Нас учили молчать

4 октября 2009 года, 23:36

– Отделение милиции города N, что у вас случилось?

– Алло! Здравствуйте! Мы только что видели… Алло, меня слышно? Да, мы видели, как девочка села в машину. Не уверены, что добровольно… На улице Октябрьской, у выезда.

– Как вас зовут?

– Наталья Иванникова, мы живем на пересечении с Прохоренко, улица Октябрьская, дом восемнадцать.

– Возможно, ее просто забрали родители?

– Нет, не похоже.

– Опишите, что Вы видели.

– Она подошла к машине, как будто собиралась сесть, но потом передумала, а водитель схватил ее за руку и втащил в салон. А потом уехал. Сможете выслать кого-нибудь?

– Поняла вас, высылаю сотрудника, ожидайте.

Глава 1

Дождь льет сплошной стеной. Пришлось снизить скорость до пятидесяти, тяжелые капли падают с неба, разлетаясь на тысячи брызг, и дворники еле успевают смывать потоки воды с лобового стекла. На пассажирском сидении моя черная дорожная сумка с минимальным запасом вещей на несколько дней. Из динамиков потоком монотонных слов льется подкаст о новинках сериалов – мне нужно отвлечься.

Останавливаюсь на заправочной станции на полпути. Пока оператор возится с лючком, бегу купить в дорогу немного еды, ведь я не завтракала – после услышанного утром по телефону мой организм не был в состоянии принимать пищу. Когда мне позвонили из следственного комитета и бездушным казенным голосом сообщили, что останки, найденные в пересохшем за жаркое лето пруду, принадлежат моей сестре, я взяла на работе недельный отпуск без содержания, собрала вещи и в тот же день выехала в родной город.

Моя сестра по матери, Оля, исчезла двадцать лет назад, сбежала из дома, оставив записку, и с тех пор до сегодняшнего утра я ничего о ней не слышала. Мне тогда было всего двенадцать, а ей семнадцать.

Я закрываюсь в туалете, включаю воду и смотрю на себя в зеркало. Русые волосы, зеленые глаза, губы не слишком полные, но и не тонкие, аккуратный нос. Мне часто делают комплименты о внешности, но заложенные в детстве комплексы не дают мне увидеть, привлекательна ли я. Чаще всего то, что я вижу в зеркале, не нравится мне, я ощущаю себя неловкой, все время не знаю, куда смотреть и куда деть руки при разговоре. Фигура у меня довольно спортивная, сказывается привычка к физическим нагрузкам, в детстве я занималась легкой атлетикой и продолжаю бегать сейчас, но все равно в своем теле почти всегда я ощущаю себя неуютно.

Иду к кассе. Уставшая женщина средних лет за прилавком в форменной бейсболке оглядывает меня недобрым взглядом и сквозь зубы цедит – «Третья колонка заправилась, приложение есть? Оплата наличными или картой?».

Оплачиваю топливо, покупаю кофе и заветренную слойку, усаживаюсь обратно в свой черный Ниссан жук и после того, как три раза щелкну центральным замком, трогаюсь – обсессивно-компульсивное расстройство заставляет меня совершать большинство обычных действий нечетное количество раз. Если я сделаю это дважды или, например, четырежды, меня до конца дня будет преследовать беспричинное беспокойство. Один тоже не подходит. Почему? Я не знаю, просто так решил мой мозг – чтобы все мои близкие не умерли, я должна щелкнуть замком именно три раза, в крайнем случае пять.

Мой объемный свитер с высоким горлом и свободные джинсы промокли насквозь, пока я бежала назад к машине, и вся надежда согреться теперь возложена на кофе.

Путь до моего родного города занимает два часа. Дорога серая и зловеще однообразная, я помню здесь каждый километр, потому что во время учебы в университете в ближайшем миллионнике ездила к отцу каждые выходные. По обеим сторонам узкой двухполосной трассы высокие деревья, даже слишком высокие для нашей средней полосы, а за ними бесконечные поля – подсолнечник, зерновые, кормовая кукуруза. Единственное, что отличается от километра к километру – это синие значки с обозначением расстояния до ближайшего крупного города, откуда я приехала – семьдесят восемь, семьдесят девять, восемьдесят, восемьдесят один и так до самого горизонта.

Вот и знакомая мне придорожная конструкция в виде крепости – добро пожаловать в N район. Остановлюсь у отца, он все еще живет в N. Здесь жили его родители, родители моей матери и все наши предки, начиная примерно с восемнадцатого века, насколько можно проследить.

Когда на горизонте показывается N, а точнее, зловещий красный глаз вышки сотовой связи – это самое высокое сооружение города – мне невыносимо хочется повернуть назад, и я еле справляюсь с желанием остановиться и развернуть машину, вцепляясь в руль до боли в суставах пальцев.

Кроме вышки с антеннами над городом возвышаются старая водонапорная башня и несколько девятиэтажек, а еще, как я слышала от отца, на окраине строят новый жилой квартал, на который возложена надежда оживить вид этой умирающей провинции.

На въезде меня встречает пост ГАИ, а сразу после него заправка и автовокзал, с которого я уезжала в старом пропахшем немытыми телами и дешевым табаком автобусе, наверное, сотни раз.

Отец живет на другом конце города, поэтому придется проехать все памятные места. Справа спортивная школа и стадион, где проходили мои тренировки по легкой атлетике. Замечаю, что трибуны обновили, ряды сидений яркими пятнами выделяются на фоне серого пейзажа и выцветших вывесок магазинов. Дальше по улице слева городской парк – там я впервые поцеловалась с парнем и попробовала курить.

Сразу за поворотом площадь с засиженным голубями неизменным Лениным – наверное, он есть в каждом городе этой страны. На главной улице хозяйственный «Все для дома», магазины одежды «Люкс» и «Твой стиль», администрация города и районная библиотека.

Чуть дальше от центра за двухэтажными домами сверкают золоченые кресты той самой церкви, где крестили меня и отпевали семь поколений моих предков, даже в советские времена, когда это приходилось делать тайно.

Городок маленький, всего тридцать тысяч жителей, два парка, набережная реки, пара школ, закрывшаяся несколько лет назад мебельная фабрика, семейное кафе «Андерсон» в центре и бар с зазывным названием «Лагуна» чуть поодаль, чтобы не смущать добропорядочных замужних жительниц. Я выросла в N, но не была там больше трех лет, все мои немногочисленные друзья разъехались по крупным городам, а с отцом мы теперь видимся, когда он приезжает ко мне. Мать умерла, когда я только-только достигла совершеннолетия, и надо сказать, я по ней совсем не скучаю. Она подарила мне социальную тревожность, очень тихий голос и обсессивно-компульсивное расстройство.

Мой отец живет на окраине, когда-то активно застраиваемой, живой, как новый побег на молодом деревце, а сейчас полузаброшенной и унылой. Теперь все по-другому. Каждый раз, когда я въезжаю в этот умирающий район слишком старого, чтобы быть живым, города, мне не по себе. Так и сейчас, меня охватывает чувство, что эти дома, в которых уже в два раза меньше жителей, чем было четверть века назад, пялятся на меня пустыми глазницами окон.

Паркуюсь под яблонями у старой советской двухэтажки послевоенной постройки. Тишина, которая здесь кажется просто оглушительной после шумного и суетливого большого города, откуда я приехала, почему-то не успокаивает меня. Здесь она звучит зловеще.

В моей памяти дом выглядел свежее, и сейчас, кинув на него свежий взгляд, я замечаю, что по фасаду расходятся трещины, желтая штукатурка осыпалась, а под козырьком просто опасно стоять. На дверь приклеена листовка в поддержку переизбрания главы администрации, знакомое лицо и размашистая подпись внизу, а еще установлен кодовый замок – наверное, единственное нововведение с тех самых пятидесятых, когда дом был построен. Из грязного окна на втором этаже на меня смотрит хорошо знакомая мне, но заметно сдавшая пожилая соседка, которая все мое детство, в любую погоду, и в дождь, и в снег, сидела на своем наблюдательном посту на скамейке у подъезда. Набираю номер отца.

Он выходит, чтобы встретить меня и, странное дело, здесь, среди старых знакомых с детства стен, выглядит моложе, чем во время его визитов в мой город. Тем не менее, видеть его в этой обстановке запустения и одиночества мне больно.

В подъезде все такие же крашенные зеленой краской стены и два ряда покосившихся металлических почтовых ящиков, видевших лучшие времена. Под лестницей низенькая дверь в подвал, ужасно пугавшая меня в детстве, особенно после случая, когда там умер бездомный мужчина, забравшийся в подвал погреться. Тело обнаружили спустя неделю по чудовищному запаху, который разнесся по всему дому.

Но сразу после того, как мы переступаем порог квартиры номер четыре, такой знакомой и родной, тревога отпускает, и от вида родных давно не виденных мною стен меня накрывает чувство приятной грусти. Это, конечно, невозможно, но мне кажется, что коридор этой крошечной трешки послевоенной постройки стал еще теснее, как будто сжался. В зале все тот же стоявший тут со времен моего детства гарнитур из дивана и двух кресел, а на стенах бабушкины вышитые крестиком натюрморты с букетами сирени и роз. Между вышивками в рамках по центру портрет бабушки все в той же сирени – ее любимые цветы.

– Как доехала? Будешь чай? Я купил твой любимый, зеленый, – суетится папа, пропуская меня через полутемный тесный коридор в кухню.

– Спасибо, пап. Прости, что так давно не приезжала.

Чтобы сгладить неловкость встречи после долгой разлуки, папа пускается в воспоминания о том, как он отвозил меня на автовокзал, когда я училась в университете. Он всегда собирал мне целую сумку еды, как будто в большом городе нет продуктовых, и без стратегического запаса я, конечно, буду голодать до следующего приезда.

Моя тесная комнатка выглядит так, будто я шестнадцатилетняя все еще живу в ней – стеллаж с книгами, шкаф, пыльное зеркало с несколькими флакончиками Эйвон и Фаберлик перед ним, пара постеров с Бритни, (знала бы я тогда, что через пятнадцать лет ее танцы с ножами затмят почти все предыдущие заслуги) и узкая кроватка у дальней стены. Ложусь на застеленную постель с синтетическим наэлектризованным покрывалом, и мысли о прошлом семьи захватывают меня.

***

Мои родители познакомились на работе – мать тогда была в стадии расставания с отцом моей сестры, своим первым, гражданским, мужем. Мой отец был очарован молодой матерью-одиночкой с прелестной девочкой четырех лет, которая так и не стала ему дочерью, даже приемной, но между ними сложились теплые дружеские отношения. Его консервативные родители были в ужасе. Думаю, они сразу поняли, что за человек моя мать, но отец не желал замечать ничего, с ним она была тогда мягкой, женственной, уступчивой, любящей – в общем, противоположность моей бабушки по отцу, властной крупной женщины, которую боялись и на работе, и дома. Свадьбу сыграли через полгода. Мама была в длинном белом кружевном платье, сшитом на заказ – редкость для того времени и нашего маленького городка. Она была беременна мной, но на фото этого совсем не заметно, корсет затянули так, что, если кто-то из гостей и подозревал, что со свадьбой спешат не просто так, талия невесты не подтверждала эти догадки.

К сожалению, или к счастью, их брак не продлился слишком долго. Как и все нарциссы, мать не могла долго держать маску доброжелательности – с отцом она стала собой примерно через полгода после свадьбы. На людях они были отличной парой, одной из тех, кому завидовали и приводили в пример своим половинкам женатые, а одинокие надеялись когда-нибудь построить такие же отношения. Но дома… Дома был кошмар. Помню, в возрасте примерно пяти лет во время очередного их скандала в номере санатория у моря, где мы отдыхали вчетвером, я забралась на подоконник окна на четвертом этаже и сказала, что прыгну вниз, если они не прекратят. Мать стала кричать – видишь, что ты делаешь с ребенком! Но не подошла и не сняла меня, не успокоила, поэтому я вздохнула, слезла и поняла, что попытка шантажа провалилась. Тогда же я уяснила, что успокаиваться в любой тревожной ситуации мне придется самой, и положиться в жизни можно только на себя. Я не знаю, как выглядят здоровые отношения изнутри. Когда я делаю покупки в ближайшем гипермаркете по выходным, вижу пары в одинаковых помятых спортивных костюмах, заспанные и непричесанные, с тележками, полными покупок – бытовой химии, продуктов, и представляю, как они готовят из купленного ужин под уютный фильм, запивая вином, или вместе смотрят добрые фильмы по вечерам, но в воображении против воли все равно возникают не картины счастливой совместной жизни, а ощущение одиночества вдвоем, скандалов, холодного молчания и игнорирования друг друга.

Пока мой максимум – это отношения с женатым коллегой, Степаном, длящиеся около года. У нашей связи нет будущего, но видимо, даже я не могу прожить без небольшой дозы человеческого тепла и внимания.

***

Просыпаюсь довольно рано, но отец уже ушел на работу. За все тридцать пять лет, что он трудится в районной больнице терапевтом, думаю, он ни разу не опоздал. Ищу кофе, этот ежедневный ритуал просто необходим мне перед посещением отделения полиции и встречей со следователем по делу моей сестры. К своему большому разочарованию не нахожу даже растворимый, не говоря о зерновом, на кухне только травяные чаи и лекарственные сборы всех видов.

Прямо в пижаме выхожу во двор, по привычке ожидаю увидеть у подъезда соседок, но вспоминаю – почти всех давно похоронили, кроме той, со второго этажа, она и сейчас ведет наблюдение из-за грязных стекол. А немногочисленные новые жильцы больше не выходят посидеть в хорошую погоду и обменяться новостями. Только соседка из второго подъезда, тетя Лена, в цветастом халате и резиновых тапочках, поливает цветы из жестяной лейки и приветственно машет мне через палисадник. У тети Люды непростая судьба – двое детей от разных мужей, первого она родила очень рано, еще только-только закончив последний класс. Старшего, Колю, посадили по народной статье, был пойман с поличным, когда делал закладку в подъезде девятиэтажки на окраине города. Младший, Сережа, симпатичный парень двадцати шести лет, живет с ней, перебивается случайными шабашками и проигрывает те небольшие деньги, что удается раздобыть, делая ставки в букмекерской конторе онлайн. Но тетя Лена не унывает – мне удивительно, что даже сейчас в своем выцветшем халате в крупных цветах она лучится приветливой добротой и рада меня видеть, как будто я ей родная. Машу в ответ и вежливо, смущенно улыбаюсь.

– Ева! Приехала наконец! Жаль, что по такому поводу.

– Доброе утро, – отвечаю я, опуская глаза. – Как у вас дела? Как дети?

– Да потихоньку, Сережка мой вон на работу устроился, ночной сторож в школе, – с гордостью говорит тетя Лена.

– А Коле сколько еще? – чтобы поддержать разговор, интересуюсь я.

– Подали на УДО, может, следующий Новый год отметим всей семьей, – как всегда не теряя оптимизма, отвечает она.

Когда мои бабушка с дедушкой, молодые и полные надежд построить коммунизм на всей земле, заехали в только что построенный двухэтажный дом на шестнадцать квартир, одновременно с другими молодыми семьями, это был процветающий и быстро застраивающийся микрорайон. Жильцы этих улиц первыми в городе ощутили такие прелести цивилизации, как газовое отопление и теплое водоснабжение. Это были уже не бараки первых послевоенных лет, а настоящие квартиры с ванной, детской и общим залом-гостиной, в которой вечером собиралась вся семья перед черно-белым телевизором, чтобы посмотреть вечерние новости. Наверно, поэтому мой отец до сих пор не пропускает девятичасовой выпуск – он человек привычки. Сейчас окна этих домов грязные, а за пыльными занавесками на подоконниках расставлены чахлые цветы, жизнь в которых поддерживают такие же чахлые старики, доживающие здесь свою одинокую жизнь. За исключением тети Люды, жизнерадостность тут не в почете. В этом районе теперь всегда тихо, ни детских шумных игр, ни соседских посиделок у подъезда.

***

Отделение полиции там же, где и было до переименования, единственное, что изменилось – две буквы слова на табличке. Казенное учреждение с двумя елками по бокам от крыльца почти не выделяется на фоне общего пейзажа провинциального городка. Раньше я никогда не была внутри, и теперь почему-то чувствую себя преступницей, переступая порог.

Слишком сильно пахнущая духами и чересчур ярко накрашенная сотрудница в кабинке у входа больше показывает, чем объясняет мне, как найти кабинет следователя, которого направили сюда работать над делом моей сестры.

Когда я толкаю крашеную бежевой краской скрипучую деревянную дверь, мне навстречу из-за стола с доисторическим компьютером поднимается тот последний человек, кого я ожидала здесь увидеть.

– Ты? Что ты здесь делаешь? – не успев справиться с внезапным волнением, спрашиваю я.

– Хотел представиться лично, – улыбается он. – Вижу, ты удивлена. Я должен был позвонить и предупредить, прости. Меня назначили заниматься делом твоей сестры.

Артем – мой первый парень, школьная подростковая любовь. Несмотря на то, что передо мной сидит взрослый мужчина, на секунду за этими чертами мне видится мальчик шестнадцати лет, который проходил полгорода ночью пешком от своего дома в отдаленный район, чтобы оставить цветы, которые утром я находила на подоконнике. Вспоминается и крошечная уютная квартирка его родителей, его мама, которая всегда любила меня и передавала мне самое вкусное домашнее печенье каждый раз, когда мы шли на свидание в единственный в нашем городе старый советский кинотеатр со старыми неудобными креслами.

– Нет, ничего страшного. Просто не ожидала встретить тебя здесь, да еще и по такому поводу. Наверно, ты и сам понимаешь, я шокирована произошедшим. Приехала сразу, как смогла, – пытаясь скрыть смущение, я, как всегда в таких ситуациях, начинаю говорить много и быстро.

– Да, меня тоже направили сюда два дня назад, приехал вчера, вот выделили стол, – он обводит взглядом скромную обстановку кабинета. – Напарник на выезде, опять пьяная драка с поножовщиной в общаге. Не думал, что придется вернуться сюда по работе.

Он смотрит на меня, не скрывая любопытства. Наверно, я тоже сильно изменилась за те годы, что мы не виделись. Наконец, спохватившись, что не рассказал мне то, зачем я пришла сюда, он продолжает:

– Прежде, чем я расскажу то, зачем ты приехала, тебе лучше присесть, – Артем предлагает мне деревянный стул с потертой тканевой обивкой. – Как ты знаешь, в этом году очень жаркое лето, и пруд, да, тот самый, у выезда с южной стороны, ты, конечно, помнишь его… В общем, именно там мы ее и нашли. Олю. Точнее, то, что от нее осталось. Тело мы опознали по слепкам зубов, но придется сдать тест ДНК, хотя это уже формальность.

Я молчу, осознавая все жуткие подробности. Одно дело – смотреть тру крайм на видеохостинге, где мусолят самые кровавые подробности расчлененки, и совсем другое – когда все это твоя новая реальность, и речь идет о родной сестре, о которой ничего не было слышно уже пятнадцать лет. Меня мутит и сердце разгоняется все сильнее, но я пытаюсь сосредоточить внимание на чем-то реальном, чтобы не позволить себе упасть в липкий ужас панической атаки. Артем, конечно, замечает мое состояние и спрашивает:

– Ты в порядке?

– Да. Насколько это возможно в такой ситуации, – выдыхаю и невесело усмехаюсь я. – Но ты сказал, есть что-то еще.

– Дело в том, что… В общем, когда твоя сестра сбежала, ей было шестнадцать, так?

– Семнадцать с половиной, если быть точной, – поправляю я его.

– Я не уверен, стоит ли вываливать на тебя сразу все, – говорит он, видя мое состояние.

– Говори, мне нужно знать все. Худшее мы уже знаем, в живых ее больше нет, – говорю я. – Знаешь, глупо было надеяться, но я все равно ждала… Но пожалуйста, скажи, что хотел. Не скрывай ничего, я хочу знать все.

– На момент смерти ей ориентировочно от двадцати до двадцати пяти, – говорит он резко, на одном дыхании, как будто хочет быстрее выплюнуть из себя эти слова.

– Подожди, – я делаю над собой усилие, чтобы успокоиться, но кабинет, стол и сам Артем плывут перед моими глазами, – где тогда она была все эти годы?

– Мы не знаем. Возможно, она сбежала и вернулась, и по возвращении была убита. Мы рассматриваем и версию, что она пряталась у кого-то из местных. Но есть и другой вариант, о котором, конечно, не хочется говорить…

– Ты думаешь, она была похищена, и ее держали где-то восемь гребаных лет? – я почти перехожу на крик, отчаянно пытаясь не сорваться в истерику.

– Я пока ничего не утверждаю, но такой вариант возможен, – говорит Артем ровным голосом, очевидно, призванным меня успокоить.

– Но записка! Ты, конечно, знаешь о записке, она написала нам прощальное письмо в тот вечер!

– Как я и говорил, мы пока ничего не можем говорить однозначно, – отвечает он, одновременно наливая мне в пластиковый стаканчик ледяную воду из кулера.

Я тру виски и пытаюсь удержать дыхание ровным, не дать панической атаке захватить себя. Четыре предмета перед моими глазами – стол, стена с толстым слоем бежевой краски, блестящая хромом авторучка, грязная от жирных пальцев предыдущих владельцев компьютерная мышь. Три прикосновения – обивка стула, плотная ткань моих джинсов, волосы. Два запаха – пыльный запах старого кабинета, наполненного толстыми папками, аромат Gurelain Aqua Allegoria на моем запястье. Один вкус – я выпиваю стакан холодной воды, сразу весь, и меня немного отпускает.

Передохнув пару минут, я пытаюсь собрать разбегающиеся мысли в кучу. Все это время Артем пристально смотрит на меня, давая мне время переварить свалившуюся на меня информацию.

– Какой план? Что вы собираетесь делать с этой информацией? – наконец спрашиваю я, нарушая тишину.

– Мы возобновим расследование. Из райцентра даже обещали прислать помощь, если мы не справимся, более опытных, специалистов. Конечно, прошло столько лет, но в свете того, что найдено тело… Я ничего не могу тебе обещать, но будем работать.

Я сижу, вцепившись в тканевую обивку стула ногтями. Очередной приступ тревожных навязчивых мыслей заставляет меня поставить пластиковый стаканчик вровень с ручкой и компьютерной мышью. Я знаю, что это не так, но мой мозг говорит мне – единственный способ избежать страшных событий – поставить предметы идеально ровно. И я не могу противиться этому.

– Ты как? – с волнением спрашивает Артем. – Может, еще воды? Могу поставить чайник, есть кофе, правда, растворимый…

– Нет, спасибо. Если это все… – я чувствую отчаянное желание покинуть этот пыльный кабинет и вдохнуть немного свежего воздуха.

Он хотел проводить меня, но как только первое оцепенение спало, я выскочила из кабинета, едва успев попрощаться. Единственное мое желание после всего услышанного – сесть в машину и отгородиться от всего мира, остаться в одиночестве и уложить в голове все то, что на меня свалилось.

Все эти годы в глубине души я верила, что сестра просто уехала, и когда-нибудь она захочет вернуться, заново узнать меня, что мы снова будем близки. Теперь этой надежды больше нет.

Глава 2

Заворачиваю в знакомый район прямо за парком – респектабельный, если можно употребить это слово в отношении какой-либо части N – в большинстве двухэтажные частные домики с ухоженными двориками и прилегающими к ним огородами и садами в мини-формате. Здесь живет моя тетя по матери, Надя, с мужем Игорем и одиннадцатилетней дочерью Кристиной. Я не была у них несколько лет, но исправно отправляю подарки для девочки в ближайший к ним пункт выдачи заказов известного маркетплейса. Вот и знакомый мне дом из белого кирпича, крыльцо закрывает от вечернего солнца раскидистое абрикосовое дерево, по обеим сторонам от ступеней кусты цветущих пионов, стебли сгибаются под тяжестью больших ароматных бутонов – белых, розовых, цвета фуксии, а слева от дома – вольеры кроликов. Игорь держит их сколько я себя помню, в детстве я обожала смотреть, как шевелятся их пушистые носы, когда они жуют сено и морковь.

Тетя выходит встретить меня, и на ее лице та озаряющая все вокруг улыбка, от которой тепло на душе, и которой никогда не было у моей матери. Две сестры, Надежда и Нина, они совсем не были похожи друг на друга, хотя, в отличие от нас с Олей, у них общие оба родителя. Надя теплая, любящая мать, не стесняется открыто проявлять свои эмоции и всегда на стороне дочери, в то время как моя мать была холодной, нарциссичной, жестокой с нами и милой, доброй, любящей для коллег, друзей и дальних родственников.

С тетей ее муж, такой же добродушный и немного нелепый, как и она сама. Он старше жены на двенадцать лет и все время выдает фразы вроде: «Интересно девки пляшут!» или «Так, сказал бедняк, денег нет, а выпить хочется.», а еще заканчивает телефонные разговоры словами «добро» или «обнял».

Но все равно они смотрятся очень гармоничной парой. И даже сейчас будто специально оделись в тон друг другу – на нем синий спортивный костюм с лампасами, а на ней голубое домашнее платье с вышивкой на груди.