Искра для угасающего мира

Искра

Вечер выдался промозглым ибезрадостным, точно сама осень выжимала душу из города, оставляя после себялишь мокрый асфальт и ошметки желтой листвы в лужах. Я шла по обочине,уворачиваясь от брызг проносящихся машин, и думала о коте. Накормила ли егомать. О том, что молоко в холодильнике наверняка прокисло, а он терпеть неможет прокисшее молоко. О незаконченном отчете, который ждал меня на столе, оворохе бумаг, который с понедельника превратится в нескончаемый кошмар. О том,что отпуск, который я откладывала уже три года, снова не случится. Моя жизньбыла клубком таких вот мелких, незначительных забот, туго стянутых в одинбольшой узел под названием «надо» и «обязана». Голова гудела от усталости, ввисках стучало, и я почти физически ощущала, как время утекает сквозь пальцы,песчинка за песчинкой, унося с собой что-то важное, что я так и не успелапонять и разглядеть. Даже мое имя, странное и непонятное для современного мира,раздражало меня с самого детства. Это отец выбрал его, встречая маму, со мнойна руках, возле роддома. Солнце горело огнем в прядях моих медных младенческихволос.

Наушники глушили городской шум, ноне могли заглушить внутренний. Я была полностью поглощена этим белым шумом собственныхмыслей, не замечая ничего вокруг. Забравшись в свою развалюшку-машину, явключила печку, чтобы согреться, и тронулась с места. Музыка продолжала свойритм, наушники я не снимала. Переезд. Замигал светофор, предупреждающий опроходящем поезде. Успею! Я нажала с силой на газ…

Последнее, что я почувствовала —это ледяной удар по груди, короткий полет и оглушительный хруст собственных костей.Не больно. Совсем. Просто шок, будто вселенский щелбан по лбу. И пронзительный,уходящий в никуда визг тормозов. А потом…тишина. Ничего. Ни страха, ни света вконце туннеля. Ничего, кроме плавающего в пустоте ощущения собственного «я».Мысли текли лениво, как сонные мухи по стеклу. «Ну вот и все. Кончилось. А ятак и не съездила в отпуск.»

Тишина была густой, как мед, ибездонной. В ней не было ни времени, ни пространства, только я — сгустокосознания, лишенный формы и памяти. Я пыталась вспомнить что-то еще из своейжизни — лицо матери, первую любовь, вкус шоколада, — но все это уплывало, какдым, оставляя после себя лишь призрачный след. Только чувство невыполненногодолга и легкое, почти комическое раздражение от собственной нелепой концовки.«Какой идиотский финал», — подумала я, и эта мысль показалась мне сейчасединственно настоящей. Не было ни панорамы жизни, ни видений, только тупая,будничная досада. И все же, где-то в самой глубине этого растворенного «я»тлела крошечная искра — не желания жить, нет, это было слишком громко, а скореетихое, упрямое любопытство. А что, если? Что было бы дальше? Неужели все это —суета, отчеты и прокисшее молоко — и есть весь смысл? В этой абсолютной пустотемое «я» вдруг яростно, до судороги, захотело ответа.

Пустота вдруг вздохнула ипотеплела. В ней зародился свет. Не слепящий, а мягкий, золотой, и в немвозникла фигура. Не ангел с крыльями и не бог с бородой. Просто… Сияние в формечеловека. Оно не говорило ртом, слова возникали прямо у меня в голове, тихие ибезграничные, как океан.

- Эридия умирает. Магия, что былаее кровью и душой, иссякает. Мир трескается, рассыпается в прах. Ему нуженКлюч. Новая, чистая душа, незапятнанная нашим упадком.

Я не поняла ни слова. Эридия? Магия? Мне бы о коте подумать, онезаконченных отчетах на работе. Но свет словно читал меня.

- Твое тело мертво. Твой выбор — уйти в ничтоили принять новую плоть. Стать надеждой для мира, который тебя не знал.Согласна ли ты?

Раздумывать было странно. Я только что убедилась, что после смерти —ничего. А тут… предложение. Пусть безумное. Жажда жизни, та самая, чтозаставила меня когда-то выбрать профессию врача. Резко подняла голову.

- Да. Да, я согласна! — крикнула я беззвучно впустоту.

- Твои родители назвали тебяИскрой, даже не ведая, какую истину они прозрели. Это не случайность. Не простоимя. Это – суть. Ты – не просто новая душа. Ты – та самая искра, что можетразжечь угасающий огонь. Только чистая, рожденная в ином мире энергия способнадать начало новому пламени. Ты – Искра для угасающего мира. Прими же своюсудьбу.

Имя, которое я носила всю жизнь, водин миг обрело невероятный, пугающий вес. Предназначение. Свет поглотил меня…

Первый сигнал— запах. Сладковатый, пыльныйаромат увядшей полыни и чего-то чужого, фиалкового. Потом — тактильныеощущения. Твердая, колючая почва под спиной. Прохладный ветерок, ласкающийкожу… Кожу? Я открыла глаза. Надо мной было небо.

Но не мое, родное, сизое от смога,а чужое: лиловое, с переливами аквамарина по краям. Я лежала на поляне,усыпанной фиолетовой травой. Я была абсолютно голая. Подняла руку — и замерла.Это была не моя рука. Более длинные пальцы, более нежная, идеальная кожа безродинки на запястье, которую я всегда так не любила. Я провела ладонью поживоту — плоский, упругий. По бедрам — гладкие, сильные. Грудь… больше ичувствительней. От прикосновения соски налились жаром, по телу пробежала мелкаядрожь.

Я села, смотря на свое новое тело с смесью ужаса и жгучего, почтинеприличного любопытства. Это был ящик с новыми, неопробованными игрушками.Каждый нерв звенел, каждая пора дышала. Ветер обвивал лодыжки, касалсявнутренней стороны бедер, и я непроизвольно сжалась от странного, нарастающеговозбуждения. Это было пугающе и… невероятно. Я была жива. Я была другой. Я былався — одно сплошное, обостренное до боли чувство. Я обняла себя за плечи,чувствуя под пальцами мурашки. Где я? Что это за мир? И что теперь будет?

Трава рядом со мной вдруг пошевелилась и стихим хлюпающим звуком ушла вниз, обнажив участок черной, маслянистой трясины.Я отползла, сердце заколотилось. Поляна была небезопасна. Она медленно, новерно засасывала все, что на ней находилось. Страх, холодный и отчетливый,наконец пробился сквозь завесу эйфории. Я вскочила на ноги, готовая бежать, ноне знала куда. Я была абсолютно одна, голая и беспомощная, в незнакомомумирающем мире.

И тут я услышала шаги.

Элориэль

Дни в Эридии сливались в единую,безрадостную полосу. Небо, проглатывая последние лучи угасающего солнца,окрасилось в грязно-багровые тона, словно мир истекал кровью из открытой раны.Я стоял на краю обрыва, наблюдая, как тени удлиняются и поглощают остаткисвета. Воздух, как всегда, был густым и тяжелым, с привкусом пепла иокисленного металла — привычный вкус упадка. Мои мысли блуждали по замкнутомукругу: распадающиеся заклинания, руины городов, чьи имена уже стерлись изпамяти, и тихий, непрекращающийся гул умирающей магии. Она уходила, как вода впесок, и с каждым днем я чувствовал это все острее — сквозь собственнуюиссохшую силу, сквозь трещины в земле и в самой реальности. Внезапно ледянаяигла чужеродной энергии вонзилась мне в сознание, вырвав из мрачного транса.

Я чувствовал всплеск задолго дотого, как увидел его источник. Резкий, как удар хлыста, визг чужеродной магииразорвал унылую гармонию упадка. Это было похоже на чистую ноту, спетую вгниющем склепе. Невыносимо ярко. Невыносимо чуждо. Мой внутренний компас,всегда настроенный на искажения магического поля Эридии, указал направление. КТрясинным полям. Ирония судьбы. Место, где мир особенно старательнорасползается по швам, породило нечто новое.

Путь через Трясинные поля былпривычным маршрутом патрулирования, но сегодня каждый шаг давался с трудом.Воздух, насыщенный гниением, вибрировал от недавнего выброса энергии, словнопосле грома. Моя собственная магия, обычно инертная и подчиняющаяся лишь воле,сейчас клокотала и металась, реагируя на эхо того всплеска. Это было похоже нафантомную боль в ампутированной конечности — воспоминание о силе, которойбольше не существовало. Я шел, почти не глядя под ноги — тело помнило каждыйбезопасный камень, каждый островок твердой почвы в этом море гниющей плотимира. Мысль отвернуться и уйти, оставив этот аномальный всплеск на произволсудьбы, была не трусостью, а холодной, расчетливой логикой выживания.Вмешиваться — значило нарушить хрупкое равновесие распада, привлечь вниманиетого, что пряталось в глубине трясин. Но та самая искра, что когда-то заставиламеня дать Клятву — не людям, не богам, а самому камню и ветру Эридии, — тлеладаже под пеплом столетий. Она и вела меня сейчас вперед, сквозь чахлый лес, кэпицентру бури, которая могла оказаться как последней надеждой, так и новымпроклятием.

Я двинулся бесшумной тенью,привыкший к тому, что камни крошатся под ногами, а деревья шелестят высохшейлиствой, словно костями. Этот мир медленно умирал, и я был его свидетелем.Хранителем руин. И увидел ее.

Она стояла на поляне, голая, сразвевающимися на лиловом ветру медными волосами. Ее кожа, не тронутая чахлойсеростью Эридии, казалась ослепительно белой, почти сияющей. Она была живымвоплощением того всплеска. Не видела, что земля под ногами живая и жаждетплоти. Я наблюдал, как она в ужасе отскакивает от внезапно разверзшейсятрясины. В ее движениях была грация дикого зверька, но не было никакого смысла.Никакой магической защиты. Она просто смотрела по сторонам, ища спасения,которого здесь не могло быть.

Часть меня, та, что давно смириласьс неизбежным, советовала просто развернуться и уйти. Еще одна смерть в мире,полном смертей. Что изменится? Но другая часть — та, что когда-то давала клятвухранить то, что осталось — сжалась в комок. Этот всплеск… эта чистота… АнгелИстока, неужели это то, о чем говорили пророчества? Она сделала неверный шаг, иее нога по щиколотку ушла в черную жижу. Раздался тихий, полный отчаяниявскрик. Мыслей больше не было. Было действие. Я сорвался с места. Трясина ужетянула ее вниз, с жадным чавканьем обнимая ее голень.

—Не двигайся! — крикнул я, и мойголос прозвучал хрипло от долгого неиспользования.

Ее глаза, широкие и зеленые, какмолодая листва, которую я не видел веками, уставились на меня в животном ужасе.Она замерла.

Я нашел твердый участок, послалнемного магии — жалкую искру того, что когда-то было могучей силой — чтобы намгновение укрепить грунт перед ней. Хватило на то, чтобы сделать два шага. Ясхватил ее за руку. Ее кожа обожгла меня своим теплом. Она легкая. Я рывкомвыдернул ее из трясины, которая с негодующим хлюпаньем отпустила свою добычу.Она врезалась в меня, вся дрожащая, испачканная черной грязью. Ее телоприжалось к моему, и я почувствовал это снова — тот самый визг чистой магии, нотеперь приглушенный, смешанный с ее страхом и теплом ее кожи. Моя собственная,иссохшая магия, отозвалась на ее прикосновение глухим, болезненным стуком,словно ожившим нервом под мертвой плотью. Она пыталась что-то сказать, захлебываясь,ее пальцы впились в мою одежду.

—Молчи, — отрезал я, сбрасывая сплеч свой плащ и закутывая ее с головой. — Двигаться нельзя. Только я.

Завернув ее в кокон, я подхватил еена руки. Она не сопротивлялась, просто прижалась ко мне, вся напряженная, итихо плакала. Ее дыхание было горячим у меня на шее.

Я понес ее прочь от этого гиблогоместа, чувствуя, как сквозь ткань плаща жжет меня ее тело. Это притяжение былотревожным. Неизбежным. Кто ты, дитя иного мира? Предвестник конца или того, чтобудет после? Впереди, на уступе скалы, темнели руины моего убежища — последнееместо, что я мог назвать домом. Туда. Пока что — туда.

Бран

Сколько лун прошло с тех пор, какэльф заточил меня здесь? Я давно перестал считать. Время в каменном мешке теклоиначе — не днями и ночами, а приступами боли от магических оков и редкимивизитами моего тюремщика. Он приходил, молча ставил миску с водой и кусокгрубой лепешки, иногда что-то бормоча себе под нос на своем изысканном, мертвомязыке. Я делал вид, что сплю, но сквозь прищур следил за каждым его движением,выискивая слабость, момент небрежности. Ее не было. Он был точен и холоден, какмеханизм. В перерывах между его визитами я предавался воспоминаниям. О лесах,что когда-то были полны жизни, о запахе хвои после дождя, о свободе бега навсех четырех лапах, когда ветер свистел в ушах. Теперь от тех лесов осталсялишь прах, а я стал реликвией, диковинным зверем в коллекции последнего магаумирающего мира. Я ненавидел его не только за плен, но и за это — за то, что онзаставил меня стать напоминанием о том, чего больше нет.

Камень холодный. Всегда холодный.Он впитывал тепло, высасывал силы. Но я не сдавался. Я выдыхал пар в темноту, ион рассеивался под потолком моей клетки. Я ненавидел потолок. И стены. Ипрутья, что пахнут горькой магией. Они жгут шкуру, если прикоснуться надолго. Яненавижу его. Эльфа. Холодного, молчаливого. Он принес меня сюда. Сказал, чтоизучает «упадок». Изучает, как мир дохнет. Как я дохну в этой каменной норме.

Иногда, в особенно долгие часы, япозволял себе снова принять свой человеческий облик. Это было мучительно —чувствовать, как уродливая прямота костей сковывает движения, как тупая кожа наподушечках ладоней теряет чуткость. Но в этой форме ум работал иначе, незамутненный звериной яростью. Я мог анализировать. Запоминал звук поворотаключа в замке, скрип каждой половицы за дверью, отдаленные шумы из верхнихэтажей. Я составлял в ухе карту этого места, этого склепа. Я знал, что эльфпочти не спит. По ночам доносился мерный гул его голоса — он читал заклинания,пытаясь вдохнуть жизнь в умирающие артефакты. Я чувствовал, как от этих попытоксодрогается магическое поле крепости, словно от предсмертных судорог. Эторождало во мне злорадное удовлетворение. Он, всезнающий и могущественный, былтак же бессилен перед концом, как и я, зверь в клетке. Мы оба были пленникамиЭридии, просто моя тюрьма была теснее. И вот, вползая в очередную ночь, в самыйунылый час перед рассветом, когда даже камни, казалось, замирали в отчаянии, яуловил его. Новый запах. Он ворвался в мое сознание не как отдельная нота, а какцелая симфония, как взрыв света в кромешной тьме

Я ворочался на соломе, котораявоняет плесенью. В получеловеческом облике — так проще, меньше магии тратится,меньше жжет прутья. Но когти все еще торчат из пальцев, и я царапаю ими каменьпола. Оставляю метки. Чтобы помнили, что я здесь. Что я жив. Потом я замер. Носвздрогнул. Явь? Или сон? Воздух, несущийся из щели под дверью, изменился. Пахлопылью, тленом, застоялой магией эльфа… и чем-то еще. Чем-то новым.

Я поднял голову, вдыхая полнойгрудью, раздувая ноздри. Ловя тончайшую нить. Цветочная пыльца после дождя. Теплаякожа. Чистый пот. И что-то… глубинное. Ядро. Как спелый плод, полный сладкогосока. Внутри все сжалось, потом взорвалось жаром. Это… Это…

Мгновение— и я уже стоял на четырехлапах в своей второй форме. Шерсть встала дыбом вдоль хребта. Из горла вырвалсянизкий, протяжный рык, который я не мог сдержать. Клетка вибрировала. Это она.Та, чей запах сводит с ума. Чей запах значит… Все. Мое. Ключ. Судьба. Воздух.

Инстинкты ревут, требуя вырваться,найти, обнюхать, прикоснуться. Защитить. Пометить. Я бросился на прутья, имагия ударила меня током, отбрасывая к стене. Боль острая, знакомая. Но сегодняона не останавливает. Сегодня она — просто досадная помеха.

Я снова кинулся вперед, уже не в ярости,а с холодной, хищной целеустремленностью. Стал царапать пол, готовясь к прыжку.Дверь. Слабое место. Замок, не камень.

Услышал его шаги. Эльф. Он нес ее.Мой нос не врет. Она рядом. Ее запах смешивается с его — это сводит с ума ещесильнее. Ревность, острая и ядовитая, впивается когтями в глотку. Он прошелмимо. Вверх, по лестнице. В свои покои. Я остался в темноте, вся шкура горела,мускулы играли под ней, как натянутые тетивы. Я услышал, как где-то тамхлопнула дверь. Наступила тишина.

Отступил в самый тень клетки,сливаясь с ней. Мои глаза горели в темноте. Язык чувствовал на губах вкус еевоздуха. Он думает, что клетка удержит. Он думает, что я зверь, которого можноприручить голодом и холодом. Он не понимает. Он принес сюда не простодиковинку. Он принес мою причину. Мой смысл дышать. Мою погибель и моеспасение. Я закрыл глаза и снова вдохнул. Запомнил. Ее запах теперь живет вомне. Он будет моим компасом. Клетка не удержит.

Искра

Я лежала на чужой кровати в чужойкомнате и пыталась дышать ровно. Воздух здесь был густым, пыльным, пах старымикнигами и сухими цветами. Как в заброшенной оранжерее. Свет фильтровался сквозьвысокое узкое окно, падал на стену. И на трещину. Длинную, зигзагом, будтомолния, застывшая в камне. Я провела взглядом по ней, искала начало и конец, ноне нашла. Она просто была. Часть этого места. Часть этого мира, который, каксказал тот эльф… умирал. Элориэль. Он назвал свое имя, когда принес меня сюда.Бросил его, как камень, и замолчал. Принес воды, какую-то безвкусную пасту иззерна, оставил у двери груду одежды. Смотрел на меня так, будто я инопланетныйорганизм, которого он вот-вот решит препарировать. Холодный. Отстраненный. Но вего прикосновении, когда он тащил меня из той трясины, была сила. И сейчас,когда он ушел, моя рука все еще помнила жар его пальцев.

Я села, и плащ, в который он менязавернул, сполз. Воздух коснулся кожи, и я снова вздрогнула. Это тело… оно всееще казалось мне чужим. Слишком чувствительным. Каждый мускул ныл от усталости,но кожа жила своей собственной, лихорадочной жизнью. Я осторожно тронулапальцем собственное запястье. Легкая дрожь побежала по руке. Безумие. Менязовут Искра. Это единственное, что осталось от меня прежней.

Я подошла к груде одежды. Простыеполотняные штаны, слишком длинные, и туника из грубой ткани. Оделась. Тканьцарапала соски, и я закусила губу. Концентрация — вот что мне было нужно. Какна сложной операции. Дышать. Наблюдать. Выживать.

Я вышла в коридор. Дворец… или чтоэто было… оказался огромен и пуст. Под ногами скрипел песок, нанесенный ветром.Сквозь дыры в сводах было видно лиловое небо. Тишина давила на уши. Не былоголосов, не было шагов, не было жизни. Только шелест чего-то сухого,перекатываемого ветром.

Я вернулась в комнату. Темнело. Вуглу на подставке мерцал кристалл, излучая тусклый, холодный свет. Его сияниебыло неровным, будто он с трудом боролся с наступающей тьмой. Легла, укрыласьтонким одеялом, и просто смотрела на трещину на стене, пока она не началарасплываться в глазах. Заснула. Мне приснилась авария. Вспышка фар. Не боль, аудар. Толчок.

Я проснулась от того, что в комнатекто-то был. Он стоял в дверном проеме, залитый лунным светом из окна. Элориэль.Серебристые волосы казались жидким металлом, черты лица — резкие, отточенные.Он смотрел на меня. Мне показалось, он не дышал.

— Ты не спишь, — сказал он. Егоголос был тихим, без эмоций.

Я молча покачала головой,приподнявшись на локте. Одеяло сползло.

— Я должен быть уверен, — произнес он,делая шаг внутрь. — Магия твоего мира… она может быть заразной. Опасной длятого, что осталось.

Он подошел совсем близко. От негопахло холодным камнем и чем-то горьким, как полынь.

— Я не чувствую в тебе зла. Но ядолжен проверить.

Его рука поднялась. Пальцы былитонкие, длинные. Он не касался меня. Держал ладонь в сантиметре от моего лба. Япочувствовала… покалывание. Легкий электрический разряд, бегущий по коже. Моиволосы на руках встали дыбом. А потом что-то щелкнуло. Не в воздухе. Внутрименя. Глубоко в груди, где-то за ребрами, будто лопнула невидимая струна. Явздрогнула всем телом. Его глаза расширились. Его магия… она не была чужой. Онабыла как ключ, подобранный к замку, о котором я не знала. Он чувствовал этотоже. Его холодная маска дала трещину. В его взгляде появилось что-то голодное,изумленное. Его пальцы все же коснулись моего виска. Тепло растеклось от его прикосновения по всемутелу, разлилось горячей волной по жилам. Я услышала, как сорвалось мое дыхание.Его пальцы скользнули по щеке, к шее, коснулись ключицы. Кожа под его рукойгорела. Он наклонился. Его дыхание смешалось с моим. В его глазах бушевалтайфун. Борьба. Любопытство. Жажда.

— Ты… — произнес он это слово спридыханием, словно делая открытие.

Я не могла отвести взгляд. Не моглаотодвинуться. Это было безумие. Он был чужой. Этот мир был чужой. Но мое тело,это новое, предательское тело, кричало, что это — единственное, что былопо-настоящему правильным с момента моего пробуждения. Он поцеловал меня.

Это был не нежный поцелуй. Это былзахват. Вопрос и ответ одновременно. Его рука на моей шее, пальцы вплелись вмои волосы. Его магия ударила по мне, как ударная волна, и моя… моя отозвалась.Вспыхнула из того самого места, где щелкнуло. Я ответила на поцелуй. Глупо,безнадежно, отчаянно. Мои руки сами нашли его плечи, вцепились в ткань егоодежды. Он сбросил одеяло. Его ладонь скользнула по моему ребру, к животу, кбедру. Грубая ткань туники казалась невыносимой преградой. Он оторвался от моихгуб, его дыхание было прерывистым. Он смотрел на меня, будто пытаясь разгадатьпоследнюю загадку мира. Потом его губы прижались к моей шее, к ключице. Егоязык был горячим на моей коже. Я закинула голову назад, потеряла опору, упалана подушки. Он последовал за мной, его вес прижал меня, и это… было правильно.Это был якорь в этом безумном мире. Единственная реальная, осязаемая вещь. Онне сказал больше ни слова. Только касался. Его магия плела вокруг нас невидимуюпаутину, и я вся горела в ее узлах. Я отдалась ощущениям. Страху. Жажде. Невероятному,дикому облегчению. Я была не одна. И ябыла жива.

Элориэль

Тишина после бури всегда былаобманчива. Я лежал на спине, глядя в темноту, и слушал ее дыхание. Ровное,глубокое, доверчивое. Искра. Имя, которое она прошептала мне в промежутке междупоцелуями и сном. Оно звучало странно, угловато для слуха, но на ее языке оно,должно быть, означало что-то хорошее. Нечто столь же теплое и живое, как и онасама.

Ее тело было расслаблено, прижатоеко мне боком, голова на моем плече. Рука лежала у меня на груди, ладонью вниз.Я чувствовал исходящее от нее тепло, тот самый ровный, спокойный жар, которыйне обжигал, а согревал изнутри. Ее магия, теперь знакомая и почти родная, тихопульсировала в такт нашему дыханию, сплетаясь с моей собственной, уставшей иистощенной. Она была подобна чистому роднику, забившемуся в высохшем русле. Ия, изможденный путник, не мог оторваться, боялся, что это мираж.

Но это было реально. Ее кожа подмоей ладонью была реальна. Ее запах — смесь ее собственного, незнакомого ароматаи моего — был реальностью. И та пустота, что зияла во мне веками, вдруг…сжалась. Не исчезла. Но ее края стали менее острыми.

Я осторожно, чтобы не разбудить ее,высвободился из ее объятий и встал с постели. Холодный камень пола обжег босыеступни, возвращая к суровой реальности. Я подошел к столу, заваленному свиткамии пыльными фолиантами — немыми свидетелями моих безуспешных попыток понять, какостановить неизбежное. Рука сама потянулась к самому старому из свитков. Кожабыла потертой, шершавой, завязки едва держались. Я развернул его, уже не глядяна выцветшие строки. Я знал их наизусть. Каждое слово, каждую метафору, каждуютуманную угрозу.

«Когда мир отсыхает, как лист наветру, и магия истекает последней кровью из его жил, явится Дитя Истока, рожденноеза пределами упадка. Чистое сердце, не знавшее тлена, станет ключом к пятивратам. Только пройдя Испытания Стихий, лишь соединив три судьбы воедино, обрететмир надежду на рассвет…»

Я всегда читал это как красивуюметафору. Миф, призванный утешить умирающих. Последнюю сладкую ложь передконцом. Я искал «Дитя Истока» в артефактах, в забытых заклинаниях, в глубинахпамяти мира. Я искал все что угодно, только не… не живую женщину. Не ее.

Я обернулся, чтобы посмотреть на нее.Лунный свет выхватывал из темноты изгиб ее плеча, раскиданные темной медьюволосы. Она потянулась во сне, ища меня, и, не найдя, хмуро сморщилась, затемснова погрузилась в сон.

Три судьбы. Я всегда считал, чтоэто поэтический оборот. Но теперь… Теперь я чувствовал это. Нашу связь, ее имою. И ту третью. Дикую, яростную, запертую внизу. Брана. Его ярость, егоголод, его животную мощь. Он тоже был частью этого. Его магия, грубая инеобузданная, была полярной противоположностью моей, но так же отзывалась на ееприсутствие. Как будто мы были двумя половинками одного целого, которое немогло существовать без центра. Без нее.