - выкрикнул распорядитель.
Тишина. Зал молчал. Покупательницы переглядывались, перешептывались, качали головами. Пятьсот монет за раба, который убил троих хозяек? Пятьсот монет за дикого зверя, которого придется держать в цепях и все равно он однажды перегрызет тебе глотку? Кому это нужно? Слишком опасно. Слишком дорого. Слишком много проблем.
- Четыреста пятьдесят, - поправился распорядитель, чувствуя, что цена не идет. - Четыреста пятьдесят, госпожи, это же последний из рода, это же редкость, это же...
- Пятьсот, - сказала дама в лиловом справа от меня.
Я повернула голову. Она смотрела на эльфа на сцене, и в ее глазах горел тот самый огонь, который я видела у многих женщин в этом мире - огонь собственницы, огонь охотницы, огонь той, кто уже представляет, как эта дикая кошка будет извиваться под ней, но не сдаваясь, и как она будет ломать его, пока не сломает окончательно.
Я представила его в ее руках. Представила, как она будет пытать его своей властью, своей магией, своим телом. Как будет высасывать из него силу, не давая ничего взамен. Как он будет ненавидеть каждую секунду, каждое прикосновение, каждый вздох, пока ненависть не сожрет его изнутри.
- Пятьсот пятьдесят, - сказала я.
Дама повернулась ко мне. Оглядела. Усмехнулась.
- Шестьсот, рыжая. Играть вздумала? Это тебе не ярмарочные безделушки покупать. Это зверь. Ты с ним не справишься. Взгляни на себя.
Я посмотрела на эльфа на сцене. Он смотрел как мы торгуемся за него, как делим его шкуру, не спросив его мнения. В его глазах не было ничего. Абсолютная пустота, которая страшнее любой ненависти.
- Тысяча, - сказала я.
Зал ахнул. Дама в лиловом поперхнулась. Распорядитель замер с открытым ртом, забыв, что нужно дышать. Даже стражники, державшие цепи, переглянулись и посмотрели на меня с новым интересом.
- Тысяча монет, - повторила я, потому что мой голос вдруг стал чужим, твердым и спокойным, хотя внутри у меня все дрожало, все кричало, все требовало заткнуться и убежать, пока не поздно. - За лот сорок девять.
- Леди... леди Лидия из дома Валлье предлагает тысячу золотых! - распорядитель наконец обрел дар речи и завопил так, что, наверное, в императорском дворце услышали. - Тысяча монет! Кто больше? Кто заявит больше?
Никто не заявил. Даже дама в лиловом, побелевшая от злости, сидела молча и сверлила меня взглядом, которым обычно сверлят тех, кому собираются перерезать горло темной ночью.
- Продано! - молоток ударил по дереву, и звук этот отозвался у меня в позвоночнике, прошел по всему телу, застрял где-то внизу живота тяжелым, пульсирующим теплом. - Лот сорок девять, эльф Иллирион, продан леди Лидии из дома Валлье!
Что я наделала? Тысяча золотых. Половина всего, что у меня было. Я только что потратила половину своих накоплений за три года на эльфа, который, судя по всему, убьет меня при первой же возможности.
Стражники повели его со сцены. Он проходил мимо моего кресла, и я чувствовала его приближение за несколько шагов - сначала просто вибрацию, потом напряжение, потом сам воздух как будто сгустился вокруг него, стал тяжелым, давящим.
Он остановился. Прямо напротив меня. Стражники дернули цепи, но он не сдвинулся с места, и они, видимо, решили не связываться, потому что кто знает, на что способен этот бешеный, даже в оковах.
Он наклонился. Очень медленно. Его лицо приближалось к моему, и я видела каждую деталь - тонкие, красиво очерченные губы, сжатые в прямую линию, высокие скулы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, и глаза, его фиолетовые глаза, в которых была только ненависть, такая плотная, такая осязаемая. Он наклонился к моему уху. Губы почти касались моей кожи. И он прошептал голосом, похожим на шелест сухой листвы.
- Ты совершила ошибку, женщина. Ты купила свою смерть.
Я должна была испугаться. Я должна была отшатнуться, закричать, позвать стражу. Вместо этого я подняла руку. Глядя ему прямо в глаза, я протянула пальцы и коснулась его ошейника. Железо обожгло подушечки, и сквозь магические блоки, сквозь сто лет ненависти и боли, я почувствовала его. Ток. Слабый, едва уловимый, но настоящий. Его магия откликнулась на мое прикосновение.
- Я покупаю не смерть, - сказала я тихо, так тихо, что только он мог слышать. - Я покупаю ключ к тайне, которую ты хранишь. И поверь, Иллирион, у меня хватит терпения, чтобы ее разгадать.
Он замер. В его глазах мелькнуло что-то, кроме ненависти. Растерянность? Удивление? Но между нами что-то происходило. Что-то, чему я не могла найти названия.
Потом стражники дернули цепи, чтобы подготовить его к передаче, и он ушел. А я осталась сидеть, чувствуя, как дрожат мои руки, как колотится сердце, как внизу живота разливается тепло, которое я не испытывала уже очень давно. С тех пор, как попала в этот мир. С тех пор, как умерла старая Лидия. Я смотрела, как уводят моего эльфа, моего дикого, опасного, прекрасного эльфа, и думала только об одном: что, черт возьми, я буду делать с ним дальше? Потому что одно дело - купить раба на аукционе. И совсем другое - жить с ним под одной крышей, зная, что каждую ночь он может войти в твою спальню и перерезать тебе горло. И почему от этой мысли у меня перехватывает дыхание и становится жарко?
А потом случилось еще что-то непонятное. Ко мне подвели другого эльфа - необыкновенно красивого, с стройным, но сильным телом, с золотыми локонами ниже плеч.
- Вам подарок от тайной покровительницы, - произнес ведущий.
- Кто она? – удивилась я.
- Это просили оставить в тайне, - чуть поклонился ведущий. – Но она восхищена вашим упорством.
Я встала, поправила платье, кинула последний взгляд на даму в лиловом, которая все еще сверлила меня глазами, и пошла к выходу, оставляя за спиной гул голосов, стук молотка и то странное чувство, что только что я подписала себе смертный приговор. Или купила билет в жизнь, о которой всегда мечтала и боялась признаться даже себе.
Глава 2
Лидия
Я помню тот вечер в Питере так отчетливо, будто это было вчера, хотя с тех пор прошло три года, и за эти три года я успела забыть вкус нормального кофе, вид из окна на Невский и то, как пахнет дождь, настоящий питерский дождь, а не эти магические осадки, которые здесь выпадают, когда какая-нибудь сильная женщина не справляется со своей магией и прорывает энергетические слои где-то над городом, и тогда с неба сыплется что-то, отчего лучше прятаться под крышу, если не хочешь покрыться светящейся сыпью и провести неделю в магическом лазарете.
Тот вечер был обычным, до отвращения обычным, настолько обычным, что я даже не запомнила число, хотя должна была бы выжечь его в памяти каленым железом, потому что именно в этот обычный вечер моя обычная жизнь кончилась, и началась жизнь, которую я никогда не планировала и уж точно не заказывала.
Я работала. Я всегда работала. Реставрация - это не та профессия, где можно позволить себе лениться, особенно если ты хочешь есть не только доширак, но иногда и нормальную еду, и особенно если ты хочешь когда-нибудь перестать снимать комнату и въехать в свою собственную квартиру, пусть маленькую, но свою. В тот вечер я работала над портретом восемнадцатого века - очередной бездарный купец с пустым лицом и толстыми пальцами, увешанными перстнями, которых на самом деле у него никогда не было, потому что художник польстил заказчику, пририсовав ему те перстни, которых тот не носил, но очень хотел бы носить, чтобы все видели, какой он богатый и важный.
За окном шел дождь. Мелкий, противный, питерский дождь, который моросит часами, не переставая, и от которого сырость пробирается во все щели, в одежду, в кости, в душу. Я сидела в мастерской, под люминесцентной лампой, которая давала ровный белый свет, необходимый для работы, и скребла маленьким скальпелем старый лак, слой за слоем, миллиметр за миллиметром, возвращая краске жизнь, которой у нее уже не было двести лет.
Я думала о том, что надо бы позвонить маме. Она в последнее время часто спрашивала, не встретила ли я кого-нибудь, не пора ли уже родить ей внуков, не надоело ли мне возиться с этими старыми тряпками и досками. Я отнекивалась, говорила, что еще успею, что сначала надо встать на ноги, что двадцать восемь лет - это не возраст, что в Европе в сорок рожают и ничего. Мы обе знали, что я вру. Что не встречу. Не потому что не могу, а потому что не хочу так, как надо, как принято, как мама хочет. Потому что все мужики, которых я встречала, были или придурками, или женатыми, или просто не стоило тратить на них время, которого у меня и так в обрез.
Я скребла лак и думала о маме, и о мужиках, и о том, что надо бы купить хлеба на завтра, потому что утром магазины еще закрыты, а без тоста кофе - не кофе. И вдруг воздух стал густым. Я не знаю, как это объяснить человеку, который никогда не испытывал ничего подобного. Представьте, что вы дышите не воздухом, а сиропом. Густым, сладким, липким, который заполняет легкие не кислородом, а чем-то другим, тяжелым, отчего кружится голова и хочется закрыть глаза и провалиться в сон. Я закашлялась, отбросила скальпель, вскочила со стула, и в этот момент краска на портрете - та самая краска, которой двести лет, которая высохла, растрескалась, превратилась в корку, которую я отскребала часами, - эта краска начала плавиться.
Она текла по холсту, как живая, как расплавленный металл, как лава, и цвета смешивались в дикую, невозможную гамму, и в центре этого месива образовалась воронка, золотая, слепящая, которая росла, разворачивалась, затягивала в себя свет, воздух, меня.
Я хотела закричать. Я открыла рот. И воронка засосала меня вместе с криком, вместе со страхом, вместе с мыслью о том, что хлеб я так и не купила.
Сознание вернулось рывками. Сначала - звук. Чей-то голос, высокий, женский, читающий что-то на непонятном языке. Слова перекатывались во рту говорящей, как камешки, гортанные, резкие, чужие. Потом - свет. Яркий, режущий глаза, пробивающийся сквозь веки алым. Я зажмурилась сильнее, но свет не уходил, он проникал сквозь кожу, сквозь мозг. Потом - боль. Голова раскалывалась так, будто по ней прошлись отбойным молотком. Тело не слушалось, было чужим, тяжелым, неподъемным. Я попыталась пошевелить пальцами - не вышло. Попыталась открыть глаза - получилось с третьей попытки, и тут же я пожалела об этом, потому то, что я увидела, не поддавалось никакой логике.
Надо мной стояли люди. Много людей, в тяжелых мантиях, с капюшонами, надвинутыми на лица. Они окружали каменное ложе, на котором я лежала, и смотрели на меня с таким благоговением, с таким трепетом, что мне стало не по себе. В руках у них были свечи - восковые, с живым пламенем, и это пламя отбрасывало тени на стены какого-то помещения, очень древнего, с каменными сводами и фресками, на которых были изображены эльфы.
Я узнала их сразу, хотя никогда в жизни не видела эльфов вживую. Длинные золотые волосы, фиолетовые глаза, острые уши, изящные фигуры - они смотрели со стен, с потолка, с алтаря, на котором я лежала, и в их глазах застыла такая тоска, такая боль, что у меня защемило сердце.
- Призванная Мастерица очнулась, - произнесла женщина, стоявшая ближе всех. Она сдвинула капюшон, и я увидела лицо - красивое, властное, с тяжелыми веками и тонкими губами. - Приветствуем тебя в Эйрионе.
Я попыталась заговорить, но горло перехватило спазмом. Я закашлялась, села на этом проклятом камне, и только тогда заметила, что я голая. Совершенно голая, в чем мать родила, и на мне нет ни одного клочка одежды, а вокруг стоят незнакомые люди и смотрят на меня с этим их дурацким благоговением.
- Где моя одежда? - прохрипела я. - Кто вы? Где я?
- Ты в святилище Перехода, - ответила женщина. - Ты была призвана из другого мира, чтобы спасти нас. Ты - Мастерица, та, что умеет возвращать жизнь мертвым вещам. Та, что нужна нам.
Я слушала ее и думала, что это сон. Просто сон, просто кошмар, просто я переработала, перепила кофе, и сейчас проснусь в своей мастерской, под люминесцентной лампой, и буду дальше скрести лак с этого дурацкого портрета. Я не проснулась.
- Дайте мне одежду, - повторила я. - И объясните все по порядку. С самого начала. И если это розыгрыш, клянусь, я найду способ подать на вас в суд.
Они не поняли про суд, но одежду дали. Длинное платье из грубой шерсти, которое кололось и натирало кожу, но лучше колючая шерсть, чем быть голой перед толпой незнакомцев.
Потом был долгий разговор. Настолько долгий, что я переслушала кучу информации, половину не поняла, четверть не запомнила, а оставшуюся четверть приняла к сведению.
Эйрион. Мир, где правят женщины. Где магия течет в крови, передаваясь по материнской линии. Где когда-то жили эльфы - могучая раса, бессмертная, прекрасная, владеющая тайнами, которые людям и не снились. Где люди и эльфы воевали сотни лет, пока люди не победили.
Не магией победили - их магия всегда была слабее эльфийской. Не числом - эльфов было меньше, но каждый стоил десятка людей. Люди победили хитростью, подлостью, предательством. Они отравили источники силы, убили детей, сожгли леса. Они заставили эльфов сдаться, а когда те сдались, надели на них ошейники, блокирующие магию, и превратили в рабов.
Теперь эльфы - мужчины, только мужчины, потому что женщины-эльфы были убиты практически все до одной во время войны. Эльфы мужчины живут в человеческих домах, служат человеческим женщинам, ублажают их, отдают им свою силу через близость, через прикосновения, через постель. Это называется "связь". Чем чаще женщина пользуется эльфом, чем глубже их контакт, тем сильнее становится женщина. А эльф... ну, эльф просто существует. И ждет смерти. Потому что бессмертные, они не могут умереть сами, но их можно убить, и многие женщины убивают своих эльфов, когда те надоедают, или когда нужна большая магическая вспышка для какого-нибудь ритуала. Я слушала это и чувствовала, как внутри меня поднимается тошнота.
- Я не хочу здесь оставаться, - сказала я, когда рассказчица замолчала. - Отправьте меня обратно. Я не просила меня призывать. Я не хочу быть вашей Мастерицей. Я реставратор, я работаю с красками, с деревом, с камнем, я не умею воевать, не умею колдовать, не умею пользоваться рабами. Отправьте меня домой.
Женщина посмотрела на меня с сожалением.
- Обратного пути нет. Переход открывается раз в тысячу лет, и только в одну сторону. Ты здесь навсегда. Ты можешь выбрать - стать инструментом в руках императрицы, выполнять ее приказы, восстанавливать артефакты для ее армии, жить во дворце под постоянным присмотром. Или ты можешь попытаться выжить самостоятельно. У тебя есть дар - редкий дар, нужный дар. Ты можешь зарабатывать реставрацией, как делала в своем мире. Но для этого тебе нужна защита. Потому что здесь, если у тебя нет защиты, тебя сожрут в первый же день.